Концепция Шекспира в литературно-критическом творчестве Ю. Н. Говорухи-Отрока

поэтического перевода в контексте идейных концепций литературных журналов второй половины XIX века», . Для цитирования: Жаткин Д. Н., Сердечная В. В. Концепция Шекспира в литературно-критическом творчестве Ю. Н. Говорухи-Отрока // Проблемы исторической поэтики. 2025. Т. 23. № 1. С. 227–250. DOI: 10.15393/j9. art.2025.14602. EDN: LWVKYZ

Юрий Николаевич Говоруха-Отрок (1850–1896), недооценен ный критик и мыслитель конца XIX в., неслучайно стал одним из героев книги В. В. Розанова «Литературные изгнанни-ки»1. Проведя по политическому обвинению три года в одиночном заключении, а затем десять лет «на положении поднадзорного с видом на жительство вместо паспорта» [Иванова, 2012: 16], Говоруха-Отрок всю жизнь зарабатывал литературным трудом и оставил огромное, все еще не вполне упорядоченное наследие: кроме трех брошюр литературной критики, он автор более чем тысячи литературно-критических и культуроведческих статей2 в периодической печати.

Как бывший политический заключенный, он был вынужден печататься под псевдонимами [Захарова, 2021: 8]. Его архив утрачен [Иванова, 2012: 12]; распространенные сведения о его биографии (такие как учеба в Харьковском университете или жертвование родовым имением на нужды революционного движения) оказываются неточными [Иванова, 2012: 9–12]. Даже год и день рождения указывается в разных источниках вразнобой3: по наиболее вероятным данным, содержащимся в материалах следствия по «процессу 193-х», точная дата его рождения — 29 января 1850 г. [Иванова, 2012: 9].

Перейдя из стана «либералов» в лагерь славянофилов, Говоруха-Отрок оказался своим среди чужих во всех идеологических группировках и по понятным причинам, как ярый антиреволюционер, был забыт в советские годы.

Наследие Говорухи-Отрока, лишь эпизодически появлявшееся в печати в советское4 и позднесоветское время [Иванова, 1989], стали собирать в начале XXI в.: так, в Белгороде в 2005 г. вышел том его трудов, заявленный как начало собрания сочинений [Говорухо-Отрок, 2005]; спустя семь лет в санкт-петербургском издательстве «Росток» издан двухтомник, являющийся на данный момент наиболее представительным собранием его текстов, но далеко не исчерпывающий объем его публикаций [Говоруха-Отрок, 2012]; затем напечатан еще один сборник статей, преимущественно на темы православия5.

Научное осмысление публицистического и художественного творчества Говорухи-Отрока началось только в наши дни: в 2006 г. на его родине была проведена профильная конференция [Ю. Н. Говорухо-Отрок…], его наследие описывается как в статьях, так и в монографических и диссертационных исследованиях. Так, предметом изучения стали консервативная природа взглядов Говорухи-Отрока [Смолина] и динамика его революционных мнений [Кравцова, 2019b], аспекты биографии [Хатунцев] и истории семьи⁶, место художественного творчества автора в литературно-идеологических битвах эпохи [Прокопенко, 2006], особенности его христианског о мышления [Гончарова], [Прокопенко, 2007]

и философская природа литературной критики [Зверева], творческая самобытность его критического наследия на примере полемики с Вл. С. Соловьевым [Кравцова, 2019а], [Захарова, 2021, 2024] и Н. Н. Страховым [Мотовникова], [Дикарева]. Предметом исследования стала и литературная критика Говорухи-Отрока: опубликованы работы о его видении творчества М. Ю. Лермонтова [Телегина], В. М. Гаршина [Егоров], В. Г. Короленко [Кулакова].

Вместе с тем значительным объектом внимания Говорухи-Отрока, как литературного и театрального критика, являлось творчество Шекспира и особенности трактовки шекспировского наследия на театральных подмостках России; однако этот аспект до сих пор не стал предметом научной рефлексии7.

Шекспироведение Говорухи-Отрока — существенная часть его критического наследия, хотя он и остался исследователем, не реализовавшим многое из возможного; так, в частности, по замечанию В. В. Розанова, «необходимость писать еженедельно, крайнее утомление сил к месяцам летнего отдыха — все это год за годом отодвигало выполнение долго лелеянного им плана — написать полный и обширный разбор "Гамлета", любимейшего его произведения в европейской литературе»8.

Как писал Розанов о Говорухе-Отроке, «этот приземистый, темноволосый, типично русский человек — был сам Гамлет, точнее — та трансформация этого вековечного и универсального типа, которая для русской действительности была оттенена и обрисована такими верными и тонкими штрихами Тургене-вым»9; особенностью автора, также отмеченной Розановым, был «индивидуализм, эта еще гамлетовская черта»10. Теоретик народничества Н. К. Михайловский насмешливо называл героев рассказов Говорухи-Отрока «гамлетизированными поросятами»11, подчеркивая их нерешительность и вялость.

Несмотря на то, что мечта написать большой шекспи-роведческий труд не осуществилась, в наследии Говорухи-Отрока немало материалов, на основании которых можно воссоздать его уникальный взгляд на творчество английского драматурга. К ним прежде всего относятся статьи из газеты «Московские Ведомости», касающиеся «Гамлета», в частности, републикованные в двухтомнике 2012 г.12 Однако множество важных замечаний и наблюдений о Шекспире рассыпаны в статьях на другие темы, а также в газетных материалах, в которых Говоруха-Отрок выступал и как театральный критик13.

Подход Говорухи-Отрока к творчеству Шекспира обусловлен особенностями его духовного пути, его эстетическими и идеологическими представлениями: консервативной позицией, которую можно обозначить как «поздняя фаза славянофильства» [Иванова, 2012: 59], с его верой в праведность православного христианства, в особый путь русского духа, в чудо как таковое. Розанов отмечает, что мировоззренческой подоплекой работ Говорухи-Отрока было «некоторое ощущение вечности, в противоположность временному»14. Это утверждение вечных истин и вечных образов стало для него и принципом оценки творчества Шекспира.

Для мировоззрения Говорухи-Отрока, по точному выражению Е. В. Ивановой, был характерен «высокий христианский пессимизм»; познав, что мир лежит во тьме, упования он связывал только с самыми высокими ценностями [Иванова, 2012: 67]: «человек существует не для счастья <…> жизнь его есть подвиг страдания и искупления»15. Этот «высокий пессимизм» он увидит и в Шекспире.

В восприятии Говорухи-Отрока Шекспир — один из великих представителей мировой литературы, и даже не столько западной (которую в целом критик оценивал скептически), сколько всемирной. Имя Шекспира встречается у него в ряде перечней, чаще всего в сочетании с Пушкиным, Гоголем, Данте, Гете — этот «канон» литературы составляет для него некое единое целое истинного искусства.

Так, например, в книге «Последние произведения графа Толстого» (1890)16 он отмечает:

«И Пушкин, и Гоголь, и Шекспир, и Сервантес <…> одинаково все реалисты …» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 84].

Называя реалистами столь различных авторов, критик поясняет, что реалисты «воспроизводят жизнь в глубокой ее правде, то есть в образах своих показывают нам не то, что бывает , не то, что случается, а то, что пребывает , что есть, необходимо должно быть» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 84]. Как видим, автор воспринимает реализм не как миметическое отражение «случайных» состояний реальности, но как воссоздание ее бытийного содержания: настоящий реализм «верен не обыденной житейской действительности, а общему смыслу действительнос ти » [Говоруха -Отрок, 2012; т. 1: 85]¹⁷.

Говоруха-Отрок отмечает умение Шекспира (как и Гоголя) увидеть в реальности «то, что пребывает и должно быть необходимо» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 85], субстанцию реальности, которая обретает характеристики вневременности: Шекспир, «как и всякий великий художник, останавливает мгновение — и останавливает его навеки» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 85].

При этом важной чертой шекспировского творчества становится акцентировка народного взгляда, помогающего достичь точности писателю-историку:

«…изображение исторических лиц удавалось лишь тем художникам, которые проникались народным воззрением на эти лица — воззрением простодушных летописцев, хроникеров <…> в этом духе созданы гениальнейшие произведения Шекспира, Вальтер Скотта» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 674] ¹⁸ .

Вслед за Гегелем, который в своих лекциях по эстетике относил творения Шекспира к романтической форме искусства, то есть к творчеству духовному, христианской природы19, и предшествуя словам Н. К. Бокадорова, писавшего, что Шекспиром был изобретен христианский театр, «светлая радостная легенда»20, Говоруха-Отрок замечает:

«…Шекспиром была создана трагедия христианской эры, сме нившая трагедию античную…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1 : 88].

То есть им «была освобождена воля человеческая, скованная древним Роком », и «центр тяжести трагедии был перенесен в другое место <…> трагедия христианской эры имеет в основании своем борьбу духа человеческого с плотью — борьбу, очищающую этот дух ото всего условного, случайного, земного» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 88–89]. Пример Шекспира, в частности, является для Говорухи-Отрока основанием для суровой критики «Власти тьмы» Л. Н. Толстого, где для него « и драмы никакой нет », «все условно, временно, случайно» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 88, 92].

Говоруха-Отрок видит у Шекспира и грубости, однако они со временем становятся естественной добычей истории и забываются, в частности, исчезая из театральной практики:

«…грубые сцены, как, например, сцена вырывания глаз у Глостера, сами собой выпадают из созданий Шекспира…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 95].

По шекспировскому вопросу, будучи здесь солидарен с более поздними размышлениями Н. К. Бокадорова21, П. П. Гнедича22, С. Д. Кржижановского23 и Ю. И. Айхенвальда24, Говоруха-Отрок также не видит возможным и даже нужным искать точных биографических ответов, о чем пишет в критическом этюде «Очерки современной беллетристики. В. Г. Короленко» (1890–1893)25:

«В созданиях Шекспира мы не найдем черт для восстановления его "ежедневной" личности…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 149].

Однако при этом он уточняет, что понятие о личности автора мы получаем:

«…его поэтическая личность, преображенная личность со всею ясностью и полнотою отразилась в его созданиях» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 149], а преображенная личность — это «когда дух берет перевес над плотью» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 149]. Путь к выражению этой поэтической (а не биографической) составляющей личности и есть для Говорухи-Отрока стезя истинного художника:

«В созданиях Гомера, Шекспира, Пушкина мы почти вовсе не замечаем отражения их личности ежедневной, житейской, и вот почему на эти создания справедливо указывают как на недосягаемый образец объективного творчества…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 150].

Вновь объективным, или реальным, является надвременнóе и надличное.

Само отсутствие подробного описательного психологизма у Шекспира (в отличие от психологизма Достоевского и Толстого) Говоруха-Отрок считает достоинством, о чем рассуждает в 1893 г. в рецензии на «Рассказ неизвестного человека» А. П. Чехова26:

«…и Толстой, и Достоевский описывают состояние души, а не показывают его в самом действии, в самом изображении, как делают то, например, Пушкин и Шекспир» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 635].

Однако в статье «Драма Метерлинка» (1895)²⁷ Говоруха-Отрок, напротив, объединяет Шекспира и Толстого, отмечая, что «и Шекспир, и Толстой ничего не говорят нам о причинах самоубийства, но они поэзией и правдой изображения заставляют нас пережить весь душевный процесс несчастных самоубийц» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 776] — в отличие от рассуждающего Метерлинка («Тайны души»).

Говоруха-Отрок включает Шекспира в зону влияния католической идеи (противопоставленной православной):

«Католическая идея, которая все же есть идея христианская, хотя и искаженная, раскрывалась во всем великом, что создала Европа с самого начала своей истории <…> Она раскрылась в Данте и Сервантесе, <…> в Шекспире и Ньютоне…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 707] ²⁸ .

Без христианской идеи, то есть ощущения бессмертия и великой цели мироздания, идеи загробного суда и воздаяния, пишет критик, «нам непонятны сделаются образы Рафаэля <…>, Данта, Шекспира, Сервантеса» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 714]²⁹. Однако эта католическая идея, уже несшая в себе дисгармонию и неполноту [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 707], была отринута современностью вместе с исторической Европой, Европой «великих духовных подъемов, великой борьбы, Евро пой Шекспиро в и Дантов» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 717].

В статье «Нечто о современных европейских настроениях» (1891)30 Говоруха-Отрок замечает, что Шекспир играет особую роль в становлении идеологии Европы:

«Старая Европа имела свое "слово", произнесенное Шекспиром с новою силою, заключившее собою трагическую борьбу веры с скептицизмом» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 605], и это «старое слово» создало, по мнению критика, всю великую литературу Запада:

«Оно создало Дантов, Шекспиров, Сервантесов, <…> оно создало великих королей и великих подвижников — и вот <…> оно отвергнуто современной Европой» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 606].

Критик свидетельствует об упадке современной культуры, отошедшей от своего христианского истока.

Шекспир для Говорухи-Отрока есть один из носителей высокой скорби, присущей христианству как таковому: он говорит «о высоком воззрении христианского пессимизма, отразившемся в области поэзии в творениях Шекспира, в иных созданиях Пушкина» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 499]31. Высокий христианский пессимизм несет вдохновение:

«На крыльях <…> этого пессимизма они подымались в самые высшие области искусства, стремясь отыскать идеальное в реальном, бесконечное в конкретном, а в этом и заключается высшая задача искус ства» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 591] ³² .

Говоруха-Отрок вводит различие между этим высоким пессимизмом, который, видя зло, «не признает зло законом жизни и не верует в него», — и пессимизмом отчаяния, «с такою силой провозглашенным Байроном», без Бога, «отринутого новою Европой» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 500, 501]. Критик называет этот второй вид пессимизма философским, или трагическим, относя к его сторонникам Байрона, Шопенгауэра и Л. Н. Толстого [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 591]. Он также выделяет третий вид пессимизма, « ходячий пессимизм», или пессимизм толпы; такую характеристику он придает творчеству А. П. Чехова [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 591–592].

Виды пессимизма и схожи, и различны:

«Кто хоть сколько-нибудь изучал создания Шекспира, тот, конечно, согласится, что они проникнуты тем же глубоким философским пессимизмом, каким проникнуты и произведения Шопенгауэра, но вряд ли можно найти у Шекспира воззрение на человека как на механическую куклу, как на игрушку обстоятельств» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 708] ³³ .

Различие коренится в том, что у Шекспира, по мнению критика, как у глубоко христианского писателя, герои не лишены свободной воли, не являются жертвами обстоятельств — они сами вольны сделать выбор.

Пьесы Шекспира становятся для критика показательным примером в контексте массовой культуры: он опечален тем, что «толпу одинаково восхищают и "Гамлет" Шекспира, и — какая-нибудь трескучая мелодрама» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 562]34. Он делает вывод о том, что нечувствительный к поэзии человек смотрит на Шекспира, «как дикарь, который одинаково восхищается и блестящей побрякушкой, ничего не стоящей, и драгоценным алмазом» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 563]. Однако же Шекспир среди других может научить хорошему вкусу:

«…долго и упорно приходится очищать и образовывать свой вкус на произведениях великих поэтов, на произведениях Пушкина и Шекспира, Гёте и Шиллера…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 2: 234] ³⁵ .

«Гамлет» является центральным текстом Шекспира для Говорухи-Отрока. Он неоднократно цитирует его в статьях на самые разнообразные темы; так и не написав об этой трагедии Шекспира отдельной работы, критик оставил несколько статей, касающихся тематики «Гамлета» и образов главных героев36.

В этих статьях Говоруха-Отрок выстраивает систему критических оценок, отталкиваясь от чужих воззрений — в частности, от мнений Г. Брандеса37 и Н. А. Иванцова38, от распространившейся «точки зрения чистого эмпиризма и чистого утилитаризма», а также от неадекватных, по его мнению, театральных интерпретаций образа как «психопата» или «ничтожного, вульгарного, нервно-развинченного молодого человека» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 703, 704).

Загадка «Гамлета» как величайшего творения Шекспира для Говорухи-Отрока состоит не в глубине психологического анализа, не в трогательности или драматизме, но в том, что в этой трагедии «поставлены вековечные вопросы, вечно тревожащие человечество, тревожащие всех, и философов, и простых людей, — вопросы о жизни и смерти, о смысле мира и о смысле человеческого бытия» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 711]. К этим вопросам критик относит проблемы вековечной скорби, вечного зла, царящего в мире, «бремени жизни» и усталости от нее. Герой Шекспира задает только главные вопросы, они для него составляют «сущность его жизни», и он философ «всем своим существом» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 712]. Гамлет есть «философ в истинном и глубоком смысле этого слова. Загадка бытия для него не теоретическая задача, требующая разрешения, а вопрос жизни и смерти» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 694]39. При этом Гамлет не чужд житейской жизни и социальных связей: «у него есть друг Горацио <…>, он любит чистую и прекрасную девушку — Офелию» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 712].

Говоруха-Отрок видит в образе Гамлета важнейший конфликт, характерный для героя христианской драмы: борьбу скептицизма и веры; убрать из трагедии Шекспира этот важнейший конфликт — и «от нее остается лишь мелодрама» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 695]. Для Говорухи-Отрока Шекспир здесь соединяется с Достоевским:

«Гамлет — великий скептик, который не верит в свой собственный скептицизм и не хочет в него верить, скептик, принимающий Бога, но не принимающий Его мира», — и примечание автора: «Слова Ивана Карамазова» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 712].

Итак, вот квинтэссенция христианской трагедии для критика:

«Борьба глубокого, страдающего скептицизма с верой — вот в чем смысл великой трагедии, вот в чем заключается идея ее» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 712], остальное не более чем «художественный фон для этого главного» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 713]. Критик приходит к выводу, что глубокая вера Гамлета в конце концов побеждает в этой схватке [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 722].

Завязкой трагедии, то есть таким событием, «вследствие которого свободно развивается все действие и раскрывается вполне характер героя ее» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 694], Говоруха-Отрок называет явление привидения; и попытки материалистической трактовки трагедии, попытки сыграть ее «без привидения» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 704] видятся ему надругательством над Шекспиром. Привидение, отмечает критик, в трагедии «является необходимым и реальным лицом» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 719]. Монолог Гамлета проникнут не только «бесконечною <…> скорбью» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 698], но и «верой в бытие таинственных, нездешних миров» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 694]. И Гамлет, и Горацио « видят привидение и не сомневаются в его действительном бытии» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 719]; видение — тоже сторона веры.

Говоруха-Отрок возражает упрекам в бездеятельности Гамлета. Он пишет:

«Причина колебаний Гамлета не в недостатке мужества, не в рефлексии <…>, а в чуткой его совести» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 693], герой «не только не слаб волей, а являет собою образец высочайшего мужества» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 717]. Он отмечает, что герой «ни на одну минуту не сомневается в своей обязанности раскрыть преступление и наказать короля» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 716–717], удерживает его лишь «отсутствие полной уверенности в виновности короля» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 718]. И когда после постановки Гамлет обретает доказательство, то «действует быстро и решительно, не думая ни о каких практических соображениях» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 720].

Для Говорухи-Отрока герои Шекспира являют единство характера. Так, Гамлет, отмечает критик, «ни при каком угодно стечении обстоятельств не мог бы стать тираном», в отличие от Макбета, в душе которого «были все задатки тирана» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 708]. Так, Лир «является одним и тем же: благородным, справедливым, величавым и мудрым королем», и он «остается тем же самым до конца» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 709].

Отдельно Говоруха-Отрок говорит об Офелии. Он спорит со взглядом на нее как на героиню изменчивую и пустую, образную параллель Гертруде. Он видит в ней «девушку меланхолическую, задумчивую, сосредоточенную в самой себе, но искреннюю, полную доверия и потребности любить» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 700], однако в ней есть «нечто загадочное и неясное, что ставит Офелию на особое место» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 727]40 — по сравнению с Дездемоной и Джульеттой.

Говоруха-Отрок считает, что для Гамлета образ Офелии, «чистый и непорочный, становится между ним и «тяжкою борьбой его души»» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 699] и что «он не перестает любить ее ни на минуту» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 701], однако чувствуя тяжесть ответственности, «он уже не может и не смеет связывать ничью судьбу со своею, тем более судьбу любимой девушки» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 701]. И потому сцена с Офелией — «сцена безнадежного прощания» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 702], причем реплику про монастырь Говоруха-Отрок прочитывает совершенно в христианском духе, безо всякой иронии: Гамлет «хочет поставить между жизнию и ею, которую он любит, <…> святые стены монастыря» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 703].

Офелия же относится к Гамлету «как к бесконечно любимому, но безумному человеку» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 700]. Она становится орудием старших, когда идет к принцу по их совету, но, по мнению критика, делает это лишь из наивности:

«Бедная девушка уверена, что все они желают добра Гамлету <…> и что их цель, для его же пользы , открыть причину этого безумия» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 701].

И причину судьбы ее он видит в особенной чувствительности ее души:

«Она углублена в самое себя; она слагает в своем сердце все впечатления жизни и, не выдержав напора этих ужасающих впечатлений, сходит с ума» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 727].

Выходя в область оценки воздействия Шекспира на общество, Говоруха-Отрок высказывает мнение, позже развитое в статьях Ю. И. Айхенвальда и П. П. Гнедича, о необычайной русскости шекспировского гения и о влиянии гамлетизма на современность. Так, он пишет:

«Коснулось нас и веяние гигантского, страстного и беспокойного духа Шекспира. Нам близки его герои с их борьбой и страданиями, с их страстями и высоким примирением…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 314] ⁴¹ .

Он также отмечает, что Гамлет «столь родствен нашей, русской душе»:

«над нами долго властвовал этот мрачный и колоссальный образ Датского принца, — этот образ скептика, не верящего в свой скептицизм, высящийся над миром, и как бы освещенный зловещим заревом разгорающегося пожара, который, распространяясь в своем страшном стихийном стремлении по лицу Европы, испепелит все, что там было святого и великого…» [Говоруха-Отрок, 2012; т. 1: 520, 315].

Таким образом, Говоруха-Отрок в своих статьях представил образец христианской трактовки Шекспира. Он рассматривает его как «реалиста» — в авторской трактовке этого термина, как писателя, отражающего вечные и неизменные характеристики реальности, — то есть бытийные константы. Он утверждает, что Шекспир изобрел трагедию христианской эры: если в античности судьбу трагического героя определял Рок, то христианская трагедия являет конфликт скептицизма и веры, плоти и духа. Творчество Шекспира для критика исполнено высокого пессимизма, который способен дать вдохновение для поиска идеала; Говоруха-Отрок противопоставляет этому высокому христианскому пессимизму пессимизм отчаяния (Байрон, Шопенгауэр) и бытовой пессимизм (Чехов). Особенную роль в творчестве Шекспира для критика играет трагедия «Гамлет», с наибольшей силой воплотившая основной конфликт христианской драмы: борьбу глубокого скептицизма и глубокой веры. В контексте христианского прочтения трагедии Говоруха-Отрок настаивает на реальности явления привидения (как проявление чудесного); на том, что Гамлет вовсе не бездеятелен, но совестлив; на том, что принц искренне любит Офелию и посылает ее в монастырь, чтобы спастись от угроз мира; сама же Офелия, по мнению критика, — искренняя и тонкая натура, и ее сумасшествие обусловлено впечатлительностью ее души. Таким образом, в конце XIX в. Говоруха-Отрок создает в своих статьях оригинальную трактовку творчества Шекспира в контексте христианской критики.