Концепт производительной силы человека в онтологии труда раннеклассовых обществ

Говоря о раннеклассовых обществах, стоит сделать акцент на экономиках, почти всегда многоукладных, с преимущественным применением форм личной зависимости для комплектования рынка рабочей силы. Речь идет о трех основных укладах: во-первых, о занятости в рамках патриархального домохозяйства и общинных домохозяйств, появившихся в период перехода от мезолита к неолиту; во-вторых, о домашнем рабстве, активно применявшемся со времен неолита до XIX в. включительно; в-третьих, о массово-организованной подневольной рабочей силе, связанной с географически локализованными субъектами производительных сил.

Для начала обратимся к патриархальному укладу. К сожалению, сам этот термин имеет очень обширные и часто противоположные коннотации, а заменить его более общими отсылками к домохозяйству невозможно. Русскоязычному читателю он в основном знаком по классическим работам В.И. Ленина, таким как «Развитие капитализма в России» (1898) или «Детская болезнь левизны в коммунизме» (1920). Ленин фактически вывел «условного крестьянина», то есть мелкого общинного землевладельца, не зависящего от внешнего экономического управления, будь то помещик или заменяющий его чиновник, и приравнял его к патриархальному укладу. Исходя из этого, в советской, а затем и российской историографии сложилось устойчивое сопоставление патриархальности с мелким парцеллярным земледелием. Этот стереотип, сформированный историческим материализмом со времен «Краткого курса истории ВКП(б)», игнорировал одну важнейшую особенность ленинизма – крайнюю политическую конъюнктурность в хорошем смысле этого слова. Он при жизни Ленина не представлял собой академической «схоластики» и не претендовал на методическое пособие для студентов.

Патриархальный уклад стал предметом пристального внимания в русскоязычной историографии по крайней мере с середины XIX в. А.И. Герцен в 1851 г. выдвинул целый ряд характеристик, присущих патриархальному крестьянству, заложив основу для последующих толкований. Идеализируя «общинный славянский мир», он утверждал, что всем славянам присуща социально-трудовая поглощенность, но не государством, а именно малыми общинными коллективами (очень похожие рассуждения мы видим у К. Леви-Стросса столетие спустя уже применительно ко всем первобытным обществам). Земля как основная производительная сила принадлежала общине, а любые авторитарные тенденции сдерживались вечевой демократией1. Показательно, что историки того времени считали общинность этнической чертой, не отдавая себе отчета в том, что многие формы социальной организации были связаны со структурой производительных сил. Следуя методологическим установкам стратегии политизации патриархального уклада, А.И. Герцен заявлял, что надстраивающаяся над общиной и вопреки ей авторитарная машина монархического государства была связана с перенятием «византинизма»2. То есть, например, первые Романовы, подавившие множество бунтов, в основном защищающих интересы крестьянских и посадских низов, в революционно-демократической и народнической историографии являются антиподом общины, а не органической частью форм эксплуатации, присущих позднему абсолютистскому феодализму. Они надстраиваются над рационально организованным и выстроенным в интересах каждого крестьянина общинным миром как своеобразная «опухоль» над живым рационально устроенным организмом.

Выделение общины в качестве гаранта исторического прогресса имеет ценность только в контексте господствующих в ней представлений о свободном труде, подходы к которому левые силы искали со времен Ш. Фурье и Р. Оуэна. Данные этнографии, зафиксировавшие состояние крестьянской общины восточных славян на позднейшем этапе, незадолго до коллективизации, свидетельствуют о том, что в центре общинного дискурса находилась коллективная ответственность за поддержание жизнеспособного аграрного цикла, зависевшего от участия каждого крестьянина – временного владельца «полос» (пахотной земли) и пользователя кормовых и топливных угодий. Исходя из этой задачи, выстраивается культура аграрных праздников, привычек и повадок, передаваемых в устном художественном творчестве, этой логике отчасти повинуется церковь, включающая экологическую необходимость в проповедь своим прозелитам (Зеленин, 1991: 441). Община обращает пристальное внимание на локальную экологию, требующую известного развития коллективного экологического интеллекта: передел земли (происходящий примерно раз в 5–10 лет у русских крестьян начала XX в.) сам по себе требует бережного отношения к используемым для агрокультур почвам. Кроме того, сдержанный расход лесных ресурсов, экономия при сенокошении и дровозаготовках требовали иногда завышенных затрат труда (например, косьбы на труднодоступных болотах, вывоза дров издалека).

Такой тип коллективного экологического интеллекта был не характерен для первобытных людей неолитической эпохи, занимавшихся примерно тем же самым. Бытовавшее на Руси IX–XIII вв.

массовое подсечное земледелие, расходующее гигантское количество природных ресурсов и заметно сокращающее трудозатраты (Зеленин, 1991: 38), также относится к производственным практикам, демонстрирующим доклассовое отношение к природным и социальным ресурсам, где последние остаются в приоритете. Для перехода к трехполью и вообще к образу «классической» русской деревни XIX в. имеется очень веская причина – классовый характер общины, находящейся внутри феодальной системы землевладения, многократно ограничивающей доступные ей экономические ресурсы. Соответственно, представления о трудовой мотивации крестьянина были основаны на «византинизме» абсолютной монархии Романовых в такой же степени, как и любимые народниками общинные переделы. Патриархальный уклад как устойчивое экономическое явление может существовать только в среде классовых обществ с развитыми формами личной зависимости и отчуждения труда, а значит, копировать и принимать после адаптации отдельные формы принуждения, характерные для них. Даже наиболее активные сторонники противопоставления русской крестьянской общины административному аппарату империи отмечали, что общинные старосты нередко становились деспотами, хотя и сдерживались сходом1, в известной мере копируя в микромасштабе монархическую власть.

Абсолютное противопоставление патриархального уклада порядкам самодержавия и присущим ему формам классового неравенства в начале XX в. уступает место критике общины через социальное расслоение, происходящее в ней. Именно на этой основе построены теоретические выкладки дореволюционных противников общины, от большевиков до казенных либералов, таких как П. Столыпин. Там, где господствует частная инициатива, облеченная в форму противопоставления (позитивного или негативного) богатых крестьян бедняцко-середняцкой массе, любые восхищения общиной отступают в пользу констатации ее нежизнеспособности, однако даже такой подход признает имманентность противостояния первобытных по форме общин государству.

Данная тема наводит на более общий вопрос о народной самоорганизации в докапиталистических обществах, не отвечающей интересам самих самоорганизующихся сообществ. Говоря о последующих двух укладах, основанных на личной зависимости, стоит подчеркнуть вывод исследователя государствообразования Л. Гринина: политическая власть по мере усиления своих контролирующих возможностей вмешивалась в постоянно возрастающее количество видов деятельности, детерминируя трудовое поведение своих подданных все более конкретно. Это подразумевало использование трудовых традиций в пользу имущих классов в равной степени, как и их пресечение (Раннее государство…, 2006: 124). Традиционализм, активно используемый в качестве риторического приема идеологией консерватизма в Новое время, был, несомненно, попыткой защитить традиции, прошедшие этатистскую перековку и не противостоящие рациональности, транслирующейся правящим классом.

Домашнее рабство, возникшее во времена первобытности, достигает пика в рабовладельческих и феодальных обществах. Оно основано на использовании подневольной рабочей силы в интересах обеспечения домохозяйства, включая зачастую весьма обширное ремесленное производство товаров внутреннего потребления, обеспечивающее высокий социальный статус и классовую валидность выгодополучателей. И. Валлерстайн отмечал, что домохозяйство в отношении всех своих членов, в том числе рабов и других лично зависимых людей, является важнейшим источником идентичности (Валлерстайн, 2018: 127). Гомогенность жизненных представлений любых членов домохозяйства представляется крайне важным для поддержания его жизнеспособности. Поэтому оно является одним из основных источников социально-психологической и идеологической обработки личности.

Коренное отличие домашнего раба от членов патриархальной семьи, также лично зависимых от старшего мужчины в домохозяйстве, состоит в тех долговых обязательствах, которые накладываются на него в связи с инородным происхождением. Боярин Матвей Башкин в XVI в. возмущался отсутствием веских причин для удержания холопов. Апеллируя к Евангелию, он освободил собственных дворовых холопов и за эту немыслимую по тем временам оплошность был назван безумным и сослан в монастырь2. Ему парировали бояре-современники, и их ключевым аргументом был генетический: холопы – потомки провинившихся и опустившихся людей, ибо якобы всегда принимали ярмо рабства добровольно. На Руси X–XVI вв. их называли «подлым людом», старательно доказывая каждому общиннику, что положение раба базируется на его проступках и испорченности. Долг предков, месть за преступления – это идеологический корень домашнего рабства, часто сопровождавшегося этническим угнетением побежденных. Он, как и патриархальная община, в значительной степени распространяется и на угнетаемые группы, в противном случае эти идеи не принесли бы никакой пользы, ограничиваясь самоудовлетворением угнетателей.

Некоторым исключением являются идеологии домашнего рабства эпохи Просвещения и распространения научного знания, просуществовавшие в ряде мест до Второй мировой войны. Ярким примером этого экономического подуклада в истории Нового времени является Япония эпохи Мэйдзи и последующих императоров вплоть до 1945 г. Кокка синто, или государственный синтоизм, служил своеобразным духовным производителем идеологии лояльности. Он открыто оправдывал существование подневольных слуг, применяющихся в домохозяйстве или подвергающихся сексуальной эксплуатации. Аналогичные явления были нормой для Цинской империи вплоть до ее окончательного падения в 1911–1912 гг.: бедность служила естественной причиной рабства, с ее помощью от сложных теологических коннотаций просто отказались – достаточной оказалась констатация «превратностей судьбы» нищих неудачников1.

Идеологические мотивы позитивных наук использовали многочисленные латиноамериканские диктатуры XIX – начала XX вв., чтобы подвести под личную зависимость биоэссенциалист-скую антропологическую базу. Научное объяснение домашнего рабства стало ответом на радикальные идеи Просвещения XVIII в. и особенно теорию естественного права, утверждавшую врожденное гражданское состояние. Даже несмотря на запрет домашнего рабства, принятый большинством европейских стран до середины XIX в., содержание подневольных слуг во многих местах, особенно на Балканах, имело место еще на протяжении нескольких десятилетий.

В связи с вышесказанным обратимся к идеологии, поддерживающей использование массовой подневольной рабочей силы, имеющей применение и в настоящее время. Источники, касающиеся идеологии массового трудового рабства, очень обильны, но они почти всегда связаны с историческими периодами интенсивного рабовладения, такими как эллинизм и поздняя Античность (например, (История крестьянства в Европе…, 1985)), черное рабство в XVI–XVIII вв. и особенно XIX в. В такой избирательности существенную роль играют обыденные представления и эстетическая привлекательность исследовательского материала: огромные плантации, надсмотрщики, каменоломни, хозяева «десятков тысяч голов», кровавые акции устрашения подневольных. Однако рабство отнюдь не всегда базировалось на брутализме и грубой силе, его многотысячелетняя устойчивость свидетельствует о высокой роли идеологических, а иногда и экономических мотиваций, с помощью которых рабы усваивали правила лояльности даже в своем заранее ущемленном положении.

В данной статье ограничимся лишь некоторыми показательными примерами. Начнем с plebs rustica как массового сословия римского Запада III‒V вв. н. э. Первоначальное положение этого сословия было образцовым с точки зрения экономической рациональности античных гражданско-храмовых общин: во-первых, они работали на собственной земле, избегая крайне унизительного по античным меркам найма к хозяевам; во-вторых, несмотря на бедность и принадлежность к низшему плебейству, начиная со времен императора Каракаллы (нач. III в. н. э.), имели права римского гражданства, частично защищавшие их от посягательств земельных магнатов. Но именно эта античная замена «среднего класса», которой восхищались римские классики эпохи республики вроде Катона, оказалась важнейшим источником пополнения поземельных рабов (колонов) и впоследствии крепостного крестьянства. Имперское государство, охваченное постоянными гражданскими и оборонительными войнами, прибегало к ресурсу plebs rustica в различных обстоятельствах: массовые мобилизации в войска, сбор дополнительных налогов на конкретные нужды, наконец, выселение с целью помещения на землях союзных германских племен и т. п. Это разрушало класс свободных земледельцев с невероятно большой скоростью.

Патронат со стороны богатейших и знатнейших, с которого начинался путь к личной зависимости, давал им недолговременное, но резкое, позволяющее решить текущие задачи выживания домохозяйства, сокращение налогов и трудовых повинностей. Патрониций в условиях распада античной мир-системы оказался для многих настоящим спасением от максимизированной эксплуатации, проводимой находящимся в состоянии жесточайшего кризиса имперским государством (История крестьянства…, 1985: 78–81). Обращение в лично зависимых земледельцев, как бы это парадоксально ни было, составляло для многих античных общинников рациональное и правильное экономическое поведение, в то время как античный патриотизм, требующий известной жертвенности во имя гражданско-храмовой общины, терял всякую реальную почву, становясь тяжелой неоправданной обузой. Однако краткосрочная выгода оборачивалась сначала сменой получателя прибавочного продукта, а потом и двойным, частно-государственным налоговым гнетом.

Стоит подчеркнуть, что допустимость перехода в личную зависимость, характерную для многих представителей позднеантичной и раннесредневековой бедноты, перестававшей стыдиться собственного патрониция, была мировоззренчески революционна, и сразу получила одобрение от частных земельных магнатов или богатейших горожан. Именно в рамках этого процесса разрушалась онтология труда автаркичного, самодостаточного свободного земледельца (Буренков, 2017: 39), столь характерная для античной мир-системы. Еще одним ярчайшим примером поддержки личной зависимости снизу является отношение общинных (в том числе русских) крестьян Нового времени к проектам реформ по отмене крепостной зависимости.

В революционно-демократических кругах начала XIX в. безраздельно господствовала теория естественного права, популяризированная несколько десятилетий назад Французской революцией и последующей борьбой народов Латинской Америки против испано-португальских колониальных администраций. Она, в частности, подразумевала врожденность права на личную свободу . П.И. Пестель, один из самых радикальных декабристов Южного общества, планировавший проекты освобождения собственных крестьян, был поражен, узнав, что прекращение личной зависимости от помещика при сохранении за ним всех прав на землю является худшим из возможных вариантов, и общинники его домена предпочли бы оставаться лично зависимыми, чем безземельными. При этом в окончательной программе конституционно-монархического Северного общества образца 1825 г. значилось именно безземельное освобождение (Никандров, Галактионов, 1989: 211). И такое отношение к зависимости не было беспричинным: депривация угодий являлась самой жесткой формой «раскрестьянивания», ибо немедленно превращала мелких хозяев, пусть и лично зависимых, в кабальных батраков и арендаторов, степень эксплуатации которых могла повыситься и действительно повышалась, например, в пореформенной России. Крестьяновед А.В. Чаянов, пользуясь материалами нескольких хронометрических наблюдений рубежа XIX–XX вв., выявил, что рабочий день в крестьянском хозяйстве, достигая пика в 9,5 часов в период уборки урожая и посевной кампании, в среднем варьировался от 2 до 6 часов (Чаянов, 1989: 237), в то же время рабочая смена на промышленных предприятиях длительностью менее 10 часов в сутки была тогда огромной редкостью и вплоть до революции 1917 г. не сокращалась. К сожалению, вплоть до нынешнего момента количество рабочего времени, присваиваемого выгодополучателями, зачастую превосходит рабочее время лично зависимых крестьян. Таким образом, личная зависимость больших групп населения, связанных сословными перегородками, неоднократно имела эффективное идеологическое применение, выходя за рамки представлений правящего класса, но при этом оставаясь выгодной именно ему.

В контексте онтологии труда следует особо отметить фактор всеобщности идеологии: остаться не задетым господствующими представлениями об обыденной рациональности в трудовой деятельности невозможно. Системы, поддерживающие «социальную гармонию» на основе систематического угнетения работника и накопления прибавочного продукта в руках немногих, имеют свойство находить оправдание и представляться рациональными самым разным людям вне зависимости от положения в социальной иерархии. В этом и состоит их главная сила. В книге «Рассуждение о добровольном рабстве», написанной Э. де Ла Боэси еще в XVI в., сказано: «Когда же люди теряют свободу, будучи обмануты, то часто виной обмана оказываются не другие, а они сами» (Ла Боэси, 1962: 17). В онтологии труда докапиталистических обществ как нигде более заметно не только противостояние владельцев рабочей силы и лично зависимого населения, но и та самодовлеющая идеологическая модель, на основе которой эти общества остаются устойчивыми в течение тысячелетий интенсификации и присвоения труда большинства населения, остающегося конечным плательщиком в системе народного хозяйства.

Статус труда в идеологической системе конкретной эпохи раннеклассовых обществ базировался, во-первых, на умении представителей правящего класса представить происходящие в их интересах изменения как всеобще выгодные (в том же духе можно говорить и о гораздо более позднем рыночном либерализме); во-вторых, на господствующем технологическом укладе, организация которого во многом определяется способами адаптации работников к устанавливаемым правящим классом формам присвоения.

Находясь в неразрывном единстве, практика труда лично зависимых работников и принятая ими социальная идеология сосуществовали в контексте повышения и стабилизации управляемости и контролируемости социальных процессов. Онтология труда докапиталистических обществ целиком базировалась на представлениях о допустимости, а иногда приемлемости и желательности личной зависимости. Члены патриархальных родов и крестьянских общин ясно осознавали себя как составную часть управляемого старостами, старейшинами и отцами сообщества, считая последнее единственно возможной формой организации локальной производственно-экологической среды. Домашние рабы, перенимая идеи долга перед хозяевами, были в основном уверены в необходимости подчинения господствующим условиям, перенося на них собственные представления о космическом порядке. Наконец, массовая лично зависимая рабочая сила находила как обыденные, так и религиозно-идеологические причины своего положения, обнаруживая местами даже выгодность повиновения господам.

Вышеуказанные феномены скрепляли архаичные общества, позволяя им без значительных изменений существовать на протяжении длительного времени. И это отнюдь не значило, что формы присвоения этих обществ отвечали задачам гарантированного выживания самих лично зависимых работников. Естественно, ни о каком «лучшем из возможных миров при данном уровне развития производительных сил» говорить не приходится: лояльность масс обеспечивалась преимущественно технологиями приспособления к порядкам, установленным эксплуатирующим их меньшинством.

В то же время более четкое понимание механизмов формирования личной зависимости в доиндустриальную эпоху имеет вполне практическое применение на современном социологическом и социально-философском материале. Черты «рентного общества», в том числе в развитых странах, возрождают древние системы господства и подчинения, включая патриархат, лишение гражданских прав и преследование за идентичность, не одобряемую государственной идеологией, кастовые установки о «природной предрасположенности» правящего класса к своей социальной миссии. При этом они имеют известную популярность в массах, являясь эффективным средством принуждения к социальной реакции. Выявление идеологических корней личной зависимости является непременным условием контрреставрации , обеспечения функционирования уже достигнутых человечеством правовых, экономических и политических гарантий личной свободы.