Ковыль в картине мира современных калмыцких поэтов
Автор: Р.М. Ханинова
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Проблемы калмыцкой филологии
Статья в выпуске: 4 (75), 2025 года.
Бесплатный доступ
В картине мира современных калмыцких поэтов ковыль – один из фитосимволов родного края, степи, верований, культурного кода. Несмотря на то, что в своей частотности на страницах поэтических книг он уступает основному фитониму «полынь», ковыль в степном пейзаже играет немаловажную роль. Он нашел отражение в растительном мира эпоса «Джангар»; в народных сказках стебель ковыля становится одной из мишеней богатырского состязания в стрельбе, пучок ковыля как затычка преграждает путь нечистой силе. Образ ковыля представлен в разные времена года, в разном возрасте, но как неизменный флористический знак: «цаһан ѳвсн» («белая трава»). Общая панорама степи в калмыцкой лирике включает ковыль во всех его проявлениях: внешний вид (зеленый – белый), динамика (качается, колышется, качается, бежит) или статика (спит), акустика, связанная с ветром (шум, шепот, песня). Ассоциации ковыльных волн с морскими, с серебром, с орнаментом «дольган зег» актуализируют мотивы простора, красоты, свободы Сухие стебли ковыля используются в ритуале продления жизни «нас авх» во время национального праздника Зул, поэтому у калмыцких поэтов нет коннотаций смерти, конца жизни в описании ковыля. С ковылем доминирует мотив памяти, прежде всего, родной земли, реже в историческом ракурсе. Фитопортрет растения изображен в двух стихотворениях Михаила Хонинова «Хальмгин цаһан толһата ѳвсд» («Калмыцкие ковыли», 1974) и Эрдни Эльдышева «Цаһан ѳвснә дун» («Песня ковыля», 2007). «Национальный пейзаж» в тексте М. Хонинова опирается на ряд этнографических деталей. В стихах других калмыцких поэтов ковыль присутствует неравнозначно: как составная часть степного ландшафта, как участник и свидетель событий в жизни лирического субъекта, как средство в ритуале продления жизни, как букет для свидания. В поэтике названий таких стихотворений не всегда указано название растения, как у М. Хонинова и Э. Эльдышева. Ср. «Тег болн теңгс» («Степь и море») А. Тачиева, «Хар һазр»» («Черные земли») Т. Бембеева. Ольфакторный фактор не задействован в поэтике ковыля, поскольку он не пахнет, но в то же время в текстах отсутствует его осязательный аспект, кроме сухости. Несколько поэтических книг М. Хонинова и Э. Эльдышева в русском переводе названы в честь ковыля («Ковыль», «Серебрится ковыль», «Песня ковыля»). Не все имеющиеся русские переводы стихотворений калмыцких поэтов о ковыле соответствуют форме и содержанию, опускаются ключевые коды и символы, значимые этнические детали быта и культуры, верований.
Картина мира, калмыцкая лирика, степь, ковыль, фитопортрет, память, этноботаника, поэтика
Короткий адрес: https://sciup.org/149150112
IDR: 149150112 | DOI: 10.54770/20729316-2025-4-401
A Wobble in the Worldview of Modern Kalmyk Poets
In the worldview of modern Kalmyk poets, feather grass is one of the phytosymbols of their native land, steppe, beliefs, and cultural code. Despite the fact that it is less frequent on the pages of poetry books than the main phytonym “wormwood”, feather grass plays an important role in the steppe landscape. It is reflected in the plant world of the epic “Dzhangar”; in folk tales, a feather grass stalk becomes one of the targets of a heroic shooting competition, and a bunch of feather grass blocks the path of evil spirits like a plug. The image of feather grass is presented at different times of the year, at different ages, but as an invariable floristic sign: “tsakhan ѳvsn” (“white grass”). The general panorama of the steppe in Kalmyk lyrics includes feather grass in all its manifestations: appearance (green – white), dynamics (swaying, swaying, swinging, running) or statics (sleeping), acoustics associated with the wind (noise, whisper, song). Associations of feather grass waves with sea waves, with silver, with the “dolgan zeg” ornament actualize the motives of space, beauty, freedom. Dry stems of feather grass are used in the ritual of prolonging life “nas avkh” during the national holiday Zul, therefore Kalmyk poets do not have connotations of death, the end of life in the description of feather grass. With feather grass, the motive of memory dominates, first of all, of the native land, less often in a historical perspective. The plant's phytoportrait is depicted in two poems by Mikhail Khoninov, “Khalmgin tsagan tolhata ѳvsd” (“Kalmyk feather grass”, 1974) and Erdni Eldyshev, “Tsagan ѳvsnә dun” (“Song of the feather grass”, 2007). The “national landscape” in M. Khoninov's text is based on a number of ethnographic details. In the poems of other Kalmyk poets, feather grass is present in different ways: as an integral part of the steppe landscape, as a participant and witness of events in the life of the lyrical subject, as a means in the ritual of life extension, as a bouquet for a date. In the poetics of the titles of such poems, the name of the plant is not always indicated, as in M. Khoninov and E. Eldyshev. Cf. “Teg boln tengs” (“Steppe and Sea”) by A. Tachiev, “Khar Khazr” (“Black Lands”) by T. Bembeev. The olfactory factor is not involved in the poetics of feather grass, since it does not smell, but at the same time, its tactile aspect is absent from the texts, except for dryness. Several poetry books by M. Khoninov and E. Eldyshev in Russian translation are named after feather grass (“Feather Grass”, “Feather Grass Turns Silver”, “Feather Grass Song”). Not all available Russian translations of poems by Kalmyk poets about feather grass correspond to the form and content; key codes and symbols, significant ethnic details of everyday life and culture, and beliefs are omitted.
Текст научной статьи Ковыль в картине мира современных калмыцких поэтов
В картине мира калмыцких поэтов пейзаж родного края имеет большое значение. При этом среди степной флоры частотность фитонима «ковыль» уступает место главенствующему фитониму «полынь». В калмыцком названии ковыля нашел отражение внешний вид растения – «цаһан бетк» (букв. «белый корень»), «цаһан ѳвсн» (букв. «белая трава») [Манджикова 2007, 38]. Как «цаһан бетк» ковыль обозначен в фитонимической лексике калмыцкого эпоса «Джангар» [Пюрбеев 2007, 41]. В основе латинского названия растения «stipa» – значение «пакля», «волосы». Внешний вид, например, перистого ковыля: при созревании в июле длинные метелки белого цвета традиционно сравниваются с седыми волосами человека, с морскими волнами, с серебром.
В отличие от славянского фольклора, в котором появление ковыля связано с памятью о погибших защитниках отечества и коннотациями печали, скорби [Лаврова 2009, 218–219], в калмыцком не сохранилось этиологических легенд и преданий о происхождении этого растения. В народном песенном творчестве не уделено особое внимание одному из фитонических символов родного края. Если в сборнике русских пословиц у Владимира Даля встречаем упоминание ковыля («Где ковыль, там и хлеб» [Пословицы 1989, II, 367]), то его нет среди калмыцких паремий. В калмыцких богатырских сказках ковыль указывается при описании условий состязания, когда надо пустить стрелу сквозь сочленение стебля ковыля, например, в сказке «Догшн хар баатрин хойр кѳвүнǝ тууль» («Сказка о двух сыновьях богатыря Догшн Хара»): «Хах марһань эн: Үкрин сүүҗин нүкәр олҗ хаһад, уйн цаһан ѳвснә үйәр олҗ хаһад…» [Хальмг туульс 1961, 152] («Состязание из лука: попасть в отверстие коровьего крестца, попасть в сочленение стебля ковыля…») или «Барс Мергн баатр» («Барс Мерген богатырь»): «Цаһан ѳвснә уйиг олҗ хаһад» [Хальмг туульс 1961, 177] («выстрелил [из лука] в сочленение ковыля»). Герой сказки «Эрǝн сǝн Эдг» («Лучший из мужей Эдг») использует пучок ковыля для закрытия горлышка чайника, куда пролез шулма – нечистая сила: «Эдг үкс босад, цаһан ѳвснә зѳѳ-гәр нүкинь бѳгләд…» [Хальмг туульс 1972, 183] («Эдг, быстро встав, заткнув пучком ковыля горлышко…»). В кумулятивной цепи персонажей монгольской сказки «Серая зобастая птичка» первым назван ковыль, грозивший проколоть зоб птичке [Монгольские сказки 1962, 23–24].
Ковыль как символ родного края в лирике современных калмыцких поэтов
Несмотря на упоминание ковыля в пейзажной лирике калмыцких поэтов, стихотворений-фитопортретов [Колосова 2010, 18], адресованных образу этого растения степного края, немного. Это стихи Михаила Хонинова (1919– 1981) и Эрдни Эльдышева (г.р. 1959). Актуализация «национального пейзажа»
[Эпштейн 1990, 156] в самом названии хониновского произведения – «Халь-мгин цаһан толһата ѳвсд» («Калмыцкие ковыли», 1974). Вначале неожиданное сравнение калмыцких ковылей со светловолосыми мальчиками, бегущими вслед за мячом: «Хальмгин цаһан толһата ѳвсд – / Негл цаһан үстә кѳвүд! / Хурдар ниссн мәәчг некәд, / Ниргҗ шуугад ниссн болнат» [Хоньна 1974, 64]. Обычному сравнению с седыми волосами старого человека противопоставлено детство, инонациональный аспект. Ср. в пер. В. Сорокина: «Ковыли, ко-выли, ковыли, / Как ватага мальчишек вдали, / Белочубых, / под жарким лучом / Убегающих вслед за мячом» [Хонинов 1974, 8]. А конце стихотворения рефрен (калмыцкие ковыли, словно белоголовые мальчики) сменяется возрастным сравнением: «Халун зунд залурҗ ѳсәд / Намрин заһрмгас буурлинь авут» [Хоньна 1974, 65] («Жарким летом возмужав, взяли у осени седину на висках». – Здесь и далее наш смысловой перевод. – Р.Х .). На протяжении всего текста жизнь ковыля показана в разное время года, его движение сравнивается с неустанным бегом сайгаков, жеребят в табуне, он бежит наперегонки с овцами, подпрыгивает, словно младенец в руках взрослого человека, зимний сон его под холодным снегом подобен спячке медведя. Лирический субъект восхищен, как и сторонний человек, красотой степи, как будто серебро рассыпали на ее просторах. Современность входит в степной пейзаж упоминанием о весеннем окоте (сакман), когда на помощь чабанам приезжает молодежь: школьники, студенты. Пробуждение ковыля поэт проецирует на калмыцкий праздник встречи весны – Цаган Сар (Белый Месяц): «Мартлго, цаһан сарла сернәт» [Хоньна 1974, 66] («Не забывая, проснетесь в Белом месяце»). Акустический код стихотворения – шум травы, сравнимый с шумом родника. Две поэтические книжки М. Хонинова названы в честь ковыля: «Серебрится ковыль» (1966) [Хонинов 1966] и «Ковыль» (1979) [Хонинов 1979]. Ср.: «Серебром отливает ковыль…», «Под ветром ковыли кипели…» (пер. Н. Поливина) [Хонинов 1966], в первом тексте цвет растения напоминает серебро, во втором тексте – белый кипяток.
Если у Михаила Хонинова акустически превалирует шум ковыля, то у Эрдни Эльдышева – его песня. Метафора стихотворения «Цаһан ѳвснә дун» («Песня ковыля», 2007) отзывается в звуковом ряде: эхо (дүүрән), пение птиц (шовуд җиргнә), вдохновенная песня предков (ѳвкнрин ѳргмҗтә дун), курлыканье журавлей (Ɵл-маңхн тоһруд доңһдна), звук родного слова (Дуута тѳрскн үгин заль). Монолог лирического субъекта, обращенный к другу, указывает на возраст сверстников через сравнение белизны ковыля: «Үүрм, хәлә, ѳвснә бәәдлнь / Буурл үстә чамла әдл» [Эльдшә 2013, 16] («Мой друг, посмотри, у ковыля белые волосы, как у тебя»). Завершается стихотворение уверением: «Əрүн ѳвснә ду соңсдг / Арһ маднд бәәтл, үүрм, / Дуута тѳрскн үгин заль, / Дүмбр һулмтын һал бѳкшго…» [Эльдшә 2013, 16] («Пока, мой друг, мы можем слышать святую песню ковыля, не погаснет пламя звонкой родной речи, не потухнет величественный огонь очага»). Ср. в переводе В. Лиджиевой: «Ковыль поет. И в этой песне светлой – / Родного слова драгоценный звук. // Ковыль поет. Что может быть прекрасней?.. / И свет в окне, и яркий свет огня / Вовеки в этом мире не погаснут, / Пока мы слышим песню ковыля…» [Эльдышев 2009, 9]. Неравнозначность лексической замены «огонь очага» на «свет в окне» очевидна, т.к. прерывается культурный код поколений, с одной стороны, замена «пламени звонкой родной речи» на обобщенный «яркий свет огня» снимает символический параллелизм (огонь очага=кибитка=семья), (пламя речи = народ), с другой стороны. Как у М. Хонинова, рефрен поющего ковыля создает звуковую картину степи. При этом коннотации грусти, печали по ушедшим предкам сменяются через акустическую призму визуальным образом родителей, машущих в ответ: «Эн җиңнсн дууна аһуд / Эк-эцкчн чамд дайлна» [Эльд-шә 2013, 16]. Сезонное время в стихотворении (весна-лето) передает фазы жизни многолетнего злака. Это стихотворение дало название разделу в авторской книге (2013) и одноименному сборнику стихов поэта в русском переводе (2009).
В ряде стихотворений калмыцких поэтов традиционное сравнение морских просторов со степными, морских волн – с волнами ковыля под ветром. Например, у Лиджи Инджиева (1913–1995): «Тенд цаһан ѳвсн, / Теңгс мет доль-гарна» [Инҗин 1992, 133] («Там ковыль колышется, словно море») («”Полын-ный” совхозин улст» («Людям совхоза “Полынный”», 1984)). Есть непосредственное присутствие на берегу моря, когда Тимофею Бембееву (1930–2003) вспоминается родная степь при виде морских волн, напоминающих ковыльные волны («Мѳңк заян») [Бембин 1980, 92]. Алексею Балакаеву (1928–1998) в стихотворении «Хар теңгс ѳмнм…» («Черное море передо мной…»), написанном в Одессе в 1967 г., при взгляде на Черное море также вспоминается калмыцкая степь: «Хар теңгс ѳмнм, / Хальмг тег кевтǝ» [Балакан 2001, 29]. Пенистые, бегущие друг за другом морские волны подобны для него колышущимся волнам ковыля, словно покрытыми инеем. А сквозь них возникает лицо любимой, точно утренняя звезда. Схожий мотив в гендерном аспекте есть в стихотворении Анджи Тачиева (1920–1993) «Хаврин дурн» («Весенняя любовь», 1980), в котором девушка ждет в степи своего возлюбленного, словно сопереживая ее чувствам волнуется степной ковыль, как морские волны: «Теегин цаһан ѳвсн / Теңгс мет дольгална» [Тачин 1982, 62]. Этот психологический параллелизм в фольклорной традиции присутствует и в другом тачиевском стихотворении «Тег болн теңгс» («Степь и море», 1982), где лирический субъект на берегу Черного моря вспоминает свою калмыцкую степь, восхищаясь их просторами, которые нельзя свернуть: пена морских волн схожа с серебристыми волнами ковыля, грустит о том, что степь сейчас от него далеко [Тачин 1982, 22–23]. Ср. в пер. В. Стрелкова: «И ветер, влагою пыля, / Вздымает буруны… / Не пену – гривы ковыля, / Не волны – табуны / Степных ретивых скакунов / Увидел я в волнах…» [Тачиев 1983, 38–39]. В стихотворении, посвященном селу Шатта, у молодого поэта Эрдни Бадмаева (г.р. 1991) также ковыль, как белая волна, колышется под ветром: «Цаһан ѳвсн салькнд кѳдлҗ, / Цаһан дольган мет, нǝǝхл-нǝ» («Шаттан нерǝдгдсн», 2019) [Бадман 2019, 5].
Монгольский пейзаж, схожий с калмыцким, видим в тачиевском стихотворении «Моңһл күүкд» («Монгольские девушки», 1982): «Дерс – цаһан ѳвснь / Деегшǝн хǝлǝж нǝǝхлнǝ» [Тачин 1982, 89] («Ковыль, глядя вверх, качается»). В стихотворении, посвященном 40-летию Государственного ансамблю песни и танца «Тюльпан», поэт соответственно теме показал калмыцкий танец: платья девушек с орнаментом «зег» колышутся в такт их движению, словно ковыль на празднике Зул: «Зеегтǝ хатхмрта хувцнь / Зулын ѳвсншң нǝǝхлнǝ» [Тачин 1982, 44]. «Зег» – орнамент, узор [Калмыцко-русский словарь 1977, 245] в калмыцкой вышивке имеет разные виды. Возможно, здесь имеется в виду орнамент для женского платья «дольган зег» в виде цепи опрокинутых полусфер («доль-ган» – калм. «волна») [Бакаева 2016, 18]. Такой узор в виде волн напоминает ковыльные волны.
Для древнего буддийского праздника Зул (калм. рел. лампадка) характерно использование стеблей ковыля в обряде. «Следы почитания неба сохранились в ритуалах праздника Зул. Это, прежде всего, ритуал изготовления фитилей из стеблей травы по количеству прожитых лет и с прибавлением еще одного-двух стебельков, которые символизировали продление жизни. <…> Затем их втыкали в чашечку (лампадку-зул), сделанную из теста и по форме напоминавшую лодку (оңһц). Когда на небе появлялись звезды, хозяин дома выносил “лодку” с зажженными фитилями из дому и поднимал зул над головой, выпрашивая у неба долголетие и удачную зимовку. <…> Важным атрибутом праздника Зул был светильник с фитилем из 9 травинок, которые изготовляли женщины как хранительницы очага. Когда наступало время появления всех звезд на небе, хозяйка выносила из дома лампадку с девятьюстебельковым фитилем, поднимала ее к небу и произносила слова йорела в честь Окон-Тенгри – женского божества» [Борджанова 2007, 312, 314].
Об этом в стихотворении А. Тачиева «Йиртмҗ» («Вселенная»): «Зулын цаһан ѳвсн / Зооһин кецд нǝǝхлнǝ» [Тачин 1982, 34] («Ковыль Зула колышется на пригорке»).
У Аксена Сусеева (1905–1995) во время другого древнего летнего праздника Урс сар (калм. Үрс сар) под присмотром седого старика, отведавшего сакральную пищу, юноши выкопали корни ковыля для проведения обряда: «Цаһан буурл ѳвгн / Цавдсн идǝнǝсн амсв, / Цаһан ѳвснǝ йозуриг / Цѳѳкн кѳвүдǝр малтулв» («Эгчин туск дун» («Песня о сестре», 1967)) [Сусеев 1983, 332].
Если у Михаила Хонинова шум ковыля напоминает шум родника, у Эрд-ни Эльдышева – песню, то у Григория Авджаева (1953–2021) – уже шепот. Любовный мотив в его стихотворении «Нарна хурц герлǝр…» («Солнечным светом…», 2009) определил тональность степного пейзажа, когда лирический субъект ласково вспоминает встречу с любимой под шепот ковыля: «Цаһан ѳвснә шимлдсн / Цаг ѳкәрлҗ саннав» [Авджаев 2009, 112]. Разлуку с любимой усугубляет ковыль, не пускающий в дорогу, словно желает, чтобы человек не сбился с пути: «Цаһан ѳвсн кѳлдм оралдад, / Цухршго намаг бәрхәр седв» («Һанц зүркндм бәәсн чамаг…» («Единственную тебя в моем сердце…», 2009)) [Авджаев 2009, 144].
Летний ковыль у Николая Санджиева (1956–2022), белея, вскинув руки, словно просит у неба дождя: «Цǝǝһǝд, һаран сарсалһад, / Цаһан ѳвсн теңгрǝс / Хур ѳгхинь сурна» («Зун» («Лето», 2009)) [Поэзия Калмыкии 2009, 151]. В такой связке с ковылем обычно присутствует ветер: «Хаалһар тоос кѳѳһǝд, / Халун салькн довтлна» [Поэзия Калмыкии 2009, 151] («Поднимая пыль, скачет по дороге жаркий ветер»). Ср. в стихотворении монгольского поэта Бегзийи-на Явуухулана «Дождь» (пер. И. Федорина): «Дождь полил долгожданный с небес, / Сушь прогнал он из трещин земли, / Растревожил повянувший лес, / Распушил по степи ковыли» [Явуухулан 1982, 41].
Динамика растения, взаимосвязанная с ветром, передает его волнообразные движения, колыхание, раскачивание из стороны в сторону, создавая видимую суть жизни. У Владимира Нурова (г.р. 1938): «Цаһан ѳвсн цальград од-мар нǝǝхлв» [Нуура 1976, 76] («Ковыль, словно расплескавшись, закачался»); «Веет ветер, травы шевеля, / И ведет неспешно мать-верблюдица / Первенца по волнам ковыля» (пер. Ю. Нейман) [Нуров 1981, 32] («Белый верблюжонок»). Другое сравнение стелющегося ковыля с дымом костра на ветру в нуровском стихотворении «Степь – опора моя»: «По курганам степным / Ковыли поутру / Расстилались, как дым, / От костра на ветру» (пер. В. Стрелкова) [Нуров 1981, 14].
Прием олицетворения, характерный для фольклорной поэтики, обычно характеризует поведение степного растения. В стихотворении «Хар һазр» («Черные земли», 1984) Тимофея Бембеева ковыль радостно качается под озорным ветром: «Альвн салькнь һолан цокҗ, / Ачрхҗ басл әңклнә. / Цаһан ѳвснь дахн байсч, / Цааран-нааран һаңхна» [Бембин 1984, 33]. Психологический параллелизм создает гармоническое настроение природы и человека. Так в стихотворении В. Нурова «Весна в степи»: «Цветы, метелки ковыля / Внимают в изумлении / Концерту, что дает земля, – / И музыке, и пению» (пер. Ю. Нейман) [Нуров 1981, 104].
Ср. у Юрия Кублановского: «Сухие метелки – ковыль позапрошлого лета / в кувшине готовом рассыпаться или – похоже на это, / на подоконнике с блеском огня ледяного» («Окраина», 1976) [Кублановский 1983, 29]. Временная дистанция (позапрошлое лето), внешний вид (сухие метелки), связанные с растением, являют здесь философскую оппозицию жизни и смерти, прошлого и настоящего, дисгармонию. Сухие метелки ковыля в кувшине, а не в степи диссонируют с поэтикой ковыля у калмыцких поэтов: калмыки не использовали метелки ковыля в качестве букета, только его стебли во время обрядов.
В лирике калмыцких поэтов обычно нет коннотаций смерти с образом ковыля, наоборот, его стебли используются в обряде продления жизни «нас авх» [Ханинова 2023, 323–340]. См. в стихотворении Константина Бальмонта «Ковыль» (1895), посвященном И.А. Бунину, сравнение сухого ковыля с умирающим призраком в кольцевой композиции: «Точно призрак умирающий, / На степи ковыль качается. <…> И, дрожа, ковыль качается, / Точно призрак умирающий» [Бальмонт 1977, 92]. Зимний ковыль в глухой степи у Ивана Никитина в контексте смерти извозчика символизирует конец жизни: «Белеет снег в степи глухой, / Стоит на ней ковыль сухой; / Ковыль сухой и стар и сед, / Блестит на нем мороза след» («Мертвое тело», 1858) [Никитин 1980, 253].
Другие коннотации сонного ковыля в передаче состояния покоя, умиротворения, светлой грусти, любви к родному краю в стихотворении Сергея Есенина: «Спит ковыль. Равнина дорогая, / И свинцовой свежести полынь. / Никакая родина другая / Не вольет мне в грудь мою теплынь» («Спит ковыль. Равнина дорогая…», 1925) [Есенин 1983, 207].
Ср. исторические параллели со «Словом о полку Игореве» в фитопортрете «Полынь» (1894) Ивана Бунина: «Или снова веет вольный ветер / Над глубоко спящими полками? / Не ковыль ли, старый и сонливый, / Он качает, клонит и качает, / Вежи половецкие колышет / И бежит-звенит старинной былью?» [Бунин 1965, 91]. Ковыль становится свидетелем исторических событий, сохраняя о них память и рассказывая о прошлом тем, кто распознает его речь: «...Безмолвна степь. Один ковыль сонливый / Шуршит, склоняясь ровной чередой...» [Бунин 1965, 91].
В калмыцкой женской лирике у Веры Шуграевой (г.р. 1940) лирическая героиня собирает в степи цветущий ковыль, чтобы преподнести любимому человеку: «Цаһан ѳвсн – атх цецг / Чамаг тосхар түүҗ авлав» («Шинǝс хур Элстд орна…» («Снова дождь в Элисте идет …»)) [Шугран 2010, 25]. Трава в контексте становится символическим языком любви, являя современный взгляд на ковыль как букет. Женский ракурс восприятия этой травы у бурятки Галины Базаржаповой: она видит ее невзрачной, неброской на вид, сетует на ее самомнение («мнишь себя красой Саридака»), иллюзии, призывает быть собой, любоваться собой. Образ одинокого ковыля, качающегося под светом луны, вводит в стихотворение «Ковыль» (пер. Г. Чеботаревой) мотивы одино- чества, умиления, удивления: «Радость жизни украсит сполна» [Базаржапова 2024, 224]. См. в гендерном аспекте сравнение ковыля с серебряной пряжей в стихотворении Е.И. Дмитриевой (Черубина де Габриак): «В темном поле – только вереск жесткий, / да ковыль – серебряная пряжа…» (1916) [Черубина де Габриак 2001, 368].
Заключение
В лирике современных калмыцких поэтов фитоним «ковыль» ассоциируется прежде всего с родным краем, со степью, с ее просторами, свободой, с одним из символов ее флоры, правда, уступая в частотности фитониму «полынь». Ср. ностальгическое название журнала калмыцкой эмиграции первой волны «Ковыльные волны» («Цаган ѳвсни дольган», 1930–1936).
Фитопортрет ковыля представлен в двух стихотворениях М. Хонинова и Э. Эльдышева, в лирике других калмыцких поэтов – в той или иной степени через пейзажную картину обычно родной степи. Он показан в разное время года, преимущественно весной и летом, в разную пору его жизни – от молодости до старости, в двуцветной колористике – от зеленого до белого. Коннотации ковыля, связанные с его внешним видом, определяют сравнения с сединой человека, пеной морских волн, серебром, калмыцкой вышивкой – орнамент «дольган зег» (узор в виде волн), с серым дымом костра. Динамика растения обусловлена его взаимодействием с ветром – покой или движение (колыхание, качание), отсюда определенное состояние: спит, склоняется, волнуется, радуется, бежит, гонится, путается под ногами. Акустический код, взаимосвязанный со стихией ветра, передает те или иные метафоры звучания злака: шум, шепот, пение. Частое сравнение ковыльных волн с морскими волнами возникает непосредственно на берегу или в воспоминаниях лирического субъекта, где предпочтение отдается степному простору.
Как правило, в стихах дается общая картина ковыльной степи, реже выделяются стебли и метелки растения. Сухие стебли используется в обрядах продления жизни, на праздники Зул, Үрс сар, Цаһан сар. Если в русской лирике встречается мотив смерти, в котором одним из символов становится сухой, седой ковыль (И. Бунин, К. Бальмонт, И. Никитин), то это не характерно для калмыцкой лирики. В то же время мотив памяти, универсальный для семантики ковыля, у калмыцких поэтов в историческом плане обычно не локализован и не конкретизирован (ср. «Ковыль» И. Бунина). В любовной лирике калмыцких писателей это растение – свидетель встреч влюбленных, ожидания или разлуки.
Все репрезентативные стихи о ковыле созданы в традиции калмыцкого стихосложения с использованием разных видов анафоры, разной строфики (преимущественно катрен), в лексическом поле – обычно словосочетание «цаһан ѳвсн», реже «зулын цаһан ѳвсн» (ковыль на праздник Зул).
