Кресальные кремни в коллекциях ориньякских памятников Костёнок (Костёнки 1, слой III и Костёнки 14, горизонт в вулканическом пепле)

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 23-78-10205 «Технологические новации среднего и верхнего палеолита как критерии для уточнения периодизации и вариабельности индустрий»,

The research was supported by the Russian Science Foundation grant no. 23-78-10205 “Technological innovations of the Middle and Upper Paleolithic as criteria for refining periodization and assemblage variability”,

Костёнковско-Борщёвский район сосредоточения многослойных палеолитических стоянок (рис. 1) играет ключевую роль для понимания процессов культурных изменений в течение верхнего палеолита на территории Восточной Европы и для построения региональных периодизационных схем [Sinitsyn, 2014; Синицын, 2015; Pavlov et al., 2024]. В структуре раннего верхнего палеолита Костёнок присутствуют по меньшей мере две стоянки ориньякской атрибуции – слой III Костёнок 1 (рис. 2, A ) и горизонт в вулканическом пепле Костёнок 14 (рис. 2, B ). Обе индустрии демонстрируют выразительное сходство каменного инвентаря, включая кареноидные скребки и пластинки дюфур, при близких, хотя и не полностью совпадающих, радиоуглеродных датах. В то же время по составу костяных орудий и по набору украшений эти комплексы различаются [Sinitsyn, 2014; 2020; Синицын, 2016]. Таким образом, традиционные археологические показатели – типология каменного и костяного инвентаря, включая набор украшений, – не дают однозначного ответа на вопрос о степени близости этих двух ориньякских памятников. В ходе новейших трасологических работ в составе обеих коллекций были выявлены кремневые орудия, служившие для высекания искры (кре-сальные кремни). Такие инструменты отражают устойчивые поведенческие практики, связанные с добыванием огня, и потенциально могут выступать дополнительным источником для суждений о культурном родстве. В настоящей статье мы предпринимаем попытку оценить, насколько анализ кресальных кремней и связанных с ними форм поведения способен дополнить представления о культурной близости двух ориньякских комплексов Костёнок.

Находки с признаками использования их в качестве кресальных кремней на сегодня известны на стоянках среднего [Rots, 2015; Sorensen et al., 2018] и верхнего [Гиря, 2019; Sorensen, 2020; 2022; Степанова, 2025; Gauvrit Roux et al., 2026] палеолита, финального палеолита и мезолита [Stapert, Johansen, 1999; Osipowicz et al., 2018], неолита, в том числе с остатками пирита на рабочих кромках [Lombardo et al., 2016]. В верхнепалеолитических комплексах вопрос об идентификации остатков соединений железа как об аргументе в интерпретации функции стоит особняком, поскольку пирит и марказит подвержены окислению

Рис. 1. Район сосредоточения многослойных палеолитических стоянок:

A – местоположение Костёнок 1 и Костёнок 14 на физической карте Восточной Европы (картографическая информация Google Earth); B – топоплан местности расположения костёнковских палеолитических стоянок (по: [Kurbanova et al., 2025]

Fig. 1. Area of concentration of multilayered Paleolithic sites:

A – location of Kostenki 1 and Kostenki 14 on a physical map of Eastern Europe (map data: Google Earth); B – topographic plan of the area showing the position of the Kostenki Paleolithic sites (after [Kurbanova et al., 2025])

Рис. 2. Каменная индустрия слоя III Костёнок 1 ( А ) и горизонта в вулканическом пепле Костёнок 14 ( B ). Рисунки А. А. Синицына

Fig. 2. Lithic industry of Kostenki 1, Layer III (A) and Kostenki 14, Layer in Volcanic Ash (B). Drawings by A. A. Sinitsyn и далеко не всегда сохраняются не только на поверхности орудий, но и в культурных слоях [Leduc et al., 2012; Davis et al., 2026]. Исходя из этого, определение характеристик микроизноса выглядит как наиболее надежный метод идентификации кресальных кремней. В среднем и верхнем палеолите для добывания огня могли использоваться любые кремневые фрагменты, а не специализированные инструменты (модель ситуативного огнива), и именно характер износа (а не морфология изделия) должен служить основанием для определения [Sorensen et al., 2014].

Материалы и методы

Трасологические определения, использованные в представленном исследовании, опираются на опубликованные критерии [Sorensen et al., 2018; Osipowicz et al., 2018; Gauvrit Roux et al., 2026] и собственную серию экспериментов с меловым кремнем, подобным тому, который использовался обитателями палеолитических Костёнок. Специального химического анализа наличия соединений железа не проводилось, но если на кремнях различимы фрагменты железа, отличные от внутренних прожилок и пятен вторичного ожелезнения в слое, это фиксируется. Для макрофотографий используется беззеркальная камера Canon EOS R5. Общие виды изделий снимаются на объектив Canon EF 100mm f/2.8L Macro IS USM, макрофотографии – на объектив Canon MP-E 65mm f/2.8 ×1–5 на штанговом штативе Altami с кремальерой с точным ходом. Для освещения используется установка из светодиодных лент с косонаправленными теплым и холодным световыми потоками, регулируемыми по яркости («свето-трон», разработанный сотрудниками Института истории материальной культуры РАН).

Микроизнос фиксируется на металлографическом микроскопе Olympus BHMJ со встроенным освещением (увеличение ×50–500) и модулем дифференциально-интерференционного контраста, снаряженным зеркальной камерой Canon EOS 6D Mark II. Для получения полностью сфокусированных снимков высокой четкости использовались брекетинг и стекинг по фокусу серии снимков в программной среде Canon EOS Utility и Helicon Focus. Перед фотографированием эталоны проходят очистку с использованием кислот, щелочей и ультразвуковой ванны. Археологические артефакты очищаются в ультразвуковой ванне и мягкими щелочными растворами, если требуется – дополнительно используется 14 % соляная кислота.

Экспериментальная база трасологических определений включает реплики кремневых инструментов в виде пластин, отщепов и нуклевидных изделий, использованных как для добывания искр в паре с пиритом, марказитом и железистыми конкрециями, не содержащими серы, так и для расщепления кремня в качестве ретушеров. Для демонстрации различий приводятся избранные эталоны: скол, несущий следы от ретуширования другого кремневого отщепа (рис. 3, 1 ), пластинки, концами которых ударяли по железистой конкреции (рис. 3, 2 ) и по пириту (рис. 3, 3 ), крупная пластина, по которой наносились удары пиритом (рис. 4).

1b

1а

2a                       2b

3                     3a                        3b

Рис. 3. Экспериментальные образцы кремневых ударных орудий активного способа использования:

1 – отщеп-ретушер, работа по кремню 20 минут ( 1a – ребро отщепа с забитостью от работы; 1b – микроизнос, ×200); 2 – кресальный кремень, работа в паре с железистой конкрецией 10 минут ( 2a – изношенный проксимальный конец пластины; 2b – микроизнос, ×200); 3 – кресальный кремень, работа в паре с пиритом 20 минут ( 3a – изношенный проксимальный конец пластины; 3b – микроизнос, ×200). Красным кругом отмечены участки микрофотографии. Фотографии К. Н. Степановой и Я. Д. Иванова

Fig. 3. Experimental flint percussion tools used in an active mode:

1 – retoucher flake used on flint, 20 min ( 1a – flake edge with battering damage from use; 1b – microwear, ×200); 2 – strike-a-light flint paired with a ferruginous concretion, 10 min ( 2a – worn proximal end of the blade; 2b – microwear, ×200); 3 – strike-a-light flint paired with pyrite, 20 min ( 3a – worn proximal end of the blade; 3b – microwear, ×200). Red circles mark the areas from which the micrographs were taken. Photos by K. N. Stepanova and Ya. D. Ivanov

a                           b

Рис. 4 . Экспериментальный образец кресального кремня из меловой пластины пассивного способа использования, работа в паре с пиритом 30 минут: a – изношенный дистальный конец пластины, b – микроизнос, ×200. Красным кругом отмечен участок микрофотографии. Фотографии К. Н. Степановой

Fig. 4. Experimental strike-a-light flint made on a chalk flint blade, used in a passive mode, paired with pyrite, 30 min: a – worn distal end of the blade; b – microwear, ×200. Red circle marks the area from which the micrograph was taken. Photos by K. N. Stepanova

Заполировка от кресания ударами в паре с пиритом и марказитом хорошо узнаваема, она выглядит как налегающая, контрастная, от зеркальной до весьма яркой с глянцевым блеском, ровная, шероховатая, испещренная плотной сеткой однородных царапин, ориентация которых соответствует направлениям ударов, что в итоге приводит к формированию пучков, внутри которых царапины строго параллельны. Внутри большинства царапин отмечается зеркальный блеск, профиль может быть V- или U-образным. Положение царапин – продольно длинной оси предмета или же наклонно по отношению к ней – может указывать на пассивную (продольная ориентация) или активную (наклонная ориентация) роль кремневого инструмента при работе. В составе износа от пирита / марказита не встречаются линейные следы в форме широких борозд с рваными краями, которые формируются при ударной работе по кремню другим кремнем или песчаником.

Заполировка от ударного взаимодействия двух кремней может быть весьма яркой, шероховатой, но, в отличие от вышеописанной заполировки, по характеру она облегающая, т. е. не истирает рельеф, а обволакивает его. Распространенность заполировки зависит от кинематики и продолжительности удара, от размера контактной зоны, в частности, при ретушировании кромкой отщепа заполировки могут быть очень ограничены по распространению и иметь вид линейных заполировок. На части эталонов «кремень + кремень» царапины и борозды вовсе не формируются или формируются в малом количестве. При их наличии борозды от ударов «кремень + кремень» / «кремень + песчаник» могут быть криволинейными, они меняются в ширине от начала к концу и раздваиваются, внутри них не формируется заполи-ровка. Подобные криволинейные борозды и тонкие заполировки линейной формы формировались при попытке добыть искры от соударения кремней с железистыми конкрециями. Однако в следах от пирита или марказита на кремне есть устойчиво повторяющиеся характеристики, отличные от следов контакта двух кремней, – яркая истирающая заполиров-ка в сочетании с плотными пучками параллельных царапин. Это позволяет нам с оптимизмом смотреть на возможности выделения кресальных инструментов в коллекциях. Исключение влияния постдепозиции возможно при оценке общего облика коллекции и локализации следов разной природы на поверхности отдельных артефактов.

Слой III стоянки Костёнки 1 исследовался в ходе раскопок А. Н. Рогачёва 1948–1953 гг., Н. Д. Праслова 1980-х, работ М. В. Аниковича и А. Е. Дудина 2004–2012 гг. [Hoffecker et al., 2016]. Культурный слой залегает в суглинках, не испытывавших значительного переотложения, и, с точки зрения авторов новейшего этапа раскопок, сохранился без существенных постдепозиционных нарушений. Вулканический пепел в составе кампанийского игнимбрита (CI/Y5) – важный хроностратиграфический маркер в микрорегионе – не образует в отложениях на Костёнках 1 макроскопически выраженного прослоя, но присутствует в виде линз и микроскопических концентраций, зафиксированных в шлифах из отложений слоя III [Ibid., p. 15]. Для слоя III получены радиоуглеродные даты по древесному углю, которые помещают его в хронологический интервал 38–33 тыс. кал. л. н. [Hoffecker et al., 2016].

Оценка степени сохранности объектов и культурного слоя в целом разнится в зависимости от участка и годов раскопок. Раскопками 1948–1951 гг. фиксировалась серия очажных ям и зольных пятен, отмечалось их разноуровневое положение в пределах полуметровой толщи слоя [Рогачев и др., 1982, с. 63–64]. М. В. Аникович допускает наличие не только очагов, но и разрушенных эпигенетическими деформациями жилища и погребения, часть которого была вскрыта в 1989 г. [Аникович и др., 2008, с. 145]. Авторы раскопок отмечали проблемный характер распространения находок на разных участках вскрытого слоя III, где две версии о стратиграфическом сближении по меньшей мере двух разных горизонтов или же наличия двух поселений с разными культурными традициями – ориньякской и стрелецкой – в одном литологическом горизонте не могут быть разрешены по имеющимся данным [Аникович и др., 2006, с. 85, 144–149; 2008, с. 102]. В более поздних опубликованных работах на основании анализа планиграфии и тафономии исследователи приходят к выводу о том, что это не механическое смешение, а палимпсест функционально различных эпизодов заселения в рамках единого хронологического отрезка [Hoffecker et al., 2016]. Отношение к ориньяку основной части материалов III слоя, полученных в 1950-е–1980-е гг. (рис. 2, A ), никогда не оспаривалось, хотя были высказаны разные оценки их таксономической позиции внутри технокомплекса (обзор см. [Sinitsyn, 1993]).

Коллекция раскопок 1950–1980-х насчитывает 2 500 находок расщепленного кремня (включая чешуйки), в том числе 280 формальных орудий. Более двух десятков изделий с чешуйчатой подтеской и забитостью кромок были определены А. А. Синицыным как кремневые ретушеры с оговоркой о необходимости проведения экспериментально-трасологического анализа. Забитые участки, предположительно связанные с нанесением ретуши, выделены на самых разных морфологических категориях: на кареноидном скребке, нуклеусах, пластинах с ретушью, долотовидных изделиях [Ibid., p. 251–252]. Е. Ю. Гиря также обратил внимание на то, что выкрошенность подобного рода присутствует в коллекции комплекса на фрагментах пластинчатых сколов и изделиях со вторичной обработкой, обычно в истощенной, конечной стадии переоформления, и высказал предположение о связи этих орудий с высечением искр [Гиря, 2019, с. 134]. Коллекция из раскопок А. Н. Рогачева хранится в Музее антропологии и этнографии РАН им. Петра Великого (Кунсткамера) и в настоящий момент недоступна для работы по причине переезда фондов. В фондах Института истории материальной культуры РАН хранится компактная коллекция из раскопок Н. Д. Праслова 1980-х гг. (520 находок, орудий около 30), она имеет ярко выраженную ориньякскую атрибуцию (единичные находки стрелецкого облика заметно отличаются по сырью и морфологии) и хорошие перспективы для трасологического анализа. При микроскопическом изучении на поверхности артефактов не было обнаружено повреждений, вызванных постдепозиционны-ми процессами, состояние поверхностей кремня, не связанных с работой, близко к облику свежих сколов [Смолкина, 2026, с. 76]. Результаты работы именно с этой частью коллекции по определению кресальных кремней представлены ниже. Коллекция раскопок А. Е. Дудина и М. В. Аниковича с 2004 г. не привлекается.

Горизонт в вулканическом пепле на стоянке Костёнки 14 (Маркина гора) исследован в ходе раскопок А. А. Синицына 2000–2019 гг. Отмечены два очажных пятна и зольные лин- зы. Участки культурного слоя в состоянии близком к in situ подверглись неравномерному постдепозиционному смещению вниз по склону, однако часть материалов сохранилась в компактном залегании [Sinitsyn, 2003; Dinnis et al., 2019, р. 25]. По совокупности признаков – технологических, типологических и орнаментальных – археологический комплекс из горизонта вулканического пепла определен как типично ориньякский (см. рис. 2, B) и обнаруживает ближайшие аналогии в слое III Костёнок 1 [Sinitsyn, 2003]. Серия радиоуглеродных дат, отчасти перекрывающаяся с возрастом тефры CI/Y5, помещает горизонт в вулканическом пепле в интервал 39–37 тыс. кал. л. н. [Dinnis et al., 2019, р. 30, 35]. Эти даты хорошо согласуются с хронологией раннеориньякских памятников Западной Европы и подкрепляют культурную атрибуцию горизонта как раннего ориньяка. По мнению исследователей, именно такая хронология является лучшей на сегодняшний день оценкой возраста и для ориньякско-го комплекса слоя III Костёнок 1, учитывая их технологическую и типологическую близость [Ibid., p. 35].

Накопленная за годы раскопок А. А. Синицына коллекция хранится в Институте истории материальной культуры РАН и насчитывает около 3 600 экз., включая чешуйки, изделия с вторичной обработкой представлены 199 экз. Кремневые «ретушеры» или вероятные кре-сальные кремни в коллекции горизонта ранее не выделялись. В отличие от слоя III Костё-нок 1, в индустрии горизонта в пепле Костёнок 14 нет столь выразительных изделий с интенсивно забитыми концами или кромками, которые отличались бы от морфологии долотовидных орудий. Тем не менее все орудия и единичные нуклевидные формы коллекции были просмотрены на предмет наличия на них следов, которые могут быть связаны с высечением искр. Основным критерием выступало наличие хотя бы слабо забитых и истертых кромок, ребер или иных элементов. В итоге отобрано два предмета – проксимальный фрагмент пластины с ретушью с истертой ударной площадкой и мелкими сколами на вентральную поверхность и боковой резец на пластине с чешуйчатой подтеской на конце, противоположном ретушной площадке. Состояние поверхностей кремневых артефактов горизонта в вулканическом пепле открывает хорошие перспективы для трасологического анализа, следов постдепо-зиционных изменений, кроме преимущественно легкой патины, не наблюдается. На двух отобранных предметах удалось выявить микроследы использования в качестве кресальных кремней.

Результаты

Костёнки 1, слой III. Для четырех орудий получены трасологические аргументы в пользу применения их как кресальных кремней, при этом среди долотовидных орудий специфический для кресания износ отмечен не был.

Пластина с ориньякской ретушью (рис. 5), оформляющей выемки на краях, типологически относится к «удушенным» ориньякским формам (шифр на предмете отсутствует). Внимание привлекает не только ее крупный размер и яркая морфология, но и контекст: есть основания считать, что она была найдена в ассоциации с разрушенным погребением [Аникович и др., 2008, с. 141–142; Гиря, 2019, с. 120–122]. Е. Ю. Гиря интерпретировал следы забитости на проксимальном конце орудия, которые состоят из фасеток мелких сколов, скругления кромки края и множественных кольцевых трещин развернутой формы, как следы ударного взаимодействия кремня с мягким камнем, причем как наиболее вероятный был предложен вариант использования для выбивания искр, хотя микроизнос на тот момент учтен не был [Гиря, 2019, с. 132–133]. Увеличенное рабочее расстояние доступного в настоящий момент металлографического микроскопа позволило наблюдать микроизнос непосредственно на конце пластины (рис. 5, a) и учитывать его для определения функции этой зоны. На забитом участке обнаружилась яркая шероховатая заполировка, испещренная пучками параллельных царапин и накладывающихся развернутых конических трещин (рис. 5, b). Налегающий характер заполировки, ее яркость и связь с царапинами находят соответствие в эталонах по вы- секанию искр в паре с пиритом и марказитом (см. рис. 3, 3b; 4, b). Наклонное положение линейных следов указывает на активный характер использования кремня.

Схожая яркая шероховатая микрозаполировка наблюдается на вентральной поверхности, прилегающей к забитому дистальному концу фрагментированной полупервичной пластины с шифром «К1-III-89 Ж-75 19 87» (рис. 6, 1 ). Хотя негативы мелких сколов распространяются преимущественно на вентральную поверхность, часть их ложится на спинку скола и может создаться впечатление оформленного скребкового лезвия. Трасологические свидетельства указывают на непроизвольный характер появления негативов мелких сколов в процессе использования, их границы выположены и истерты, покрыты плотной сеткой параллельных микроцарапин. Царапины видны и невооруженным глазом, подчеркнуты патиной, сочетаются с нераскрывшимися коническими трещинами на некотором удалении от кромки (рис. 6, 1a ). Характер заполировки на вентральной поверхности в конце негатива мелкого скола (яркая, налегающая, испещренная однородными царапинами, см. рис. 6, 1b ) указывает на продолжительный абразивный контакт с пиритом или марказитом.

Из-за сильной патинизации на фрагментированной полупервичной пластине с шифром «К1-III-89 Ж-75 2 76» (рис. 6, 2 ) сложно наблюдать микрозаполировки, однако царапины и конические трещины на вентральной поверхности различимы как невооруженным глазом (рис. 6, 2a ), так и под микроскопом (рис. 6, 2b ). Дистальный конец пластинки сильно забит и покрыт негативами мелких сколов на обеих поверхностях. В данном случае на рабочей кромке и даже на вентральной поверхности наблюдаются железистые остатки (рис. 6, 2c ), что дополнительно подкрепляет интерпретацию этого предмета в качестве кресального кремня.

Рис. 5 . Пластина с перехватом из коллекции слоя III Костёнок 1:

a – изношенный от ударов конец пластины; b – микроизнос от контакта с пиритом или марказитом, ×200. Красным кругом отмечен участок микрофотографии. Фотографии К. Н. Степановой

Fig. 5. Lame étranglée from the collection of Kostenki 1, Layer III:

a – percussion-worn end of the blade, b – microwear from contact with pyrite or marcasite, ×200. Red circle marks the area from which the micrograph was taken. Photos by K. N. Stepanova

1b

3a                           3b

Рис. 6. Кресальные кремни из коллекции слоя III Костёнок 1:

1 – фрагмент пластины с шифром «К1-III-89 Ж-75 19 87» ( 1a – забитый дистальный конец; 1b – микроизнос, ×200); 2 – фрагмент пластины с шифром «К1-III-89 Ж-75 2 76» ( 2a – забитый проксимальный конец; 2b – микроизнос, ×200; 2c – остатки железа в выбоинках на вентральной поверхности, ×200); 3 – нуклевидный осколок с шифром «К1-III-86 д-74 28» ( 3a – поверхность, покрытая царапинами; 3b – микроизнос, ×200). Красным кругом отмечены участки микрофотографии. Фотографии К. Н. Степановой

Fig. 6. Strike-a-light flints from the collection of Kostenki 1, Layer III:

1 – blade fragment, no. К1-III-89 Ж-75 19 87 ( 1a – battered distal end; 1b – microwear, ×200); 2 – blade fragment, no. К1-III-89 Ж-75 2 76 ( 2a – battered proximal end; 2b – microwear, ×200; 2c – iron residues in micro-pits on the ventral surface, ×200); 3 – core-like fragment, no. К1-III-86 д-74 28 ( 3a – surface covered with scratches; 3b – microwear, ×200). Red circles mark the areas from which the micrographs were taken. Photos by K. N. Stepanova

2b

2c

Нуклевидный осколок с шифром «К1-III-86 д-74 28» (рис. 6, 3 ) имеет сетку царапин на одной из поверхностей (рис. 6, 3a ), причем, судя по характеру распространения этих царапин, они появились уже после поломки предмета. По краям исцарапанной поверхности располагаются две зоны с заломами, мелкими негативами сколов и следами ударов. Испещренная царапинами поверхность приобрела яркий блеск, некоторые из царапин имеют рваные края и не отличаются однородностью, что видно при большом увеличении, но большая их часть параллельна и формирует шероховатый рельеф внутри яркой заполировки (рис. 6, 3b ). Мы полагаем, что вторичной функцией этого предмета также было получение горячих искр.

1а

1b

1с

2а

2b

Рис. 7 . Кресальные кремни из коллекции горизонта в вулканическом пепле Костёнок 14:

1 – резец с шифром «К14-ГП-2003 М-78» ( 1a – стесанный конец предмета; 1b – фаска на стесанном конце, образованная от абразивного контакта; 1c – микроизнос, ×200); 2 – фрагмент пластины с ретушью с шифром «К14-ГП-2005 К-78 154» ( 2a – площадка пластины с заломами на вентральную поверхность; 2b – микроизнос, ×200). Красным кругом отмечены участки микрофотографии. Фотографии К. Н. Степановой

Fig. 7. Strike-a-light flints from the collection of Kostenki 14, Layer in Volcanic Ash:

1 – burin no. К14-ГП-2003 М-78 ( 1a – truncated end of the piece; 1b – bevel on the truncated end formed by abrasive contact; 1c – microwear, ×200); 2 – retouched blade fragment, no. К14-ГП-2005 К-78 154 ( 2a – striking platform with scarring extending onto the ventral surface; 2b – microwear, ×200). Red circles mark the areas from which the micrographs were taken. Photos by K. N. Stepanova

Горизонт в вулканическом пепле Костёнок 14. Резец из дымчатого кремня с шифром «К14-ГП-2003 М-78» (рис. 7, 1 ) со стороны стесанного конца имеет фаску, сформировавшуюся в дистальной части негативов мелких сколов (рис. 7, 1a ). На фаске даже при небольшом увеличении различимы мелкие параллельные царапины (рис. 7, 1b ), это результат абразивного контакта с твердым и шероховатым минералом. Под микроскопом эти признаки дополняются налегающей весьма яркой заполировкой, которая имеет шероховатую поверхность из-за плотных пучков однородных линейных следов (рис. 7, 1c ). Характеристики запо-лировки и ее связь с царапинами позволяют считать этот предмет кресальным кремнем, работавшим в паре с пиритом или марказитом. Наклонное положение царапин говорит об активном способе его использования, как и кремней слоя III Костёнок 1.

Фрагмент пластины с ретушью из коричневого кремня с шифром «К14-ГП-2005 К-78 154» (рис. 7, 2 ) по локализации следов и облику макроизноса близок к описанным выше предметам. В экспериментальной серии нет пластинок из аналогичного сырья, но, поскольку макро-и микроизнос (рис. 7, 2a , 2b ) структурно совпадает с тем, что мы видим на эталонах из мелового кремня, этот предмет также может быть отнесен к инструментам для получения горячих искр в паре с пиритом или марказитом.

Заключение

Даже с учетом малочисленности серии определенных кресальных кремней (четыре орудия из слоя III Костёнок 1 (см. рис. 5; 6) и два из горизонта в вулканическом пепле Костё-нок 14 (см. рис. 7)) обращает на себя внимание, что в обеих ориньякских индустриях в качестве таковых преимущественно выступают пластины и орудия из пластин, концами которых наносились удары по пириту или марказиту. Характер износа свидетельствует о том, что эти орудия не были ситуативными или одноразовыми; ими пользовались на протяжении долгого времени, пока не формировался выразительный макро- и микроизнос, превосходящий по интенсивности эталоны (см. рис. 3; 4). Кроме того, согласно наблюдениям В. С. Смолкиной, на поверхности кресальных кремней из слоя III Костёнок 1 присутствует и общий неутилитарный износ, т. е. орудия долго хранились и аккуратно применялись в повседневной жизни [Смолкина, 2026, с. 76–77].

Вопреки модели ситуативных кресальных кремней [Sorensen et al., 2014], в ориньякских материалах Костёнок мы видим повторяющееся (нормированное?) обращение с инструментами для добывания огня. Совпадение этих признаков в двух хронологически близких, но не идентичных по орнаментальному и костяному инвентарю комплексах позволяет поставить вопрос о том, не является ли такое сходство следствием общей традиции, проявившейся в конкретном бытовом поведении, а следовательно, не может ли это говорить о высокой степени близости между носителями индустрий. С другой стороны, для более обоснованного ответа недостает сопоставимых данных по другим памятникам: в отсутствие фона одновременных и однопорядковых явлений любые суждения о культурной специфике остаются предварительными. Для понимания целостной картины распространенности разных техник добывания огня в восточноевропейском палеолите необходимо повторное исследование многих коллекций, которое, безусловно, откроет новые перспективы для сравнения не только коллекций между собой, но и вариантов культурной адаптации в отношении одного из критических ресурсов – огня.

Обнаружение следов кресания и длительного бытового обращения с орудиями расширяет представления о поведенческих практиках в палеолите Костёнок. Судя по этим данным, огонь по крайней мере с ориньяка был полностью освоен человеком и стал метафорически неугасимым. Это расширяет перечень технологических адаптаций анатомически современных людей, позволивших им расселяться в высоких широтах [Hoffecker, 2002, р. 192–194]. По совокупности радиоуглеродных определений ориньякские стоянки в Костёнках относятся к интервалу 39–37 тыс. кал. л. н. [Dinnis et al., 2019, р. 30, 35]. Для времени существования поселений слоя III Костёнок 1 и горизонта в вулканическом пепле Костёнок 14 реконструируются перигляциальные степи в условиях холодного континентального климата. Считается, что выпадение вулканического пепла привело к кратковременному, но резкому подавлению растительного покрова; восстановительный период протекал в суровых, почти лишенных древесной растительности ландшафтах [Kurbanova et al., 2025, р. 13]. В таких условиях владение навыком добывания огня было не просто бытовым удобством, а одним из базовых условий существования. На этом фоне присутствие в обеих коллекциях специально выделенных и длительно хранившихся кресальных кремней выглядит по меньшей мере оправданно: в перигляциальной степи умение быстро получить искру при контакте с пиритом или марказитом могло иметь критическое значение. Таким образом, палеогеографический контекст позволяет рассматривать кресальные кремни как элемент жизнеобеспечения, адаптированный к конкретным ландшафтно-климатическим условиям.