«Ландшафт образов»: символические репрезентации Якутии в геопоэтике политических ссыльных

Якутский научный центр Сибирского отделения Российской академии наук, Якутск, Россия, ,

Введение . Современное восприятие геокультуры ставит вопрос об основаниях и механизмах конструирования ее ментальных основ и обуславливает необходимость рассматривать их «исторически, в контексте не только повседневного, но также и символического освоения пространства» (Головнева, 2016: 211). Здесь особое значение приобретает концепция гуманитарной географии, которая представляет собой один из новых этапов в изучении теоретических проблем российской гуманитарной науки, связанных в первую очередь с общими закономерностями формирования и развития этнических сообществ в пространстве и времени (Замятин, 2024: 25).

Если Якутия раньше считалась частью обширного пространства Сибири, то сейчас территория республики относится к федеральному округу Дальнего Востока. Тем не менее в сознании многих жителей самой Якутии и страны в целом она ассоциируется с Восточной Сибирью.

Еще в середине XIX в. В.И. Далем впервые было выделено «сибирское наречие» наряду с московским, новгородским и др., а также зафиксирована лексема «сибиряк» в значении «житель, уроженец Сибири»1. Как отметила Е.В. Головнева, именно к этому периоду относится формирование «сибирячества» как специфической географической региональной группы (Головнева, 2016: 212).

Начиная с XVIII вв. исследование формирования и становления ментального образа Сибири является одной из актуальных тем как у российских, так и зарубежных ученых. Среди них можно отметить наиболее интересные для нас монографии, затрагивающие имперскую политику освоения Сибири Д. Дальмана (2016) и Л.М. Дамешека (2018); исследования Я. Кусбера (Kusber, 2008), В. Сандерленда (Sunderland, 2001) о ментальном картографировании Сибири и труды А.В. Ремнева о «символическом» освоении данного региона (2013), научные статьи Е.В. Головневой, М.К. Чуркина и др., детально раскрывающих формирование сибирских образов в «воображаемой географии» и сибирской идентичности в процессе колонизации региона (Головнева, 2016; Чуркин, 2014).

В целом, историография изучения образа Сибири, начиная с XIX в. обширна, чего нельзя сказать о Якутии. Но следует отметить, что в последнее время изучение геокультурных образов Якутии, арктических геокультур и онтологических моделей воображения пространства получило новый, весьма продуктивный вектор развития (Геокультуры Арктики: методология анализа и прикладные исследования …, 2017; Ландшафт и культура народов Якутии: сакрализация, символические стратегии, геокультурные образы …, 2023 и др.). В этом контексте представляется важным исследование вопроса становления и формирования ментально-географического образа Якутского края, на основе взаимовлияния географической и культурной среды, семантики знаковых мест и пространственных представлений.

В данной статье предпринята попытка историко-когнитивного анализа художественного нарратива политических ссыльных, оказавших основное влияние на формирование «ландшафта образов», связанных с Якутским краем как топосом «холодных земель», где пересекаются как положительные, так и отрицательные коннотации.

Основная часть . В ментальной карте Сибири важными параметрами конструирования геокультурных образов Ленского края (затем – Якутского края) являлись географические и природно-климатические условия, этническая мозаика, сложные исторические судьбы, самобытные культуры и языки, а также «воображение пространства» (или «ландшафт образов»), транслируемое через художественное восприятие путешественников, ученых-исследователей, политических ссыльных и т.д.

В XIX в. началась планомерная разработка программ освоения Сибири, в которой огромную роль сыграла правительственная публицистика. Она усиленно развивала «поэтическую формулу Сибири», воспевающую красоту и экзотичность северных территорий, а образы локальных природных и культурных ландшафтов становились «репрезентационным экраном окружающего мира» (Калуцков, 2008: 14).

Успешное продвижение данной политики стало возможным благодаря активной интеллектуальной экспанции. В число основных задач деятельности научных экспедиций входило исследование природных богатств и географических условий обширных и недостаточно изученных северных просторов Российской империи. Вместе с тем благодаря деятельности ученых-исследователей создавались новые, мифические, «вызывающие интерес» геокультурные образы Якутии и Севера, определяемые через концепт холода.

Так, И.Г. Гмелин, один из активнейших участников Второй камчатской (Великой северной) экспедиции, собирал материал, находясь в Якутии почти год – с сентября 1736-го по июль 1737-го г., «испытывая особый интерес к стуже сибирского воздуха»2.

Другой ученый-исследователь, путешественник И.Г. Георги писал, что в якутских землях «голод и стужа вечное свое жилище имеют»1.

А.Ф. Миддендорф (участник Сибирской экспедиции 1842–1845 гг.), основатель мерзлотоведения, Якутский край прозвал «гнездом стужи и мороза»2.

Таким образом, из «незнаемой» и «виноватой» Якутский край, как и вся Сибирь, постепенно преобразовывался в «далекую, суровую, экзотическую» страну, где холод является основным катализатором жизни инородцев (Головнева, 2016: 215).

Значительную роль в этом сыграла практика обязательного включения «рисовальщиков» в состав научных сухопутных и морских экспедиций, духовных миссий и различных комиссий «для снятия видов». Впоследствии выходили в свет богато иллюстрированные дневниковые записи, письма, воспоминания, созданные авторами на основе собственных наблюдений и впечатлений, полученных в ходе поездок, миссий, экспедиций, странствий, официальных визитов.

Одним из таких изданий, имевших большое историко-культурное значение, является «Путешествие по Восточной Сибири И. Булычова»3 в двух книгах. Особую ценность ему придают иллюстрации – 64 литографии, на которых изображены различные виды ландшафта Восточной Сибири и населяющие ее народы4. Хотя в атласе не было указано имя художника, совместными изысканиями польских и сибирских ученых позднее было установлено и доказано, что иллюстратором являлся ссыльный поляк Леопольд Немировский, участник польского национально-освободительного движения. Именно он был включен в качестве «рисовальщика» в экспедицию на Тихоокеанское побережье и Камчатку под руководством И.Д. Булычева. Имперская политика тех времен требовала, чтобы иллюстратор показал в красках положительные стороны холодного и далекого края. Действительно, великолепные пейзажи Л. Немировского отражают красоту и мощь сибирской природы, но обращают на себя внимание и изображения его «печальных» персонажей. Можно сказать, что эмотивное пространство художественного текста передает внутреннее состояние самого Л. Немировского и транслирует образ пространства ссылки, ассоциируемого с Сибирью как «краем страданий» и «испытаний».

Следует отметить, что появление с XIX в. в ментальной карте Сибири данного метафорического образа в большей степени связано с художественным и мемуарным наследием политических ссыльных. Сложение стереотипных представлений о Якутии как о «крае страданий» начинается с тех времен, когда царская система стала посылать туда «неугодных людей и преступников» для отбывания наказания и превратила северные провинции в «обширную тюрьму».

Первое упоминание о Якутске и Якутии в целом появилось в поэме поэта-декабриста Кон-дратия Рылеева «Войнаровский» (1825)5, где рассказывалась о тяготах якутской ссылки в стиле мрачного романтизма:

«… Никто страны сей безотрадной, обширной узников тюрьмы,

Не посетит, боясь зимы, и продолжительной, и хладной …»6

Так, с этих строк начинается формирование метафорического образа «тюрьмы без решеток», где концепт холода получает символическое осмысление и высокую степень авторской рефлексии как минус-пространства.

Продвижение данного образа в широкие массы произошло благодаря творчеству русского писателя, критика и декабриста А.А. Бестужева-Марлинского7. Якутия в его художественном мире преподносится как место «… страшнее могилы! Самая смерть связана с мыслью о жизни, а здесь она не дышала»8.

Тем не менее, как показывают эго-документы Бестужева-Марлинского, будучи в Якутске, он «… отдохнулъ душой, ожилъ новою жизнью. Все краткое лѣто провелъ … на воздухъ, рыща на конѣ по полю, скитаясь съ ружьемъ по полямъ»1. А в письмах к родным из Кавказа, Бестужев-Марлинский не раз говорит о том, «что почел бы за счастие разрешение вернуться в Сибирь»2.

Положительное восприятие Якутии отразилось в пейзажном мышлении А.А. Бестужева-Марлинского, которое характеризуется красочным образно-смысловым и мифологическим спектром. Его слова о якутской природе приводит Ф.Г. Сафронов: «Когда солнце появляется на небосклоне, то алмазныя кисти и нити и кружева зыблются, блещут, роняют искры; блестки порхают по воздуху, лучи всходят и волнуются, как жатва. Тени деревьев, отражены, увеличены туманом, возникают из земли, как великаны, приемлют фантастические образы башен, колоколен, столбов, целых замков» (Сафронов, 1955: 61). В целом, надо сказать, что А.А. Бестужев-Марлинский ввел в художественное пространство два бинарных ментальных образа, репрезентирующих Якутию как «край страданий» и «первозданной природы».

Декабрист Н.А. Чижов3, отправленный в Олекминский округ Якутии на пожизненную ссылку, дополнил «ландшафт образов» мотивом одиночества и обреченности:

Но во мглѣ на брегу

Распознать я могу,

Будто въ солнечный день,

Нучи4 скорбную тѣнь.

Хищный вранъ на горахъ

Расклевалъ его прахъ5.

Как продолжение традиции А.А. Бестужева-Марлинского, в стихотворении «Нуча» и балладе «Воздушная дева», Чижовым используются мифологические сюжеты и переплетение реальных и ирреальных миров:

Здѣсь пустая страна,

И дика, и страшна,

Здѣсь собранье духовъ;

Съ вѣчно-снѣжныхъ гольцовъ

Ихъ слетается рой

Въ часъ полночи глухой6.

Так, выстраивая в поэтических образах кодированные мифологические образы и доминантные символы пространства, Н.А. Чижов открыл в русской литературе новое направление – сибирский романтизм7.

Если вся территория Якутии воспринималась как «край страданий», то арктические округа (Верхоянский и Среднеколымский) считались еще и «краем земли», куда отправляли самых неблагонадежных и опасных политических ссыльных, где экстремальная повседневность должна была их сломить. У людей, впервые столкнувшихся с чуждыми для их менталитета суровыми климатическими условиями, образом жизни и народами, появляется «неспособность самостоятельно решать основные жизненные проблемы, в силу чего у них возникают разного рода страхи и фобии» (Смирнова, 2017: 14). Чувство собственной беспомощности, невозможности повлиять на происходящее вокруг сближается с чувством несправедливости происходящего. Отсюда и попытки вырваться на свободу, девиантное поведение и самоубийство, но основная масса ссыльных была вынуждена приспосабливаться к новым природным и социокультурным условиям. Важным фактором адаптации при этом становилось сохранение своей этнической, религиозной и культурной идентичности, транслирующей разные стороны модели поведения (Валюх, 2014: 160).

В этом контексте внимания заслуживает сибирская мемуаристика, в которой отражена не только жизнь и повседневный быт конкретных людей, но также и история того времени и сложение метафорических представлений, связанных с местом ссылки как «нарратива неволи». Воспоминания политических ссыльных являются полем реализации концептов, связанных с экстремальной повседневностью и воображением пространства «холодных земель». При этом можно отметить, что один и тот же концепт, например, холод, может быть окрашен разными коннотациями и обременен множественными символическими нагрузками, которые напрямую зависят от индивидуального «проживания и переживания пространства».

В.П. Ногиным, политическим ссыльным, отбывавшим наказание в Верхоянском округе в 1912–1914 гг., была написана книга «На полюсе холода» (1919), художественное пространство кото-рой опирается на несколько образов-символов, имплицитно рефлектирующих эмотивное состояние автора: путь/дорога и пароход «Лена» –образы, уносящие в неизвестный, «чужой» мир; сырой и холодный дождь передает гнетущее душевное состояние; грязная палуба репрезентирует неприятие места; а почта обозначает связь с большим миром; музыка же олицетворяет собой потерянную свободную жизнь; остановки во время пути – чувство свободы на короткое время и т.д. Верхоянск в его художественном мире предстает как полюс холода, где «жизнь застыла в своем вечном сне». Тем не менее В.П. Ногин подчеркивает, что «имен-но холод не дал умереть ему от тоски, а полярная ночь – открыла доселе не известные ему таланты сопротивления неприятной обстановке»1.

Одним из политссыльных, чья жизнь оборвалась в Верхоянье, является С.А. Стопани, бывший студент учительской семинарии, участник революционного движения «Хождение в народ», поэт-памфлетист. Предположительно именно он является автором ставших позднее популярными среди русских казаков Верхоянья и Колымы строк:

Верхоянскій край унылый,

Край морозныхъ дней!

Ты назначенъ мнѣ могилой

По злобѣ людей.

Я умру; въ долинѣ Яны

Трупъ зароютъ мой.

Будутъ пурги, ураганы

Мой будить покой.

Не напрасны здѣсь могилы

Миръ и тишина.

Никакія въ жизни силы

Не нарушатъ сна.

Р.И. Бравина, Н.К. Данилова приводят свидетельство колымского политссыльного И.В. Шкловского, отметившего, что «стихи верхоянского поэта проникнуты духом уныния, безысходности и отчаяния» (Бравина, Данилова, 2022: 127).

Одной из знаковых фигур, связанных с Верхояньем и Колымой – Крайним Севером, является польский ссыльный В.Л. Серошевский, попавший туда в 18-летнем возрасте. В Якутии он провел 12 лет, за это время холод и различные испытания не сломили его, а наоборот – сделали из него известного исследователя якутской этнографии и художника пера. В.Л. Серошевский в своем труде «Якуты. Опыт этнографического исследования» о народе саха (якутов) писал как о «закаленном, легко приспосабливающемся племени, обещающем превратиться в сильный народ» (Серошев-ский, 1993: 234). Возможно, жизненная стратегия якутов и побудила В. Серошевского пройти свой «ландшафт испытаний» через экстремальную повседневность, раскрыть свой интеллектуальный потенциал и сохранить в себе образ Сибири «как милого сердцу места» (Данилова, 2022: 290).

Особенностью авторского ландшафта В. Серошевского является то, что его научное и художественное наследие формировались параллельно, и это способствовало раскрытию глубинной связи географического образа с мироощущением человека как «ментального поля на границе культурной или образной географии и литературы» (Армон, 2001: 162; Замятин, 2002: 159; Данилова, 2022: 288).

В мифопоэтическом пространстве народа саха образ Севера устойчиво ассоциируется с периферией, границами. Верхоянье, куда попал В. Серошевский, в символической топографии обозначается как Крайний Север – предел обитания человеческого мира. Для многих политссыльных он стал местом не только отчуждения, но и неминуемой гибели. Для В. Серошевского, которому только исполнилось 18 лет, данный топос явился местом не физической, а символической смерти, в результате которого произошло перерождение в новом качестве. Так, прослеживается мифологический сценарий: символическая смерть – рождение новой личности. В этом контексте в художественном пространстве творчества В. Серошевского, отражающем Верхоянский период, значим топос моря – первородного, бушующего, земного воплощения космического Хаоса, которое освобождает автора от ощущения фатальной обреченности, даруя ему новую жизнь. Север из радикально иного и чужого мира становится местом инициации, а топос моря превращается в аналог материнского лона, в котором рождается новая личность и новый жизненный сценарий для нее. Так начинается второй период его ссылки за полярным кругом – Колымой (Данилова, 2022: 294). Третий период, ознаменовавшийся возвращением на родину, ярко отразился в эпистолярном и художественном наследии В. Серошевского: негативный образ Северного края постепенно меняется и обрастает положительными качествами уже «своего» пространства, отчасти потому, что в нем осталась «якутская» дочь писателя – Мария Серошевская.

Заключение . В художественном наследии, оставленном в якутском интеллектуальном пространстве политическими ссыльными, доминируют представления о суровой природе Севера, актуализируется тема безлюдности, дикости, недосягаемого и предельно удаленного края как в реальном, так и в метафизическом смыслах. Собирательный образ Севера включает множество элементов, позволяющих представить его как мифологему, а также рассмотреть вариации ментальности ссыльного, вынужденного находиться в совершенно чуждом для него мире.

Дореволюционные ссыльные, например В. Ногин, С. Ковалик, В. Серошевский, Ф. Кон, внесли огромный вклад в интеллектуальное и культурное наследие Якутии. Они стали также и подлинными «гениями места», знаковыми личностями, имена которых повлияли на образ территории Верхоянского округа и Крайнего Севера.

Наполнение поэтических строк негативными мифологическими сюжетами и образами отражают тяжелые нравственные переживания человека, сформированного в иной сфере пространственных воображений. Эти образы-символы репрезентируют отрицательное восприятие Севера. Анализ конкретных экзистенциальных опытов политических ссыльных, отбывавших свой срок в Верхоянском крае, показывает, что именно холод создает условия для стрессовых, кризисных и переломных моментов судьбы и уничтожает человека, а для некоторых становится катализатором адаптационного механизма.