Конфигурации социального присутствия в культурно-исторической ретроспективе

Полисемия общегуманитарного понятия «автор» неизменно требует от исследователя предварительных уточнений (даже у латинского «auctor» выявлено не менее десяти значений, среди которых «основатель», «писатель», «вдохновитель», «знаток» и т. д. [8, с. 114]). Более того, отдельного пояснения требуют контекстуальные факторы. Возьмем для примера одну из возможных интерпретаций понятия вкупе с контекстуальной обусловленностью, имплицитно обозначенной в одной из энциклопедических статей: «Его считают наиболее вероятным автором анонимного сочинения…» [7, с. 261]. «Автор» здесь выступает субъектом творческого процесса. Если же мы помещаем автора в социокультурный контекст, подобная фраза становится противоречивой: произведение может быть или авторским, или анонимным. «Автор анонимного произведения» – оксюморон.

Подобные контекстуальные коллизии интенсифицируют споры о жизни и смерти автора. Какой автор умер? Какой жив? Манифистируемая Р. Бартом смерть произошла в текстуальном пространстве – была констатирована утрата единого источника смыслообразования [4]. Но даже у Р. Барта мы не встречаем отрицания всей семантической полноты авторства. Иными словами, даже в самой радикальной постструктуралистской критике сохраняется пространство для концептуализации автора и авторства. Так, в работе 1963 года «Две критики» Р. Барт писал: «Связь между автором и его произведением, конечно, существует (кто станет это отрицать? Произведение ведь не падает с неба; одна лишь позитивистская критика до сих пор еще верит в Музу), но это не мозаичное соотношение, возникающее как сумма

частных, рассыпанных там и сям «глубинных» сходств, а, напротив, отношение между автором как целым и произведением как целым» [3, с. 266].

Среди наиболее актуальных контекстов осмысления фигуры автора выделяется контекст биографический. Именно он позволяет увидеть в авторе смысловой узел личного и внеличного. Книги серии «ЖЗЛ», как и иные биографические произведения, пользуются в настоящее время особой популярностью у читателей. Об этом свидетельствует регулярное премирование биографических сочинений (о Л. Н. Толстом, Л. Н. Гумилеве, В. П. Катаеве, В. В. Розанове и других) в рамках «Большой книги». Фигура писателя стала инструментом постижения культуры и истории через уникальную биографическую навигацию и персональную карту смыслов: читатель получает проводника, актуализирующего эпоху, открывающего к ней эмоциональный доступ.

Автор-человек, биографически данный автор, антропологически данный автор – это не синтез авторской функции с человеческим содержанием, а единая и непреходящая фигура европейской культуры. Имя автора-человека – не только часть структуры классификации текстов, но и мнемонический якорь, оператор культуры, упорядочивающий смыслы, тексты и контексты.

Авторство как социокультурное явление имеет значительные пересечения с семантикой «творчества», но добавляет к ней реалистические и эмпирические акценты [5 с. 84]. Безусловно, понятия «автор» и «творец» могут быть использованы синонимично – семантическое богатство «автора», как было показано выше, дает ключ ко многим дискурсивным полям. И тем не менее, говоря об «авторе», мы реже имеем в виду суверенную и единоличную субъективность творца (творчества) и гораздо чаще – диалог, взаимодействие: автор и издатель, автор и читатель, автор и время. И наконец, автор и правовая реальность, автор как субъект правовых интеракций в рамках авторского права. В этом состоит основное диалектическое напряжение фигуры автора. Если «творец» замкнут на творчестве, то «автор» открыт для внелич-ной событийности.

Социальное лицо автора – это не временная маска, а один из аспектов авторского бытия. Произведение становится фактом социальной реальности постольку, поскольку оно ориентировано на Других, откликается в Других и признается Другими. Признается и сам автор-человек, что гарантирует ему публичный социально-творческий статус. Именно авторская социальность порождает важнейшие установки и явления, обрамляющие авторские фигуру в истории и современности – авторская слава, авторская ответственность [10], авторское одиночество, авторский жест, самопрезентационные стратегии и так далее.

Обратимся к культурно-исторической ретроспективе, чтобы проследить динамику авторской социальности через ее условия, метаморфозы и смены режимов публичности.

В какую эпоху конституируется социальное лицо автора? Ответ на этот вопрос требует обращения к проблеме рождения авторского начала, уже рассмотренной нами в свете концепта осознанного авторства [11]. Едва ли можно говорить об авторской социальности без индивидуальной творческой рефлексии. Стадия дорефлективного традиционализма, характиризовавшая, по мнению, С. С. Аверинцева, древние словесные культуры за пределами античного мира [2], не дает нам почвы для анализа феномена авторства в институциональной полноте. Тем не менее мы можем говорить об особой обращенности библейского (ветхозаветного) слова, имеющего в виду еврейский народ как коллективный субъект. Можно говорить говорить об участии автора в нациестроительстве уже в ветхозаветные времена (создание нарративов об общей судьбе, общем Законе). Хотя здесь же можно заметить, что учреждение религиозно-этнической общины (народ Божий) не является прямым или косвенным проявлением авторской воли. Напротив, автор выступает проводником Божественного установления. Автор здесь не самостоятельный актор социального преобразования, а исполнитель посреднической функции, медиатор, агент традиции.

Говоря об иных древних культурах, мы также вынуждены сохранять осторожность в утверждениях о социальной субъектности автора. Зато мы можем говорить о социальной принадлежности. К примеру, о социальной принадлежности древнеегипетских авторов к единой корпорации писцов [13].

В античной Греции на культурноисторическую сцену выходит целый ряд явлений, оформляющих социальное бытие автора. Именно в Античности авторская фигура начинает проявляется на фоне социума: появляется тип непонятого гения, «гения среди толпы», обозначающий как авторский вызов, так и вечный диалог, вписанный в социальную реальность. Даже аутизация (уход Гераклита) в античной культуре становится выразительным социальным жестом (жестом превосходства и осуждения), порождая новую социальную роль мудреца-одиночки.

Общество становится для автора агоном, полем политической и художественной борьбы, в которой слово обретает вес публичного поступка. Слово Сократа (феномен устного авторства рассмотрен в отдельной публикации [12]) было взвешено на весах социального согласия, обнажив противоречия внутри афинского социального организма.

Слава, как главная и универсальная ценность всей эллинской культуры [9, с. 282], стала основной целью авторского творчества. Заметим, слава, особое общественное признание. не давалась свыше, а завоевывалась в рамках горизонтальных коммуникаций. Здесь мы находим не вертикальную структуру (каковой была структура трансляции Истины через авторитетное лицо в иных древних культурах), а сетевую плоскость равных субъектов, производящих славу как продукт коллективного одобрения.

Лично-именной способ кодирования продуктов культуры (укоренившаяся еще в архаическую эпоху практика фиксации авторского имени) является ключевым дости- жением греков на пути формирования авторского начала в качестве культурной константы. Безусловно, авторские имена встречаются и в других древних культурах, но ни в одной из них имя не становилось открытым репутационным капиталом. Именно у греков имя перестало быть присвоенной авторитетной меткой, указывающей на особое значение текста [1, с. 21], став инструментом самосо-зидания. Вместо штампа неприкосновенности – знак социального присутствия.

Роль личного авторского имени (как и роль самого автора) рифмуется здесь с иными социокультурными и политическими достижениями греков. Как греческий законодатель не получает законы от богов, не диктует или транслирует норму, а убеждает равных, так и автор текста, лишенный авторитетного статуса и божественной санкции, говорит от своего, «человеческого», имени, вступая в горизонтальные конкурентные отношения с иными авторскими голосами.

О конкурентных отношения следует сказать особо. Агональный дух древнегреческой культуры, нашедший выражение в политической жизни, войне и спорте, безусловно, имел место и в сфере словесного творчества. Можно вспомнить как заочные авторские противостояния (Гесиод – Гомер, Аристофан – Еврипид и так далее), так и регулярные очные состязания драматургов и лириков, ставшие нормой литературного процесса в классической Греции. Всякое лидерство в древнегреческом социокультурном пространстве проходило проверку, и каждый акт признания был актом длящегося агона.

Отметим, что между политикой, законодательством, риторикой и поэтикой в классической Греции нет непроницаемой границы (само понятие авторства с полным правом может быть применено к автору законодательной инициативы). Основные модусы эллинского социального бытия организованы вокруг признания и непризнания (осуждения) перед лицом равных.

Таким образом, авторство обнаруживает структурную параллель с социальным поряд-

ком: принципы организации полисной жизни – состязательность, публичность, гражданственность, горизонтальная легитимация – воспроизводятся во всем строе авторского существования.

Римская культура, унаследовавшая от Греции жанровую систему, мифологию, интеллектуальный инструментарий и даже греческий язык (как язык интеллектуального творчества), унаследовала и архитектонику авторского присутствия в социокультурной реальности. Социальность римского автора, как и социальность автора греческого, не вызывает сомнений. Сохранился и был развит лично-именной способ кодирования достижений культуры, нашедший выражение в практике цитирования (не последнюю роль здесь сыграл римский юридический комплекс [18]). Еще одно существенное сходство состоит в том, что римский автор, как и греческий, был ориентирован на прижизненную славу. Приведем слова Цицерона: «Почет питает искусства, слава воспламеняет всякого к занятию ими» [20, с. 385].

Отличие конфигурации авторского присутствия мы находим там, где горизонталь равных сменяется вертикалью патроната и имперской иерархии. Но и это отличие не может быть признано радикальным, ведь стать автором в Риме можно было без рода, без патроната и даже без гражданства – вспомним пример устного авторства вольноотпущенника Эпиктета, одного из виднейших представителей римского стоицизма.

Средневековая логика авторского социального присутствия, как и средневековый режим словесности, являют крайнюю оппозицию античной модели. Сильное авторское начало было отменено новой культурной и социальной парадигмой. Термины «сильное авторское начало», «слабое авторское начало» не были концептуализированы в академической литературе об авторе и тем не менее их использование (к примеру, у Д. С. Лихачева [14, с. 9]) демонстрирует эвристическую емкость. Они остаются достаточно открытыми, чтобы вмещать культурно-исторические ва- риации, но при этом удерживают проблемное поле. Слабое авторское начало Средних веков – это в том числе иная авторская социальность, социальность, довлеющая над индивидуальными творческими амбициями. Если в Античности социальность определяла авторские притязания (новаторство, победа в агоне, прижизненная и вневременная слава), то в Средние века она же стала сетью обязательств, препятствующих индивидуальному авторскому жесту. Античный текст был посланием одного ко многим, средневековый же текст, как правило, был трудом многих (общим делом), соборностью голосов. Однажды созданный текст становился пространством для неузнанной творческой инициативы со стороны переписчиков и комментаторов. Этот режим причастности к тексту устраняет автора как лицо, презентующее творение обществу на правах владельца. Более того, текст, как правило, вообще не требует открытого презентирования в условиях циркуляция в замкнутой группе (монастырь, университет).

Комментатор осмысляет, компилятор организует – все участники творческого процесса средневекового текстуального производства могли бы претендовать на признание своей сотворческой роли в иных социокультурных реалиях, однако эстос коллективного труда, обусловленный монашескими этическими константами, сделал авторизацию в античном смысле практически невозможной. Текст принадлежал традиции (вспомним средневековую псевдоэпиграфическую практику – подпись чужим авторитетным именем), Церкви, Богу и только в редких случаях (к примеру, в случае автобиографического наследия П. Абеляра) мы находим частное, индивидуальное послание, выделяющее авторское «я» из социальной, социальнотворческой среды.

Не будет преувеличением сказать, что сама социальность ренессансного поэта и мыслителя – важнейший маркер различения Средневековья и Возрождения в индивидуально-творческом измерении.

L

К примеру, по социальности, явленной в творческом наследии Данте, мы определяем его как ренессансного автора. Данте – не переписчик, не служитель, не выразитель традиции (традиционного взгляда). Он – центр уникальной творческой реальности, взирающий на социум, оценивающий его со стороны четко обозначенной авторской самости.

Историки ренессансной авторской социальности следует искать в изменившихся условиях интеллектуальной жизни. Монастыри и университеты, составляющие основу средневековой интеллектуальной инфраструктуры, утратили исключительное положение в процессах текстуального производства. Развитие книгопечатания, меценатство, формирование светской публики и рост городских центров – все эти явления, детерминирующие новый интеллектуальный пейзаж Ренессанса, оказали влияние на оформление новой авторской социальности. С помощью печатной книги автор приобрел новые возможности обращения к неизвестному читателю – публике, не связанной с автором корпоративными узами. Кроме того, печатная книга определила новые условия функционирования авторского имени, получившего значение актуального символического капитала. Вместе с этим изменилась экономика авторства: и книгоиздатели, и меценаты (Медичи, Сфорца, Эсте), определяя новые формы зависимости, освободили автора от прежних, институционально-корпоративных. Формирование светской читающей публики (купец, чиновник, городской обыватель) определило наличие общественного мнения как фактора авторской деятельности. Общественная репутация и слава впервые с античных времен вошли в фактологию социально-творческой активности.

Рост городских центров породил новую горизонталь общения – свободную коммуникацию интеллектуалов нового типа (наиболее известный пример такой коммуникации являет сообщество, сложившееся во Флорентийской Платоновской академии). Свободное общение ренессансных интеллектуалов соответствует более свободному в сравнении со Средними веками перемещению между городскими центрами.

Только в ренессансном городе, по мнению А. Ф. Лосева, «образовалась социальноисторическая почва для крупного, сильного и независимого человека, который не будучи связан ни с чем другим, утверждал себя стихийно, а будучи единственным и окончательным создателем своего собственного продукта, утверждал себя еще и артистически. <…> Именно в городах с их свободными и независимыми мастерами и мастерскими зародилось представление о некоем абстрактном и идеальном человеке, ни от чего не зависимом и всегда свободомыслящем» [15, с. 625]. Свобода мысли, свобода чувственного восприятия, свобода самопрезентации – все эти свободы во многом являются плодом полифонии городской жизни.

Говоря о степени ренессансной свободы, стоит упомянуть и ролевую пластичность. Л. М. Баткин констатировал, что итальянский гуманист стремился «проявить себя в широком наборе социальных ролей и преуспеть в них настолько, насколько позволяют собственная одаренность, энергия и случай» [6, с. 28]. Множественность ролей и статусов автора доказывает, что социальность перестала быть судьбой, став полем возможностей: профессионал интеллектуального труда, носитель нового авторского этоса, не вписан в общество пассивно – он инсценирует собственную социальность.

При этом не стоит абсолютизировать экономическую и институциональную автономию автора. На протяжении всего Нового времени выдающиеся творцы, интеллектуалы, учителя нации существовали в амбивалентной позиции двойной легитимации – со стороны власти и общества. В эпоху Возрождения Л. да Винчи служит у Сфорца и Франциска I, Рафаэль – у римского папы. В эпоху Просвещения Ж.-Б. Расин и Н. Буало – придворные историографы, Ж.-Б. Мольер – придворный драматург.

Двойная легитимация – не эпизод, а устойчивый механизм социального бы- тия автора, прослеживаемый от Ренессанса до XX века. С одной стороны, успех у публики (составление общественного мнения, имя на книжном рынке), с другой стороны – валидизация и патронаж официальных институций (от королевского двора до Союза писателей СССР). Безусловно, эти два полиса инвариантны. Однако они ни в коем случае не могут считаться универсальными для каждого отдельного случая индивидуального авторского становления. Тем не менее они представляют собой явные структурные константы, позволяющее наблюдать социокультурную динамику авторства.

Пограничное положение между властью и обществом наделяет автора Нового времени социальной функцией медиатора. Если древний автор-авторитет, будучи посредником между Богом и человеком, транслировал знание «сверху вниз», то новоевропейский автор, как правило, транслирует смыслы «снизу вверх». Автор остается социальным переводчиком, обеспечивающим вертикальную циркуляцию смыслов на протяжении всей эпохи модерна.

Преобразование, осмысление и активное выражение общественных запросов, ожиданий предполагает еще одну легитимацию – внутреннюю, выраженную в глубоком сознании собственной авторской власти и нравственной правоты. Наиболее репрезентативным примером внутренней легитимации является фигура Л. Н. Толстого. Обращение Л. Н. Толстого к императорской особе со словами «любезный брат» [19, с. 184] демонстрирует радикальный отказ от иерархической дистанции. Источником толстовского права здесь выступает харизматический авторской ресурс. В этом жесте кристаллизуется суть внутренней легитимации: автор учреждает свое место в социокультуре, сам определяет дистанции и предъявляет требования от имени истины.

Особый режим авторства и особый порядок легитимации возникает в рамках огосударствленной культуры. Литераторы, получившие от И. В. Сталина статус инженеров че- ловеческих душ, встроились в производственную логику советского проекта. Специфика советского авторства заключается в субординации всех типов легитимации. Легитимация «снизу», сохранив свое значение, приобрела институционализированные формы: народное одобрение перестало быть стихийным процессом, будучи интегрировано в механизмы государственного регулирования литературы. Таким образом, в советских условиях легитимации «сверху» и «снизу» образовывали иерархическую связку. Реальный читательский спрос мог расходиться с официальными оценками; латентные формы народного признания (рукописи, самиздат, устное обсуждение), функционируя на периферии, амортизировали последствия монополии на печатное слово.

Несмотря на кардинальное изменение внешних рамок литературного процесса, представление о социальной миссии автора было унаследовано советской эпохой от XIX столетия, в котором литература утвердила себя в качестве формы общественного служения, а писатель примерил на себя роль «учителя жизни», ответственного за нравственное состояние народа. Продолжая рефлексии «реального» направления, К. М. Симонова в статье «Несколько слов о чувстве ответственности» называет советского литератора пилотом, ответственным «за духовную жизнь людей, которых он взял с собой в рейс». Как для пилота профессиональная задача с ее важностью и риском утверждает его идентичность, так и для автора социальная миссия становится не внешним ограничением, а конституирующим основанием авторского «я» [17, с. 329].

Социальность современного автора в России и за рубежом имеет иные основания. Этос авторского долженствования не утрачен, так как потребность в осмыслении социальной реальности не исчезла, и автор, даже не декларируя социальную миссию явно, оказывается вовлечен в процессы социальной рефлексии уже в силу самого институционального статуса литературы. Однако теперь авторская социальность эксплициру- ется не столько через традиционные формы художественного или публицистического высказывания, сколько через медийную са-мопрезентацию и постоянное присутствие в информационном поле. При этом исключительная социокультурная роль авторского высказывания, авторского «суда» над действи-тельностью/эпохой, была утрачена в результате радикальной демократизации публичного высказывания. Блогер, ведущий телепередачи, музыкант, режиссер и даже стендап-комик – представители всех публичных профессий – сегодня говорят и пишут на социальные темы с не меньшей, а иногда и большей аудиторной эффективностью, чем писатель или публицист. И все же, будучи лишь одним из участников публичного диалога, автор остается фигурой, чье высказывание потенциально обладает большей семантической глубиной. С этим связана имплицитно предполагаемая мера авторской ответственности: от автора ожидают, что его высказывание – не спонтанная реакция, а результат внутренней интеллектуальной работы. Этот кредит доверия обеспечен авторитетом литературы, ее способности к смыслопорождению.

Подводя итог рассмотрению социальности автора в культурно-исторической ретроспективе, можно утверждать, что авторская фигура никогда не была ограничена эстетическим содержанием. Автор неизменно выступал в качестве социального лица, субъекта публичного присутствия, объекта общественных ожиданий, носителя определенного (созвучного или не созвучного эпохе) авторского этоса. Менялись институциональные рамки, трансформировались механизмы легитимации, смещались акценты во взаимодействии с властью и обществом, при этом сама укорененность авторства в социальном измерении оставалось константой. От сакрального образа творца в архаических культурах через просветительскую миссию и пророческий пафос до плюралистической, медийно насыщенной социальности XXI века автор сохранил двойственную природу.

Диалектического ядро автора – это перманентное напряжение между двумя полюсами: стремлением к автономному творчеству и неизбежной вовлеченностью в социальные отношения. Когда творческое «я» поглощается социальностью, редуцируется само авторское начало; пример такой социальности мы наблюдаем в средневековых практиках текстуального творчества. Когда же творческое «я» безраздельно доминирует над социальным, авторство утрачивает диалогичность: автор из творца превращается в нарцисса, смотрящегося в текст, как в зеркало.

К. Маркс определил человека как совокупность общественных отношений [15, с. 3]. Мы оставляем за скобками идеологическую нагруженность этой формулы и принимаем ее в качестве исследовательской оптики, позволяющей увидеть один из аспектов человеческого бытия. В этой оптике об авторе можно сказать, что он есть совокупность отношений – с другими авторами, государством, обществом, с каждым отдельным читателем. Но диалектика авторства требует удержания и другой стороны: автор есть также то, что выходит за пределы этих отношений. Автор – это одновременно и продукт социальных связей, и их возможный преобразователь, и точка, в которой социальное встречается с экзистенциальным.