Континуальность общенародного русского языка: диалекты - социолекты - городская речь - региолекты

Не счесть высказываний об отмирании традиционной народной культуры и русских диалектов. Уже почти сотню лет об этом настойчиво твердят различные специалисты, но еще больше журналисты, писатели и прочие лица, «разбирающиеся во всем». Изменение социальных условий жизни народа, все возрастающая урбанизация, исчезновение деревень, в которых сохранялись диалектная речь и народная культура, усиленное медиадавление столичного и городского образа жизни – все это, безусловно, сказывается на народной речи и проявлениях культуры в небольших населенных пунктах. Диалектная речь, как и язык в целом, всегда будет изменяться, утрачивать старые и приобретать новые черты, но никогда не умрет, не исчезнет, пока существует живой язык. Прекрасно об этом сказала известный российский этнолингвист и лингво-географ Татьяна Ивановна Вендина: «Континуальность диалектов, наличие междиалектных контактов – все это факторы, которые препятствуют их исчезновению. <…> можно надеяться, что пока будет жива традиционная духовная культура, до тех пор будут существовать и диалекты» [8, с. 438].

Появление в деревенском быту новых предметов, явлений, понятий неизбежно влечет за собой возникновение их народных номинаций. Несколько лет назад с замечательным российским диалектологом Риммой Ивановной Кудряшовой (1946–2015), возглавляющей Волгоградскую этнолингвистическую школу после кончины ее основателя Леонида Михайловича Орлова (1912–2001), мы собирали в казачьих станицах и хуторах материал для нового издания нашего «Словаря донских говоров Волгоградской области». В это время из города в сельские палисадники проникла мода на выращивание декоративной клещевины, отличающейся быстрым ростом и красивыми листьями. Ее декоративность отмечалась в работах ботаников, которые считали, что распространение клещевины в садах приведет «к украшению окружающей среды» [16, с. 92]. Поскольку ранее это растение отсутствовало в казачьей садовой культуре, как, впрочем, редко встречался и его технический вариант, выращиваемый как сельхозкультура, возникла необходимость в его наименовании. В одном из хуторов нам хозяйка сада сообщила, что в саду у нее растет пальмочка . Действительно, декоративная клещевина внешне несколько похожа на пальму, что подметили многие садоводы: на многих садоводческих сайтах упоминается об этом сходстве, она именуется северной пальмой [17].

Вооруженные этими знаниями, мы отправились в станицу Сергиевскую Даниловского района, где обратили внимание казачки на растущую в ее саду пальмочку . «Какая пальмочка? – услышали мы в ответ. – Это же райское

дерево». С этим значением фитоним вошел в наш словарь [36, с. 138]. Первоначально мы предполагали, что это название тоже возникло недавно в народной речи на основании переносного значения прилагательного райский ‘прекрасный, доставляющий радость, удовольствие’ [5, с. 1084]. Однако изучение источников показало, что перед нами интердиалектизм, зафиксированный с иным значением еще в начале XVIII в.

Этот фитоним впервые фиксируется в «Словаре Академии Российской». Известно, что работа над этим словарем началась еще в 1783 г., при этом использовались материалы более ранних записей (1735–1743 и 1771– 1783 гг.) [3]. Следовательно, уже в первой половине XVIII в. название было известно в России, однако его употребление было локально ограничено. В пятом томе этого словаря дана статья РАЙ, или РАЙСКОЕ ДЕРЕВО: «Populi nigrae variettas. Дерево, род осокори, но весьма толстое, высокорослое и прямое, бывающее до 10 сажен в высоту, многочисленные и прямые его ветви дают ему вид пирамидальной, листья в нем во всем подобны осокорным, но несколько мельче, и цвет темнее, да и состав дерева плотнее осокореваго. Ростет весьма скоро и в 12 лет достигает своего совершенства: его можно употреблять в строение, на пиление досок и прочие поделка; ростет в Таврической области» [35, с. 65].

Эту же лексему мы обнаруживаем в словаре Владимира Ивановича Даля (1801–1872). Лексикограф отмечает, что рай-деревом или райским деревом называется «алтайская, душистая осокорь, пахучий тополь, Populus lau-rifolia», в Курской губернии – сирень, а также желтинник – скумпия или сумах. Значение ‘клещевина’ стоит четвертым без указания места записи слова [11, с. 50].

Слово рай-дерево со значением ‘клещевина’ записал в ряде хуторов на Дону Алексей Василькович Миртов (1886–1966): в юртах станиц Цимлянской, Раздорской-на-Дону, Кочетовской и др. [25, с. 270]. Однако цитаты в статье вызывают сомнения в точности дефиниции: из сборника песен Александра Михайловича Листопадова (1873–1949) и Сергея Яковлевича Арефина (1879–?), опубликованного в 1911 г. [23, с. 85], эксцерпированы контексты: Садилася черная галушка на рай-дерево, галка сохлая. Да садилася эта галач-ка на рай-дерево высокая [25, с. 270]. Видимо, в первом случае следует поставить запятую перед сохлая, слово галка является песенной вставкой, поскольку в статье сохлый контекст выглядит так: Садилась черная галушка на рай-дерево сохлая [25, с. 303]. В обоих примерах отмечен закономерный диалектный переход среднего рода в женский. Следовательно, речь идет о дереве, а не о клещевине, на которую вряд ли могла сесть галка.

Эта же цитата вошла в «Словарь русских народных говоров» как иллюстрация к значению ‘клещевина’ [38, с. 448]. Там же приведен и более соответствующий семантике контекст из «Большого толкового словаря донского казачества»: У райскава дерива, как фасолина, семички, листы бальшыии, парезаныи [4, с. 448]. Пример записан в станице Казанской, расположенной в Верхнедонском районе Ростовской области по соседству с Волгоградской областью. Верхнедонской округ области Войска Донского был образован в 1918 г. из частей Усть-Медведицкого, Донецкого и Хопёрского округов. В нем были распространены в основном медведицкие говоры донской группы южнорусского наречия [30, с. 86–91], как и в станице Сергиевской.

На Дону, Кубани, Украине широко распространено название пирамидального тополя раина , возникшее путем универбации из словосочетания райское дерево . Благодаря тому, что эта лексема встречается в повести Льва Николаевича Толстого «Казаки», она зафиксирована без помет (сказался авторитет писателя) в словарях русского литературного языка, включая последние издания [5, с. 1084; 12, с. 54]. Однако диалектологи ощутили локальную закрепленность слова и включили его в «Словарь русских народных говоров» с указанием на широту распространения интердиалектизма: Терек, Ставрополье, Дон, Кубань, Волгоградская, Воронежская, Саратовская области, Урал [38, с. 83]. Наличие интердиалектизмов свидетельствует о континуальности русских диалектов, отсутствии резких переходов от одного говора и наречия к другому, постоянном обмене лингвальными фактами между разными территориями расселения русского народа.

К диалектной непрерывности примыкает континуум речи жителей разных городов, которая обладает единством и специфическими чертами в каждом населенном пункте, прежде всего на лексическом уровне и в ономастике. Впервые в отечественном языкознании на необходимость изучения речи города обратил внимание Борис Александрович Ларин (1893–1964). Еще в мае 1926 г. он выступил с докладом на эту тему на секции общего языковедения Научно-исследовательского института сравнительного изучения языков и литератур Запада и Востока, а зимой того же года

«с некоторыми изменениями» повторил его на секции изучения художественной речи Государственного института истории искусств, созданного еще в 1912 г., но продолжавшего свою деятельность при советской власти благодаря обращению тогдашнего директора института Валентина Платоновича Зубова (1884– 1969) за поддержкой к наркому просвещения Анатолию Васильевичу Луначарскому (1875– 1933) [32]. В 1928 г. по распоряжению председателя отдела словесных искусств Государственного института истории искусств Виктора Максимовича Жирмунского (1891–1971) под редакцией профессора Льва Владимировича Щербы (1880–1944) был опубликован 3-й выпуск сборника «Русская речь. Новая серия», в который вошла статья Б.А. Ларина «О лингвистическом изучении города». Ученый писал: «Мы запоздали с научной разработкой языкового быта города, да и нигде до сих пор она не производилась широко и систематически. Были только разрозненные попытки регистрации и описания отдельных жаргонов, в значительной части эти описания не подымались над уровнем любительских коллекций и ли справочников. Научная традиция в этой области еще не сложилась. Но и тот малый опыт, который накопился, позволяет ожидать значительных результатов от упорядочений и коллективной работы над этими материалами» [21, с. 61].

В том же году Борис Александрович публикует в первом выпуске журнала «Известия Ленинградского государственного педагогического института им. А.И. Герцена» обширную статью «К лингвистической характеристике города (Несколько предпосылок)». Автор обращает внимание на то, что в русской лингвистике «мало материалов и почти нет исследований по всем – кроме литературного – “говорам города”», и констатирует: «Таким образом, ясно, что именно отсутствие в научной традиции “диалектологии города” обусловливает и явно ощутимую задержку разработки культурно-исторических вопросов языковедения и отсутствие систематических работ по социальной лингвистике» [19, с. 176–177].

Наконец, в том же 1928 г. в майско-июньском номере харьковского журнала «Черво-ний шлях (Красный путь)» Б.А. Ларин публикует статью на украинском языке «Мовний по-бут мiста (Языковой быт города)», в которой полемизирует с известным французским лингвистом Антуаном Мейе (1866–1936) по поводу состояния белорусского и украинского языков [20, с. 191] и делает социолингвистический вывод о необходимости «полиглотии» в жиз- ни Киева: «Чем больше укрепляется и распространяется использование украинского языка в Киеве и в других больших городах Украины, тем скорее и выразительнее будет осознаваться там общая потребность владеть двумя языками. Без этого невозможно активное участие в общественной жизни этой страны. Но невозможен и полный отказ от русского языка» [19, с. 198].

Однако в это же время уже начинало набирать силу «новое учение о языке» Николая Яковлевича Марра (1864–1934), затем последовали репрессии в отношении противников марризма, поэтому ни сам Борис Александрович, ни его ученики не имели возможности продолжить изучение городской речи, обратились к другим аспектам лингвистического анализа. Фактически только в конце ХХ в. идеи Б.А. Ларина были реализованы в Санкт-Петербурге лингвофилософом и лингвоэтно-логом Владимиром Викторовичем Колесовым (1934–2019) [18] и в начале XXI в. в Москве социолингвистом Владимиром Ивановичем Беликовым [2].

Наличие диалектно-городского общенародного континуума является обязательным признаком коммуникативного пространства живого языка. Язык существует как континуальное явление как по горизонтали с отсутствием четких границ между разными наречиями, говорами, сленгом и речью жителей разных больших и малых городов, так и по вертикали с плавными переходами между разными стилистическими пластами, с наличием оксюморонного понятия литературное просторечье, помет обл., нар.-разг., нар.-поэт. в словарях [4, с. 20; 12, с. 16] и т. п.

В конце прошлого века известный специалист по славянской диалектологии Людмила Эдуардовна Калнынь (1926–2021) писала: «Русские диалекты функционируют в гомогенной среде и контактируют с литературным языком через школу, средства массовой информации, через общение с лицами, репрезентирующими литературный язык. Принято считать, что в таких условиях диалектоносители переходят на литературный язык, а диалекты нивелируются. Этот тезис принимается как бы априорно, поскольку он не всегда подтверждался изучением реального процесса влияния литературного языка на русские диалекты» [15, с. 115]. Исследовательница призывает изучать диалект «как полноценный языковой идиом, исключив дифференциальный подход в анализе его структуры» [Там же, с. 124].

Пытаясь понять процессы преобразования диалектной речи, определить изменения, про- исходящие в ней, ученые начинают вводить новые термины для описания современного состояния идиома. Одним из них стал термин региолект, который получил известность в российской лингвистике благодаря трудам петербургского ученого Александра Сергеевича Герда (1936–2016). Впервые термин ре-гиолект употребил в своей статье в 1991 г. петербургский диалектолог Валентин Иванович Трубинский (1927–2010). Под ним он понимал новые достаточно крупные территориально-системные образования, не повторяющие классического диалектного членения русского языка [41, с. 157]. Автор анализирует избирательность наследования региолектом диалектных черт [41].

А.С. Герд уточнил дефиницию региолек-та как особой формы устной речи, «в которой уже утрачены многие архаические черты диалекта и развились новые особенности. Это форма, с одной стороны, не достигшая еще статуса стандартного литературного языка, а с другой – в силу наличия многих ареально варьирующихся черт, не совпадающая полностью с городским просторечием». Он выстраивает триаду диалект – региолект – просторечие и отмечает: «Выделение региолек-та постулирует факт наличия особого языкового состояния, которое оказывается едва ли не основной формой устно-речевого общения больших групп этноса на определенной территории» [9, с. 23–24]. Активный полевой диалектолог, с 1955 г. многократно участвующий в экспедициях в различные регионы России, составитель и редактор диалектных словарей [34; 37], А.С. Герд считает, что «диалекты не умирают, а трансформируются в региолек-ты» [9, с. 24], однако не устанавливает связи между русскими диалектными зонами, группами и региолектами, не определяет границ отдельных региолектов.

Термин региолект подхватили многочисленные последователи и, как часто это бывает с новомодными понятиями в наше время постмодернизма в языкознании, наполнили его неопределенным содержанием, девальвировали его. Появились исследования курского регио-лекта [42; 43], в которых его особенностями объявляются неофициальная микротонимия, язык малых жанров фольклора, некий общий звуковой колорит толпы, но при этом автор четко заявляет: «Кажется, что в речи коренных курян кодовых слов нет, как нет и курского варианта русской речи» [43, с. 8]. Следовательно, четких лингвистических показателей, отделяющих народную речь жителей Курской области от речи людей, живущих в соседних областях, нет; складывающийся на базе говоров Курско-Орловской группы русских народных говоров [33, с. 262–263] идиом не обладает на фонетико-интонационном, грамматическом, деривационном, лексико-семантическом уровнях релевантными признаками, дающими возможность выделить его в качестве самостоятельного.

Несколько статей подготовлено о дальневосточном региолекте, который, по мнению автора, распространен на территории всего Дальневосточного федерального округа [27– 29]. Обнаружено небольшое количество употребляемых только в пределах региона слов ( сопка, японка, чифанить и др.), часть из них функционирует только в коммуникации с китайцами. При этом ряд из включенных в регио-лект лексем зафиксированы в словарях русского литературного языка ( женьшень, фанза и др. [5, с. 303, 1416]), на региональном уровне могут отличаться разве что частотой употребления. Кроме этих насчитывающих чуть более десятка лексем, микротопонимов и некоторых нарочито употребляемых китаизмов, других лингвальных особенностей в этом «региолек-те» не обнаруживается.

В недавно защищенной в Великом Новгороде диссертации М.С. Тейкин также выделяет особый дальневосточный региолект [32, с. 41], а далее говорит о самостоятельных северо-восточном, приамурском и приморском региолектах русского языка [40, с. 43], тем самым, похоже, самим автором существование единого дальневосточного региолекта ставится под сомнение. Ранее А.П. Майоров выделял самостоятельный забайкальский региолект, а дальневосточный назвал амурским [24, с. 52].

В Дальневосточный федеральный округ входят 11 субъектов: республики Бурятия, Са-ха-Якутия, Забайкальский, Камчатский, Приморский и Хабаровский края, Амурская, Магаданская, Сахалинская области, Еврейская автономная область, Чукотский автономный округ [31]. Вряд ли стоит ожидать, что на всей этой огромной территории существует некий единый региолект.

Итак, убедительных лингвальных проявлений у отмеченных выше идиомов, именуемых региолектами, нет, а выделение их только на основе географического параметра не представляется достаточным. Стремление увязать понятие региолекта с территорией, использовать в качестве основы его выделения географический принцип еще дальше уводит термин в сторону нечеткости, расплывчатости дефиниции, невозможности проследить реальную жизнь идиома.

По мнению Т.В. Жеребило, «от территориального диалекта региолект отличается тем, что распространен на более обширной территории – в группе некрупных городов, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга» [13, с. 300]. Где располагаются эти города, каковы особенности распространенного в них идиома, как они соотносятся с русскими наречиями и переходными говорами – это вопросы, на которые вряд ли будут получены внятные ответы.

Исследователи вологодских говоров обнаружили в городе Белозерске региолект со следующими четко выделяемым языковыми чертами: полное оканье, уканье в первом предударном слоге перед [о], ёканье, отвердение губных согласных на конце слова, долгий твердый шипящий [ш:] на месте щ, стяжение гласных, особенности акцентуации, окончание -е в предложном падеже существительных 3-го склонения, оформление перфекта с помощью страдательных причастий прошедшего времени, местная диалектная лексика [7]. Но такими же лингвальными особенностями обладают белозерско-бежецкие говоры севернорусского наречия [14, с. 264; 33, с. 253–254]. Воронежская исследовательница Л.В. Недоступова, исследовав говор одного из поселений, утверждает: «В настоящее время следует говорить о реальном существовании диалекта в поселке городского типа Таловой Таловского района Воронежской области» [26, с. 22]. Следовательно, в райцентре автором обнаружен диалект, а не региолект, как это ожидалось бы из вышеуказанного определения словаря.

Разделение поселений на села, поселки городского типа и города весьма условно. На Кубани и в Ставрополье некоторые села и станицы насчитывают более 40 тысяч жителей, а на севере России города не дотягивают до 10 тысяч. В том же Белозерске проживает всего 8 580 чел. (2020). В пгт Таловая Воронежской области живет 11 073 чел. (2020). Чем меньше город или рабочий поселок, чем дальше он отстоит от крупного культурного и экономического центра, тем больше вероятность, что речь его жителей будет иметь диалектные черты. Примыкающие к большим городам села и поселки в языковом отношении будут сближаться с мегаполисами, копировать городскую речь. Следовательно, и собственно лингвальные характеристики не позволяют выделить региолект как самостоятельное лингвистическое понятие.

Между тем расширительное, расплывчатое толкование термина региолект продол- жается. Так, этот идиом понимается как подсистема языка, «языковое образование, представляющее собой объединение единиц диалекта, социолекта, просторечия и литературного языка, обладающее региональной спецификой, являющееся особой формой существования языка на разных территориях» [22, с. 9]. Материалом для изучения региолекта (новосибирского?) послужили регионализмы и неофициальные речевые топонимы, функционирующие в Новосибирске.

Действительно, регионализмы являются обязательной составляющей живой речи на разных территориях распространения языка, что связано с различными географическими, отчасти социальными условиями жизни в том или ином городе или селе, этническими контактами, исторической памятью, психологическим настроем населения и другими факторами, вызывающими к жизни особые лексемы, их специфическое стилистическое восприятие, характерное для данного социума словообразование, некоторые факты морфологического и даже, может быть, фонетико-интонационного оформления языковых единиц и пр. Однако достаточно ли этого для выявления особого идиома, именуемого региолектом? Не происходит ли в этом случае смешение понятий региолект и регионализм ?

Как нам кажется, о региолекте можно говорить в том случае, когда языковые особенности подтверждаются субэтническими, в том числе особым микроэтнонимом. Еще на рубеже XIX–XX вв. французскими и американскими учеными было введено понятие субэтнической группы (фр. sous-group ethnique ‘этническая подгруппа’, ныне groupe subethnique, англ. sub-ethnic group) [45, p. 1; 44, p. 23], что привело впоследствии к закреплению в нескольких науках термина субэтнос. Известный русский историк, этнолог, философ, создатель пассионарной теории этногенеза Лев Николаевич Гумилёв (1912–1992) установил: «Наличие разнообразных с<убэтносов> – важный признак устойчивости этноса, так как с<убэтносы> делят между собой функции, находясь в отношениях симбиоза. Путем неантагонистического соперничества с<убэтносы> делают внутреннюю структуру этноса наиболее гибкой, не нарушая его единства». Он выделяет в русском народе субэтносы казаков, поморов, сибиряков («челдонов»), старообрядцев и др. [10, с. 521]. Этнолог и социальный антрополог Сергей Александрович Арутюнов подчеркивает: «На субэтническом уровне осознаваемое диалектное своеобразие выделяет этнические под- группы внутри этноса <…>» [1]. А.С. Герд отмечает: «В абсолютном большинстве случаев наличие у той или иной группы своего особого самоназвания (этнонима) так или иначе свидетельствует о ее этнической самовыделе-нии» [9, с. 112]. В конце XX – начале XXI в. в русской социополитической, исторической и лингвистической науке произошло бурное обсуждение соотношения понятий этнос и суб-этос в связи с попытками обособления казаков, поморов в составе русского народа, кодификации поморской говори, донского гутора, кубанской балачки (см. подробнее: [6, с. 6–13]).

Следовательно, региолектом может считаться народная речь субэтноса, который выделяется на фоне других представителей единого народа ярко выраженными лингвальными чертами и особенностями культуры. Его отличие от диалекта заключается в более четком лингвогеографическом отграничении от других идиомов, осознанием носителями регио-лекта своего лингвального единства и специфики своей речи, представленностью в лексиконе значительной части особой социокультурной лексики. Можно утверждать, что жители донских станиц и хуторов обладают ре-гиолектными чертами, поскольку имеют гомогенно организованные говоры и обладают свойственными только им этнокультурными чертами, а также имеют субэтноним донские казаки (см. подробнее: [39]). Донской регио-лект отмечен в сельских и городских поселениях на территории Ростовской и Волгоградской областей.

Итак, общенародный язык как совокупность всех сосуществующих вариантов своего функционирования является континуальным феноменом с отсутствием четких переходов между отдельными говорами, наречиями, социолектами, городской речью, региолекта-ми, литературным языком. Эта лингвальная непрерывность является обязательным признаком живого языка, она находится в постоянном движении, обмене фактами между отдельными идиомами, процессах архаизации и неологизации лексических единиц, изменении стилистических характеристик, появлении дериватов и словосочетаний разной степени устойчивости, включении окказионализмов в узуальное употребление и т. п. Каждый из идиомов (диалект, социолект, городская речь, региолект) обладает своими закономерностями существования, входя при этом в качестве обязательной составляющей в единый общенародный русский язык.