Культурная память в романе П. Малакшинова "Аларь-гол"

В общественном сознании России продолжается процесс переосмысления явлений советского периода с новых позиций. Оценивается и такой феномен, как литература.

Среди важных методологических подходов к истории советского периода развития бурятской литературы – корректно понимаемый принцип историзма, проявляющийся в признании реальной сложности и противоречивости литературного процесса, наличия стабильности и изменчивости, сочетания общего и особенного, коллективного и индивидуального, демократизации литературы как тренда и т.д.

Плодотворным подходом к анализу бурятской литературы советского времени является историко-антропологический, который состоит в изучении «практически всех сфер действительности – но в проекции человеческих представлений о них», исторических реалий, которые уже «превратились в ментальность». Неслучайно историческую антропологию связывают с историей ментальностей. Интерес к истории ментальностей «указывает на желание общества вывести на поверхность сознания чувства и представления, которые скрыты в глубинах коллективной памяти». Поведение людей, по мнению представителей исторической антропологии, во многом обусловлено общепризнанными нормами, ценностями и т.д. Они отказываются «видеть в древних обществах этапы запрограммированной эволюции», а прошлом – лишь «явления, подготавливавшие современность» [1, с. 7-18, 27-29, 36-40 и др.].

Для историко-антропологического метода характерен интерес не только к событиям и личностям, которые принято считать историческими, но и к обыденности, повседневности и связанными с ними ментальным структурам того или иного исторического периода. Кстати, это совпадает с родовой спецификой прозы крупной формы, в художественном строе которой в силу ее универсальности, сочетания масштабного повествования и глубины психологического анализа общее выражается через частное, соседствуют и порой причудливо переплетаются романтически приподнятое и приземленное, объективное и субъективное, рациональное и эмоциональное и пр.

Роман П. Малакшинова «Аларь-гол», недооцененный советским литературоведением и критикой, ныне входит в число самых значительных и весомых произведений бурятской литературы. Он был создан после «оттепели», когда в сознании общества наметилась новая концепция личности в истории, психологизм стал богаче и глубже, актуализировалась нравственная проблематика, появилось ощущение ценности прошлого, от которого уже не всем хотелось отречься, напротив – литераторы смелее погружали читателей в художественную реальность различных эпох.

П. Малакшинов не акцентирует внимание на стереотипной сюжетной линии историко-революционного романа с живописанием классовых противоречий, пробуждения классовой сознательности низов, обострения социальных конфликтов и победы бедноты в финале. И хотя некоторые элементы романа социалистического реализма предсказуемо наличествуют в «Аларь-голе», эта линия – скорее формальная дань неизбежному идеологическому компоненту, который присутствует в абсолютном большинстве произведений советской литературы. Кстати говоря, в романе нет ни нагнетания конфликтности в преддверии революции, ни явных вожаков-главарей угнетенных: бедняк Дамба скорее озабочен организацией помощи самым нуждающимся одноулусникам, чем целью досадить соседу-богачу. Учитель Большаков почти все время повествования скрывается от упорно преследующих его властей и выглядит жертвой, нуждающейся в помощи, а вовсе не трибуном, возглавляющим протест.

Писателя явно больше волновала реальная жизнь бурятского улуса накануне Октября 1917 г. Он стремился достоверно передать чувства и мысли персонажей. К числу главных достоинств романа относится убедительное воссоздание мира прошлого, живую память о котором мастерски пробуждает автор в сознании своих читателей.

Это совершенно не согласуется с главенствовавшей долгое время в СССР концепцией усеченного понимания истории, согласно которому дореволюционное бытие рассматривалось как некий подготовительный этап, предыстория, а нередко объявлялось небытием [2, с. 483]. Не случайна в связи с этим негативная оценка прошлого в советской идеологии, контрастировавшая с воспеванием советской действительности.

Одной из черт социалистического реализма М. Балина считает доминирование времени над пространством [3, с. 585]. Направленность литературы социалистического реализма – от настоящего к будущему, а пафос – неудержимое стремление к последнему. Что же касается пространства, то оно нередко условно, абстрактно или представлено как весь мир, планета и т.п.

Хронотоп бурятского романа изначально был иным. В особенности это проявилось в годы формирования замысла и написания рассматриваемого романа, когда в произведениях бурятских писателей пространство, особенно в творчестве Д.-Р. Батожабая, А. Бальбурова, несколько ранее Ч. Цыдендамбаева, уверенно вступило в свои права и помогло реализовало их творческую сверхзадачу: оно почти всегда есть национальная реальность, место жизнедеятельности бурятского народа и включает весь его предметно-вещный мир: природу, интерьер жилища, двор, улус, его окрестности и т.д.

В воссоздании культурной памяти П. Малакшиновым особая миссия возлагается на пейзаж, который выступает в нескольких ипостасях. Во-первых, он является средством конкретизации пространства. Во-вторых, несет идею объединения и преемственности поколений, которые вписываются автором в вечный и прекрасный мир родной природы. В-третьих, пейзаж выражает состояние внутреннего мира персонажей. Наконец, это нечто трансцендентальное, сопряженное с вечностью и смыслом бытия.

Пейзаж П. Малакшинова персонифицирован. Так, в размышления Дамбы автор вплетает восхищение родной землей: мачтовыми соснами, лугами, долиной тихой речки Алари. «Чудесную воду несет Аларь-гол – всю жизнь просидел бы на ее зеленом берегу, глядя на безмятежное сонное течение», – думает старый Циремпил [4, с. 466]. Даже если описание природы предстает как авторское, оно всегда конкретизировано. В нижеприведенном фрагменте, например, оно связано с каждодневной жизнью улуса: «Красив лес в Волчьей пади. Березы стоят тесно, чуть ли не в обнимку, и стволы словно сходятся в одну белую стену, оттого и светло здесь, как в только что побеленной горнице, оттого здесь и весело.

И любят приезжать сюда за дровами бедняки Таряты…» [4, с. 483].

Аналогичное сопряжение с непосредственной деятельностью людей характерно и для финала другого пейзажа: «А душа здешних мест – небольшая тихая речка Аларь, Аларь-гол. К ее неоглядной долине тянутся летом со всего аймака» [4, с. 460].

Малоразговорчив, застенчив и задумчив юноша Аржит. Его поступки обусловлены особенностями характера. «Третий день уже кружит Аржит вокруг и никак не может решиться заглянуть в знакомую юрту. Он уходит в зеленую, заросшую высокой пахучей травой степь и бродит среди чужих стад. Смотрит, как шумно взлетают стаи диких гусей, которых здесь видимо-невидимо. И думает о том, что пора бы и домой …

А не может парень уехать, не повидав любимой, и в то же время боится ее родных, которые еще не догадываются об их любви» [4, с. 481].

Именно с этим образом связаны самые поэтичные картины природы. Приведем одну из них: «Оглядывает степь Аржит, а в глазах рябит, и она вся то колеблется волнами, то подрагивает под высоким, слепящим солнцем, словно какая-то великая сила укачивает долину, заставляя всех, кто находится на ее просторной ладони, заснуть и видеть на ходу чудесные, одурманивающие сны. Дрожало в густом пахучем воздухе здесь все – и бурые камыши на небольших, поблескивающих озерах, и белый тростник на большом озере Саганнур, и юрты – летнее жилье полукочевников, и тонкие прясла вокруг них» [4, с. 478].

Несколько иначе воспринимает красоту и величие соснового бора подросток, с раннего утра наработавшийся в поле. «Сосны стояли высокие, прямые. Кроны их покачивались высоко в поднебесье, и казалось, что желто-красные, горячей меди стволы упирались в зеленые, густые облака. Земля в бору странная – песок, усыпанный сухими сосновыми игол- ками и множеством шишек – старых, растопыривших сухие серые ребра, и свежих – зеленых, смолистых, округлых. Шагать Даши неловко, больно ступням. Но все же ему было здесь хорошо, как-то свободно и весело, а голова кружилась от пьянящего соснового аромата, настоянного на сухом воздухе. В теле Даши почувствовал такую легкость, что ему хотелось бежать за размеренно шагающим отцом, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге…» [4, с. 497].

В повествование органично вплетены составляющие культурной памяти: процесс крестьянского труда и быта, стиль повседневного поведения жителей улуса, традиции, обычаи, обряды, а также сказки, легенды, песни, хороводы и т.д.

Обстоятельно воспроизведен предметно-вещный мир, который еще в большей мере, чем природа, характеризует связь человека с прошлым, воспроизводит культурные коды: огромная восьмистенная юрта нойона с немалым количеством припасов, где все устроено согласно обычаям, типичная бурятская юрта с очагом, деревянным настилом вокруг него, ковриками из шкурок на нем, сундуками, войлоками и другой утварью, убранство дацана, традиционный национальный костюм, аксессуары и украшения.

Благодаря особому вниманию к человеку, его насущным заботам и осмыслению глубинных основ жизнеустройства, и пейзаж, и описание деталей повседневности исполнены теплоты и участия, пронизано токами времени.

Художественная ценность произведения позволяет при его оценке руководствоваться самыми строгими эстетическими критериями.

Подчеркивая пронзительную силу воздействия романа «Аларь-гол», С.С. Имихелова отмечает, что описание в нем «может достичь самого предельного обобщения», а горькая жизнь и бедный быт «не только не закрывают красоты человеческих отношений, но открыты универсальному и экзистенциальному осмыслению жизни» [5, с. 42].

Как видим, П. Малакшинов, прекрасно знавший жизнь родного народа, убедительно воспроизвел в романе «Аларь-гол» его культурные коды, обогатив тем самым наследие бурятской культуры.

Примечания

• 1.    История ментальностей, историческая антропология : зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. 255 с.

• 2.    Постоутенко К. Исторический оптимизм как модус сталинской культуры // Соцреалистический канон : сб. ст. / под общ. ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб. : Акад. проект, 2000. С. 481-491.

• 3.    Балина М. Дискурс времени в соцреализме // Соцреалистиче-ский канон : сб. ст. / под общ. ред. Х. Гюнтера и Е. Добренко. СПб. : Акад. проект, 2000. С. 585-595.

• 4.    Малакшинов П. Аларь-гол // Антология бурятского романа. В 10 т. Т. 7. Улан-Удэ : Изд-во Респ. тип., 2008. С. 453-664.

• 5.    Имихелова С. С. Личность и национальная картина мира в бурятском романе // Россия-Азия: механизмы сохранения и модернизации этничности : материалы междунар. науч.-практ. конф. (18-21 июня 2008 г.). Улан-Удэ, 2008. Вып. 3. С. 41-43.