Ковыль в картине мира современных калмыцких поэтов

В картине мира калмыцких поэтов пейзаж родного края имеет большое значение. При этом среди степной флоры частотность фитонима «ковыль» уступает место главенствующему фитониму «полынь». В калмыцком названии ковыля нашел отражение внешний вид растения – «цаһан бетк» (букв. «белый корень»), «цаһан ѳвсн» (букв. «белая трава») [Манджикова 2007, 38]. Как «цаһан бетк» ковыль обозначен в фитонимической лексике калмыцкого эпоса «Джангар» [Пюрбеев 2007, 41]. В основе латинского названия растения «stipa» – значение «пакля», «волосы». Внешний вид, например, перистого ковыля: при созревании в июле длинные метелки белого цвета традиционно сравниваются с седыми волосами человека, с морскими волнами, с серебром.

В отличие от славянского фольклора, в котором появление ковыля связано с памятью о погибших защитниках отечества и коннотациями печали, скорби [Лаврова 2009, 218–219], в калмыцком не сохранилось этиологических легенд и преданий о происхождении этого растения. В народном песенном творчестве не уделено особое внимание одному из фитонических символов родного края. Если в сборнике русских пословиц у Владимира Даля встречаем упоминание ковыля («Где ковыль, там и хлеб» [Пословицы 1989, II, 367]), то его нет среди калмыцких паремий. В калмыцких богатырских сказках ковыль указывается при описании условий состязания, когда надо пустить стрелу сквозь сочленение стебля ковыля, например, в сказке «Догшн хар баатрин хойр кѳвүнǝ тууль» («Сказка о двух сыновьях богатыря Догшн Хара»): «Хах марһань эн: Үкрин сүүҗин нүкәр олҗ хаһад, уйн цаһан ѳвснә үйәр олҗ хаһад…» [Хальмг туульс 1961, 152] («Состязание из лука: попасть в отверстие коровьего крестца, попасть в сочленение стебля ковыля…») или «Барс Мергн баатр» («Барс Мерген богатырь»): «Цаһан ѳвснә уйиг олҗ хаһад» [Хальмг туульс 1961, 177] («выстрелил [из лука] в сочленение ковыля»). Герой сказки «Эрǝн сǝн Эдг» («Лучший из мужей Эдг») использует пучок ковыля для закрытия горлышка чайника, куда пролез шулма – нечистая сила: «Эдг үкс босад, цаһан ѳвснә зѳѳ-гәр нүкинь бѳгләд…» [Хальмг туульс 1972, 183] («Эдг, быстро встав, заткнув пучком ковыля горлышко…»). В кумулятивной цепи персонажей монгольской сказки «Серая зобастая птичка» первым назван ковыль, грозивший проколоть зоб птичке [Монгольские сказки 1962, 23–24].

Ковыль как символ родного края в лирике современных калмыцких поэтов

Несмотря на упоминание ковыля в пейзажной лирике калмыцких поэтов, стихотворений-фитопортретов [Колосова 2010, 18], адресованных образу этого растения степного края, немного. Это стихи Михаила Хонинова (1919– 1981) и Эрдни Эльдышева (г.р. 1959). Актуализация «национального пейзажа»

[Эпштейн 1990, 156] в самом названии хониновского произведения – «Халь-мгин цаһан толһата ѳвсд» («Калмыцкие ковыли», 1974). Вначале неожиданное сравнение калмыцких ковылей со светловолосыми мальчиками, бегущими вслед за мячом: «Хальмгин цаһан толһата ѳвсд – / Негл цаһан үстә кѳвүд! / Хурдар ниссн мәәчг некәд, / Ниргҗ шуугад ниссн болнат» [Хоньна 1974, 64]. Обычному сравнению с седыми волосами старого человека противопоставлено детство, инонациональный аспект. Ср. в пер. В. Сорокина: «Ковыли, ко-выли, ковыли, / Как ватага мальчишек вдали, / Белочубых, / под жарким лучом / Убегающих вслед за мячом» [Хонинов 1974, 8]. А конце стихотворения рефрен (калмыцкие ковыли, словно белоголовые мальчики) сменяется возрастным сравнением: «Халун зунд залурҗ ѳсәд / Намрин заһрмгас буурлинь авут» [Хоньна 1974, 65] («Жарким летом возмужав, взяли у осени седину на висках». – Здесь и далее наш смысловой перевод. – Р.Х .). На протяжении всего текста жизнь ковыля показана в разное время года, его движение сравнивается с неустанным бегом сайгаков, жеребят в табуне, он бежит наперегонки с овцами, подпрыгивает, словно младенец в руках взрослого человека, зимний сон его под холодным снегом подобен спячке медведя. Лирический субъект восхищен, как и сторонний человек, красотой степи, как будто серебро рассыпали на ее просторах. Современность входит в степной пейзаж упоминанием о весеннем окоте (сакман), когда на помощь чабанам приезжает молодежь: школьники, студенты. Пробуждение ковыля поэт проецирует на калмыцкий праздник встречи весны – Цаган Сар (Белый Месяц): «Мартлго, цаһан сарла сернәт» [Хоньна 1974, 66] («Не забывая, проснетесь в Белом месяце»). Акустический код стихотворения – шум травы, сравнимый с шумом родника. Две поэтические книжки М. Хонинова названы в честь ковыля: «Серебрится ковыль» (1966) [Хонинов 1966] и «Ковыль» (1979) [Хонинов 1979]. Ср.: «Серебром отливает ковыль…», «Под ветром ковыли кипели…» (пер. Н. Поливина) [Хонинов 1966], в первом тексте цвет растения напоминает серебро, во втором тексте – белый кипяток.

Если у Михаила Хонинова акустически превалирует шум ковыля, то у Эрдни Эльдышева – его песня. Метафора стихотворения «Цаһан ѳвснә дун» («Песня ковыля», 2007) отзывается в звуковом ряде: эхо (дүүрән), пение птиц (шовуд җиргнә), вдохновенная песня предков (ѳвкнрин ѳргмҗтә дун), курлыканье журавлей (Ɵл-маңхн тоһруд доңһдна), звук родного слова (Дуута тѳрскн үгин заль). Монолог лирического субъекта, обращенный к другу, указывает на возраст сверстников через сравнение белизны ковыля: «Үүрм, хәлә, ѳвснә бәәдлнь / Буурл үстә чамла әдл» [Эльдшә 2013, 16] («Мой друг, посмотри, у ковыля белые волосы, как у тебя»). Завершается стихотворение уверением: «Əрүн ѳвснә ду соңсдг / Арһ маднд бәәтл, үүрм, / Дуута тѳрскн үгин заль, / Дүмбр һулмтын һал бѳкшго…» [Эльдшә 2013, 16] («Пока, мой друг, мы можем слышать святую песню ковыля, не погаснет пламя звонкой родной речи, не потухнет величественный огонь очага»). Ср. в переводе В. Лиджиевой: «Ковыль поет. И в этой песне светлой – / Родного слова драгоценный звук. // Ковыль поет. Что может быть прекрасней?.. / И свет в окне, и яркий свет огня / Вовеки в этом мире не погаснут, / Пока мы слышим песню ковыля…» [Эльдышев 2009, 9]. Неравнозначность лексической замены «огонь очага» на «свет в окне» очевидна, т.к. прерывается культурный код поколений, с одной стороны, замена «пламени звонкой родной речи» на обобщенный «яркий свет огня» снимает символический параллелизм (огонь очага=кибитка=семья), (пламя речи = народ), с другой стороны. Как у М. Хонинова, рефрен поющего ковыля создает звуковую картину степи. При этом коннотации грусти, печали по ушедшим предкам сменяются через акустическую призму визуальным образом родителей, машущих в ответ: «Эн җиңнсн дууна аһуд / Эк-эцкчн чамд дайлна» [Эльд-шә 2013, 16]. Сезонное время в стихотворении (весна-лето) передает фазы жизни многолетнего злака. Это стихотворение дало название разделу в авторской книге (2013) и одноименному сборнику стихов поэта в русском переводе (2009).

В ряде стихотворений калмыцких поэтов традиционное сравнение морских просторов со степными, морских волн – с волнами ковыля под ветром. Например, у Лиджи Инджиева (1913–1995): «Тенд цаһан ѳвсн, / Теңгс мет доль-гарна» [Инҗин 1992, 133] («Там ковыль колышется, словно море») («”Полын-ный” совхозин улст» («Людям совхоза “Полынный”», 1984)). Есть непосредственное присутствие на берегу моря, когда Тимофею Бембееву (1930–2003) вспоминается родная степь при виде морских волн, напоминающих ковыльные волны («Мѳңк заян») [Бембин 1980, 92]. Алексею Балакаеву (1928–1998) в стихотворении «Хар теңгс ѳмнм…» («Черное море передо мной…»), написанном в Одессе в 1967 г., при взгляде на Черное море также вспоминается калмыцкая степь: «Хар теңгс ѳмнм, / Хальмг тег кевтǝ» [Балакан 2001, 29]. Пенистые, бегущие друг за другом морские волны подобны для него колышущимся волнам ковыля, словно покрытыми инеем. А сквозь них возникает лицо любимой, точно утренняя звезда. Схожий мотив в гендерном аспекте есть в стихотворении Анджи Тачиева (1920–1993) «Хаврин дурн» («Весенняя любовь», 1980), в котором девушка ждет в степи своего возлюбленного, словно сопереживая ее чувствам волнуется степной ковыль, как морские волны: «Теегин цаһан ѳвсн / Теңгс мет дольгална» [Тачин 1982, 62]. Этот психологический параллелизм в фольклорной традиции присутствует и в другом тачиевском стихотворении «Тег болн теңгс» («Степь и море», 1982), где лирический субъект на берегу Черного моря вспоминает свою калмыцкую степь, восхищаясь их просторами, которые нельзя свернуть: пена морских волн схожа с серебристыми волнами ковыля, грустит о том, что степь сейчас от него далеко [Тачин 1982, 22–23]. Ср. в пер. В. Стрелкова: «И ветер, влагою пыля, / Вздымает буруны… / Не пену – гривы ковыля, / Не волны – табуны / Степных ретивых скакунов / Увидел я в волнах…» [Тачиев 1983, 38–39]. В стихотворении, посвященном селу Шатта, у молодого поэта Эрдни Бадмаева (г.р. 1991) также ковыль, как белая волна, колышется под ветром: «Цаһан ѳвсн салькнд кѳдлҗ, / Цаһан дольган мет, нǝǝхл-нǝ» («Шаттан нерǝдгдсн», 2019) [Бадман 2019, 5].

Монгольский пейзаж, схожий с калмыцким, видим в тачиевском стихотворении «Моңһл күүкд» («Монгольские девушки», 1982): «Дерс – цаһан ѳвснь / Деегшǝн хǝлǝж нǝǝхлнǝ» [Тачин 1982, 89] («Ковыль, глядя вверх, качается»). В стихотворении, посвященном 40-летию Государственного ансамблю песни и танца «Тюльпан», поэт соответственно теме показал калмыцкий танец: платья девушек с орнаментом «зег» колышутся в такт их движению, словно ковыль на празднике Зул: «Зеегтǝ хатхмрта хувцнь / Зулын ѳвсншң нǝǝхлнǝ» [Тачин 1982, 44]. «Зег» – орнамент, узор [Калмыцко-русский словарь 1977, 245] в калмыцкой вышивке имеет разные виды. Возможно, здесь имеется в виду орнамент для женского платья «дольган зег» в виде цепи опрокинутых полусфер («доль-ган» – калм. «волна») [Бакаева 2016, 18]. Такой узор в виде волн напоминает ковыльные волны.

Для древнего буддийского праздника Зул (калм. рел. лампадка) характерно использование стеблей ковыля в обряде. «Следы почитания неба сохранились в ритуалах праздника Зул. Это, прежде всего, ритуал изготовления фитилей из стеблей травы по количеству прожитых лет и с прибавлением еще одного-двух стебельков, которые символизировали продление жизни. <…> Затем их втыкали в чашечку (лампадку-зул), сделанную из теста и по форме напоминавшую лодку (оңһц). Когда на небе появлялись звезды, хозяин дома выносил “лодку” с зажженными фитилями из дому и поднимал зул над головой, выпрашивая у неба долголетие и удачную зимовку. <…> Важным атрибутом праздника Зул был светильник с фитилем из 9 травинок, которые изготовляли женщины как хранительницы очага. Когда наступало время появления всех звезд на небе, хозяйка выносила из дома лампадку с девятьюстебельковым фитилем, поднимала ее к небу и произносила слова йорела в честь Окон-Тенгри – женского божества» [Борджанова 2007, 312, 314].

Об этом в стихотворении А. Тачиева «Йиртмҗ» («Вселенная»): «Зулын цаһан ѳвсн / Зооһин кецд нǝǝхлнǝ» [Тачин 1982, 34] («Ковыль Зула колышется на пригорке»).

У Аксена Сусеева (1905–1995) во время другого древнего летнего праздника Урс сар (калм. Үрс сар) под присмотром седого старика, отведавшего сакральную пищу, юноши выкопали корни ковыля для проведения обряда: «Цаһан буурл ѳвгн / Цавдсн идǝнǝсн амсв, / Цаһан ѳвснǝ йозуриг / Цѳѳкн кѳвүдǝр малтулв» («Эгчин туск дун» («Песня о сестре», 1967)) [Сусеев 1983, 332].

Если у Михаила Хонинова шум ковыля напоминает шум родника, у Эрд-ни Эльдышева – песню, то у Григория Авджаева (1953–2021) – уже шепот. Любовный мотив в его стихотворении «Нарна хурц герлǝр…» («Солнечным светом…», 2009) определил тональность степного пейзажа, когда лирический субъект ласково вспоминает встречу с любимой под шепот ковыля: «Цаһан ѳвснә шимлдсн / Цаг ѳкәрлҗ саннав» [Авджаев 2009, 112]. Разлуку с любимой усугубляет ковыль, не пускающий в дорогу, словно желает, чтобы человек не сбился с пути: «Цаһан ѳвсн кѳлдм оралдад, / Цухршго намаг бәрхәр седв» («Һанц зүркндм бәәсн чамаг…» («Единственную тебя в моем сердце…», 2009)) [Авджаев 2009, 144].

Летний ковыль у Николая Санджиева (1956–2022), белея, вскинув руки, словно просит у неба дождя: «Цǝǝһǝд, һаран сарсалһад, / Цаһан ѳвсн теңгрǝс / Хур ѳгхинь сурна» («Зун» («Лето», 2009)) [Поэзия Калмыкии 2009, 151]. В такой связке с ковылем обычно присутствует ветер: «Хаалһар тоос кѳѳһǝд, / Халун салькн довтлна» [Поэзия Калмыкии 2009, 151] («Поднимая пыль, скачет по дороге жаркий ветер»). Ср. в стихотворении монгольского поэта Бегзийи-на Явуухулана «Дождь» (пер. И. Федорина): «Дождь полил долгожданный с небес, / Сушь прогнал он из трещин земли, / Растревожил повянувший лес, / Распушил по степи ковыли» [Явуухулан 1982, 41].

Динамика растения, взаимосвязанная с ветром, передает его волнообразные движения, колыхание, раскачивание из стороны в сторону, создавая видимую суть жизни. У Владимира Нурова (г.р. 1938): «Цаһан ѳвсн цальград од-мар нǝǝхлв» [Нуура 1976, 76] («Ковыль, словно расплескавшись, закачался»); «Веет ветер, травы шевеля, / И ведет неспешно мать-верблюдица / Первенца по волнам ковыля» (пер. Ю. Нейман) [Нуров 1981, 32] («Белый верблюжонок»). Другое сравнение стелющегося ковыля с дымом костра на ветру в нуровском стихотворении «Степь – опора моя»: «По курганам степным / Ковыли поутру / Расстилались, как дым, / От костра на ветру» (пер. В. Стрелкова) [Нуров 1981, 14].

Прием олицетворения, характерный для фольклорной поэтики, обычно характеризует поведение степного растения. В стихотворении «Хар һазр» («Черные земли», 1984) Тимофея Бембеева ковыль радостно качается под озорным ветром: «Альвн салькнь һолан цокҗ, / Ачрхҗ басл әңклнә. / Цаһан ѳвснь дахн байсч, / Цааран-нааран һаңхна» [Бембин 1984, 33]. Психологический параллелизм создает гармоническое настроение природы и человека. Так в стихотворении В. Нурова «Весна в степи»: «Цветы, метелки ковыля / Внимают в изумлении / Концерту, что дает земля, – / И музыке, и пению» (пер. Ю. Нейман) [Нуров 1981, 104].

Ср. у Юрия Кублановского: «Сухие метелки – ковыль позапрошлого лета / в кувшине готовом рассыпаться или – похоже на это, / на подоконнике с блеском огня ледяного» («Окраина», 1976) [Кублановский 1983, 29]. Временная дистанция (позапрошлое лето), внешний вид (сухие метелки), связанные с растением, являют здесь философскую оппозицию жизни и смерти, прошлого и настоящего, дисгармонию. Сухие метелки ковыля в кувшине, а не в степи диссонируют с поэтикой ковыля у калмыцких поэтов: калмыки не использовали метелки ковыля в качестве букета, только его стебли во время обрядов.

В лирике калмыцких поэтов обычно нет коннотаций смерти с образом ковыля, наоборот, его стебли используются в обряде продления жизни «нас авх» [Ханинова 2023, 323–340]. См. в стихотворении Константина Бальмонта «Ковыль» (1895), посвященном И.А. Бунину, сравнение сухого ковыля с умирающим призраком в кольцевой композиции: «Точно призрак умирающий, / На степи ковыль качается. <…> И, дрожа, ковыль качается, / Точно призрак умирающий» [Бальмонт 1977, 92]. Зимний ковыль в глухой степи у Ивана Никитина в контексте смерти извозчика символизирует конец жизни: «Белеет снег в степи глухой, / Стоит на ней ковыль сухой; / Ковыль сухой и стар и сед, / Блестит на нем мороза след» («Мертвое тело», 1858) [Никитин 1980, 253].

Другие коннотации сонного ковыля в передаче состояния покоя, умиротворения, светлой грусти, любви к родному краю в стихотворении Сергея Есенина: «Спит ковыль. Равнина дорогая, / И свинцовой свежести полынь. / Никакая родина другая / Не вольет мне в грудь мою теплынь» («Спит ковыль. Равнина дорогая…», 1925) [Есенин 1983, 207].

Ср. исторические параллели со «Словом о полку Игореве» в фитопортрете «Полынь» (1894) Ивана Бунина: «Или снова веет вольный ветер / Над глубоко спящими полками? / Не ковыль ли, старый и сонливый, / Он качает, клонит и качает, / Вежи половецкие колышет / И бежит-звенит старинной былью?» [Бунин 1965, 91]. Ковыль становится свидетелем исторических событий, сохраняя о них память и рассказывая о прошлом тем, кто распознает его речь: «...Безмолвна степь. Один ковыль сонливый / Шуршит, склоняясь ровной чередой...» [Бунин 1965, 91].

В калмыцкой женской лирике у Веры Шуграевой (г.р. 1940) лирическая героиня собирает в степи цветущий ковыль, чтобы преподнести любимому человеку: «Цаһан ѳвсн – атх цецг / Чамаг тосхар түүҗ авлав» («Шинǝс хур Элстд орна…» («Снова дождь в Элисте идет …»)) [Шугран 2010, 25]. Трава в контексте становится символическим языком любви, являя современный взгляд на ковыль как букет. Женский ракурс восприятия этой травы у бурятки Галины Базаржаповой: она видит ее невзрачной, неброской на вид, сетует на ее самомнение («мнишь себя красой Саридака»), иллюзии, призывает быть собой, любоваться собой. Образ одинокого ковыля, качающегося под светом луны, вводит в стихотворение «Ковыль» (пер. Г. Чеботаревой) мотивы одино- чества, умиления, удивления: «Радость жизни украсит сполна» [Базаржапова 2024, 224]. См. в гендерном аспекте сравнение ковыля с серебряной пряжей в стихотворении Е.И. Дмитриевой (Черубина де Габриак): «В темном поле – только вереск жесткий, / да ковыль – серебряная пряжа…» (1916) [Черубина де Габриак 2001, 368].

Заключение

В лирике современных калмыцких поэтов фитоним «ковыль» ассоциируется прежде всего с родным краем, со степью, с ее просторами, свободой, с одним из символов ее флоры, правда, уступая в частотности фитониму «полынь». Ср. ностальгическое название журнала калмыцкой эмиграции первой волны «Ковыльные волны» («Цаган ѳвсни дольган», 1930–1936).

Фитопортрет ковыля представлен в двух стихотворениях М. Хонинова и Э. Эльдышева, в лирике других калмыцких поэтов – в той или иной степени через пейзажную картину обычно родной степи. Он показан в разное время года, преимущественно весной и летом, в разную пору его жизни – от молодости до старости, в двуцветной колористике – от зеленого до белого. Коннотации ковыля, связанные с его внешним видом, определяют сравнения с сединой человека, пеной морских волн, серебром, калмыцкой вышивкой – орнамент «дольган зег» (узор в виде волн), с серым дымом костра. Динамика растения обусловлена его взаимодействием с ветром – покой или движение (колыхание, качание), отсюда определенное состояние: спит, склоняется, волнуется, радуется, бежит, гонится, путается под ногами. Акустический код, взаимосвязанный со стихией ветра, передает те или иные метафоры звучания злака: шум, шепот, пение. Частое сравнение ковыльных волн с морскими волнами возникает непосредственно на берегу или в воспоминаниях лирического субъекта, где предпочтение отдается степному простору.

Как правило, в стихах дается общая картина ковыльной степи, реже выделяются стебли и метелки растения. Сухие стебли используется в обрядах продления жизни, на праздники Зул, Үрс сар, Цаһан сар. Если в русской лирике встречается мотив смерти, в котором одним из символов становится сухой, седой ковыль (И. Бунин, К. Бальмонт, И. Никитин), то это не характерно для калмыцкой лирики. В то же время мотив памяти, универсальный для семантики ковыля, у калмыцких поэтов в историческом плане обычно не локализован и не конкретизирован (ср. «Ковыль» И. Бунина). В любовной лирике калмыцких писателей это растение – свидетель встреч влюбленных, ожидания или разлуки.

Все репрезентативные стихи о ковыле созданы в традиции калмыцкого стихосложения с использованием разных видов анафоры, разной строфики (преимущественно катрен), в лексическом поле – обычно словосочетание «цаһан ѳвсн», реже «зулын цаһан ѳвсн» (ковыль на праздник Зул).