Концепт «мягкая сила»: специфика интерпретации и задачи в современном политическом дискурсе

Истомина О. Б., Чиглинцев Я. Д. Концепт «мягкая сила»: специфика интерпретации и задачи в современном политическом дискурсе // Вестник Бурятского государственного университета. Философия. 2025. Вып. 3. С. 13–19.

Введение. В условиях нарастания социально-политической неустойчивости и агрессивности общения международных контактов, кризиса дипломатической службы политика «мягкой силы» обретает все большее значение. Очевидно, что культурные связи и устойчивые контакты в сферах искусства, науки, образования, спорта и т. д. по-прежнему, несмотря на вызовы обостряющихся внешнеполитических кризисов, имеют перспективы проецирования социального взаимодействия и интеграции социальных, культурных, экономических, политических капиталов.

Подходы к интерпретации концепта. Трансляция термина стала активной в конце 20-го столетия ввиду поиска новых ресурсов «смягчения» политической повестки, в которой, по мнению Дж. Ная, требуется переоценка ресурсов влияния [1, с. 178].

Значимость концепта в политическом дискурсе определяет вариативность трактовок и дефиниций, демонстрирующих разность подходов.

Силовой подход представлен в работах О. Ф. Русаковой, где обозначен данный концепт как способ властвования [2]. На наш взгляд, наблюдается взаимоисключение лексических значений: уместно ли употребление «властвовать» в контексте «мягкости» и «ненасильственности».

Влиятельный или инфлюентный подход нашел отражение в трудах С. В. Новосёлова. В рамках подхода рассматривается ключевая характеристика приверженности правительств современных государств, в т. ч. России, принимать более мягкие формы влияния, на которые в дальнейшем будет опираться доминирование субъектов «мягкой силы» [3, с. 128].

Технологический подход актуализирует техносферу в системе социальнополитической картины мира. Примеры влияния технологий на текущую повестку сегодня изобилуют. Принципы данного подхода раскрывает П. Б. Паршин [4], выделяет некое диалектическое сочетание в «мягкой силе» несиловых технологий с подчинением внешней среды собственным интересам субъекта. В качестве примера уместно привести культурную экспансию, становящуюся катализатором для переформатирования культурно-национальных ценностей объекта.

Раскрывая предмет коммуникативного подхода , стоит обозначить «мягкую силу» как метод результативной коммуникации, оказывающей воздействие путем внушения субъектом определённого образа мышления и поведения. Сторонником этого подхода является М. В. Харкевич. Его представления о концепте сводятся к первоочередности коммуникативных взаимоотношений между странами, в то время как материальная составляющая (как один из факторов благополучия страны, оказывающая воздействие) обладает меньшей значимостью [5, с. 23–24]. На наш взгляд, релевантно вспомнить практику Таиланда в кулинарной дипломатии, сертификации ресторанов по всему миру «Thai Select».

В рамках конструктивистского подхода доминируют идеи первоочередного положения в разработке сущности, определенных ценностей и идей, а также воздействия на разум целевой аудитории и формирование ее восприятия. Е. П. Панова пишет об объективности существования нашей реальности, объективном функционировании ее социальных структурных компонентов (всё есть результат социального конструирования, осуществленного с применением коммуникативного процесса) [6].

С 2013 г. в Российской Федерации концепция «мягкой силы» рассматривается как комплекс инструментов невоенной реализации внешней политики [7]. Инструментальный подход в понимании российской законодательной системы рассматривается как принятие комплекса мер, связанных с лоббированием и ведением информационной войны, в том числе применяя пропаганду [5]. На апрель 2025 г.

наиболее результативными усилиями российской дипломатии в недружественных странах, на наш взгляд, стоит обозначить опыт лобби России в Венгрии. Благосклонность венгерского премьера В. Орбана к нашей стране во много обусловлена статусом России как энергетической сверхдержавы, которая не имеет критического несогласия вести дела в Европе даже в условиях её враждебности. Силами наших специалистов из «Росатома» на Дунае достраивается жизненно важная для Венгрии АЭС «Пакш-2». Деятельность этой госкорпорации служит одним из мостов для перехода российского лобби в Будапеште в своего рода пророссийское лобби Венгрии в Европейском Союзе, характер которой можно определить исходя из систематической блокировки В. Орбаном пакетов европейских антироссийских санкций и защиты российской атомной энергетики в Европе. Кроме этого, разыгрываемая консервативно-традиционалистская карта российскими масс-медиа в зарубежном пространстве находит отклик и симпатию у право-ориентированных политических сил в Венгрии, Словакии, Румынии, Германии, Франции и других европейских государствах, которые начинают ощущать губительность чрезмерной глобалистской либеральной повестки, диктуемой европейским истеблишментом.

О. Г. Леонова в рамках ресурсного подхода делает вывод, что «мягкая сила» — это прежде всего фонд ресурсов страны гуманитарного характера, которые реализуются посредством имеющегося комплекса технологий [8]. Ресурсы страны хоть и являются неотъемлемой частью «мягкой силы», но не менее важную функцию играют технологии, позволяющие эти ресурсы использовать.

Вариативность подходов к определению концепта не отрицает единого семантического сегмента — «влияние». С точки зрения классического определения «мягкой силы» Дж. Наем предполагается влияние через привлекательность, однако в условиях геополитической конкуренции мы можем наблюдать двойственную природу данного феномена: помимо конструктивного влияния через привлечение возможны и деструктивные формы воздействия, включая политическую дискредитацию, деконструкцию ценностных установок объекта и гибридную агрессию.

Дискредитация ценностей объекта воздействия может быть включена в рамки концепта «мягкой силы» лишь условно, поскольку она базируется на стратегии минимизации или полного уничтожения привлекательных ресурсов объекта, отражающих его идентичность. Следовательно, такая форма коммуникации переходит в сферу «мягкого принуждения», сохраняя при этом коммуникативную природу влияния, но теряя аспекты добровольности, которые являются фундаментальными для определения «мягкой силы».

Задачи «мягкой силы» в современном политическом дискурсе. Взаимоотношения государств как субъектов на мировом политическом поле осуществляются в контексте международного взаимо- или противодействия. Реализация внешнеполитической деятельности государств связана с национальными интересами, которые дуалистичны в своей природе: во-первых, это внутреннее благополучие, во-вторых, внешняя безопасность. Внешнеполитическая активность государства не ограничивается политической и экономической стабилизацией в пределах своей национальной территории. Для формирования своего геополитического могущества государствам необходимо выстроить определённый образ на международной арене, а в будущем стать бенефициаром этого образа.

На наш взгляд, наиболее обобщенной задачей «мягкой силы» стоит обозначить содействие государству в осуществлении процесса достижения внешнеполитических целей без использования военной составляющей . Этот подход основан на использовании неконфронтационных методов и инструментов в ходе реализации воздействия на объекты «мягкой силы», а также на формировании имиджа субъекта, способствующего развитию позитивного отношения как со стороны иностранных государств, так и со стороны международной общественности. Однако упущение в данной интерпретации состоит в том, что результативность «мягкой силы» на международной арене прямо зависит от ее устойчивости внутри страны. Необходимо признать, что данный концепт следует воспринимать не только как экстерриториальное явление, но и как внутриполитическую технологию легитимации власти и ценностного порядка. Можно констатировать, что внутренняя достоверность ценности является необходимым условием ее внешней релевантности. Если государство декларирует определенные идеалы — будь то демократические принципы или коммунистические идеологемы, но при этом не реализует их в полной мере на государственном уровне, это порождает когнитивный диссонанс, который подрывает доверие как со стороны внутренней аудитории, так и международного сообщества. В этом случае транслируемая «привлекательность» государства становится неискренней, что ощутимо умаляет ее действенность.

Кроме того, «мягкую силу» можно и нужно подвергать анализу как инструмент политической борьбы внутри государственного пространства. Политические элиты, партии, движения и другие акторы активно используют коммуникационные стратегии, культурные символы и нарративы для формирования собственного имиджа, легитимизации своей повестки и дискредитации противоположных позиций. Это особенно актуально для поляризованного общества, где борьба за власть происходит не через принуждение, а через манипуляцию смыслами и ценностями. Недавнюю схватку «трампизма» и «байденизма» в США можно проанализировать в контексте предмета исследования. Обе стороны выступают в роли противоборствующих проектов «мягкой силы»: первый использует нарративы о «великом перезапуске», национальном суверенитете и возрождении «великой Америки», второй — о справедливости, равенстве и международной ответственности. Оба формулируют альтернативные мировоззренческие ориентиры, направленные на мобилизацию электората через эмоциональную и когнитивную вовлеченность, а не через рациональные аргументы или материальные стимулы.

В перечне задач «мягкой силы» приоритетными в условиях нарастания конфронтации являются вопросы позитивизации межстранового диалога для исключения угроз экзистенциального порядка. В арсенале концепта варианты взаимодействия на уровне социальных институтов экономики, образования, науки и культуры, туризма. Кроме того, Россия сохраняет и развивает дипломатические инструменты, демонстрируя значительное преимущество школы дипломатических отношений. О. В. Столетов расширяет спектр формами «результативных мероприятий, способствующих экономической интеграции и распространению инноваций» [9, с. 177].

Формы «мягкой силы». Анализируя концепт «мягкой силы» в современной международной практике, необходимо выделить важное различие между организованной и неорганизованной формами ее проявления. Данную дихотомию можно рассмотреть, скажем, в трех ключевых аспектах: целеполагание, временной фактор, внутренняя устойчивость субъекта.

Организованная «мягкая сила» в аспекте целеполагания характеризуется наличием конкретных внешнеполитических целей, которые формулируются на уровне государственной стратегии или политики влиятельных транснациональных институтов. Она предполагает системное планирование, координацию усилий различных государственных и негосударственных структур, направленных на достижение конкретного результата — будь то усиление привлекательности страны или заключение долгосрочных партнерских соглашений. Яркий пример организации «мягкой силы» — «Россотрудничество», где «мягкая сила» реализуется через образовательную экспансию, языковые курсы и культурные обмены, что последовательно укрепляет имидж Российской Федерации как центра знаний и инноваций.

Напротив, неорганизованная «мягкая сила» не имеет явно выраженного целеполагания и возникает спонтанно как побочный эффект других процессов, например, распространения массовой культуры, цифровой коммуникации или личного влияния публичных фигур. Ее эффективность зависит от случайных факторов и восприятия аудиторией, а потому она менее управляема и предсказуема. К такому типу можно отнести глобальный успех корейской поп-культуры, который изначально не был частью официальной стратегии Южной Кореи, но стал мощным ресурсом ее «мягкой силы» благодаря эмоциональному воздействию на молодежную аудиторию.

С точки зрения временного контекста организованная «мягкая сила», как правило, ориентирована на долгосрочные результаты, поскольку формирование положительного образа требует временных затрат. Напротив, неорганизованная «мягкая сила» часто действует в краткосрочной перспективе и имеет характер вирусного распространения.

Эффективность как организованной, так и неорганизованной «мягкой силы» напрямую зависит от состояния внутренней среды субъекта, использующего этот инструмент. В случае устойчивой внутренней среды, когда ценности, декларируемые государством, находят своё воплощение в реальных политических, социальных и экономических практиках, «мягкая сила» демонстрирует свою эффективность. В условиях неустойчивой внутренней среды, когда наблюдается разрыв между декларируемыми идеалами и их реализацией, даже хорошо организованные кампании «мягкой силы» могут вызывать скепсис и даже терять свою легитимность.

Неорганизованная «мягкая сила» в этом плане еще более уязвима, поскольку ее спонтанность и отсутствие связи с реальностью внутренней политики делают ее легко подверженной критике и дискредитации.

Заключение. В сложных социальных условиях «мягкая сила», без сомнения, есть потенциал и значимый элемент государственной стратегической программы. В его основе формы взаимодействия через социальные, культурные, научные, образовательные, творческие связи для налаживания полного взаимного диалога и решения задач межкультурного диалога.

В современных политических реалиях все более острым становится вопрос о ресурсности «мягкой силы». Ее потенциал возрастает в связи со снижением диалогового окна России на внешнеполитической арене и санкционного давления контрагентов. Концепции национальной безопасности и внешней политики направлены на развитие межгосударственного мирного конструктивного диалога.