Лексические средства описания чудес в Житии Зосимы и Савватия Соловецких

DOI:

Феномен чуда, традиционно относящийся к религиозной и философской сферам, изучается в филологии с разных точек зрения: в рамках литературоведения – как жанр и элемент сюжета, организующий нарратив и воплощающий архетипические представления о сверхъестественном (например, в сказках, мифах, религиозных текстах); в лингвосеми-отике – как знак, отсылающий к трансцендентному или необычному и наполненный культурно-историческими смыслами; в филологической герменевтике – как смысловой центр текстов, подлежащих интерпретации; в прагмалингвистике – как речевой акт убеждения или воздействия; в когнитивистике – как концепт, ментальная модель, отражающая способы концептуализации необычного в языковой картине мира. Филология раскрывает чудо в качестве не только события, но и текстовой, знаковой и коммуникативной реальности, прослеживая его репрезентацию, интерпретацию и функции в языке и культуре – от древних мифов до современных медиадискурсов.

Описывая представления о чуде, закрепленные в религиозных текстах, исследователи отмечают важность нескольких его составляющих: непосредственно наблюдаемое «разрешение кризиса», «мгновенное преображение», а также «эффект славы», предполагающий «удивление», «страх, ужас», «прославление» [Бондарь, 2023, с. 48–49]. По мне- нию В.И. Карасика, в рамках коллективного языкового сознания выделяются три ключевых типа осмысления чуда: экзистенциальный, интерпретирующий чудо как знак божественного присутствия в мире; когнитивный, характеризующийся восприятием чуда как феномена, не поддающегося рациональному объяснению; адмиративный, сопровождающийся эмоциональной реакцией – удивлением и восхищением от созерцания чуда [Карасик, 2017, с. 32].

Чудо было неотъемлемой частью средневекового миропонимания: именно через него ярче всего проявлялась вера в то, что граница между земным и потусторонним мирами условна и проницаема. Средневековый человек жил не в «одном» мире: рядом с привычными для него живыми существами и предметами действовали сверхъестественные силы, рожденные религиозными представлениями и народными поверьями [Гуревич, 1972, с. 8].

Характеризуя различия в восприятии чуда современным и средневековым человеком, Ю.Е. Арнаутова пишет о том, что с позиции современного человека чудо воспринимается как нечто, нарушающее законы природы, но до эпохи схоластического рационализма (XII–XIII вв.) в христианской теологии не существовало противопоставления естественного и сверхъестественного. Опираясь на идеи Августина Блаженного, церковные авторы считали, что природа и чудеса – это творения Господа, а значит, весь космос по своей сути наделен способностью к чудесному. В силу ограниченности своих знаний человек не всегда способен разглядеть Божественное чудо в обыденных явлениях, например в урожае или смене времен года, хотя эти процессы не менее удивительны, чем библейское умножение пяти хлебов Христом. Чтобы укрепить веру людей, Господь порой меняет привычный ход событий и посылает знаки своего присутствия. В обыденной жизни подлинный теологический смысл чуда (лат. miraculum) как Божественного откровения часто теряется. Его подменяет более поверхностное понимание «чудесного» (лат. mirabilitas), только как необычного и поразительного, вызывающего восхищение [Арнаутова, 2023, с. 6]. В этом смысле чудо – это не нарушение законов природы, а высшее, предельное исполнение этого закона [Рынковой, 2010, с. 52].

Чудо выступало жанрообразующим элементом ряда средневековых жанров [Смирнова, 2006]. Так, в древнерусских богородичных сказаниях чудом обычно называют либо таинственное событие с участием иконы, либо помощь, дарованную по молитвам перед ней [Садыков, 2024, с. 257–258]. В древнерусской агиографической традиции собственно чудо (событие, помощь и под.) и то содержание (сакральные смыслы), которое оно являет, осмыслялись как неразделимое единство. Исследователи отмечают, что акценты при экспликации этого единства могли варьироваться. Когда внимание концентрировалось на самом чудесном действии – его драматизме и неожиданности, описывалось вызываемое им чувство ужаса. Напротив, если фокус смещался в сторону смысла, образов и откровений, заключенных в чудесных видениях, это приводило к тому, что такие эпизоды изображались в радостных, светлых, торжественных тонах [Первушин, Рыженков, 2018, с. 5].

В житийном тексте чудо играет важную роль, выступая ключевым маркером святости, призванным подтвердить духовную силу святого и божественное вмешательство в земные дела. В средневековых житиях чудо являлось непременной частью повествования о святом: в сознании людей той поры святой без чудес не мыслился. А.Н. Рыженков указывает, что лишь мученики составляли исключение: их подвиг, по древнему обычаю, не требовал подтверждения дивными знамениями [Рыженков, 2022, с. 3].

Житийные рассказы о чудесах представляют собой особые жанрово-литературные образования, которые могут быть охарактеризованы устойчивыми структурно-содержательными признаками. Так, К. Бондарь определяет контуры модели агиографического повествования о чудесах, выстраивая его как сюжетную цепочку. Сначала рассказчик вводит экспозицию, обозначая место действия и исходную ситуацию. Затем в повествовании возникает кризис. После святой может обратиться с увещеваниями, отсылающими к общеизвестному прецеденту – чаще всего из Библии (этот элемент не является обязательным). Далее следует молитва, за которой наступает кульминационный момент – внезапное изменение, то есть собственно чудо. Завершается повествование описанием того, какое действие или воздействие оказало чудо [Бондарь, 2023, с. 57–58].

Принято разграничивать чудеса прижизненные и посмертные. При этом восходящая к библейским текстам традиция изображения чудес первоначально опиралась лишь на прижизненные чудеса, посмертные чудеса являются генетически вторичными.

Как установлено, прижизненные чудеса в русских житийных текстах имеют внутритекстовые параметры: «объект», «ситуация», «субъект», «коммуникация», «чудесное событие», «средство свершения» и «свидетель» чуда (см. об этом, в частности: [Рогожникова, Хоменко, 2020, с. 75; Хоменко, 2024, с. 12]).

Жанр посмертного чуда во всем его многообразии с конкретностью в описании бытовых подробностей, согласно И.В. Старо-думову, сложился уже в древнерусской литературе. Исследователь характеризует общую жанрово-композиционную схему, которая лежит в основе всех типов посмертных чудес. Повествование начинается с «протокольной записи», где четко фиксируются обстоятельства чуда: когда, где и с кем оно произошло. Затем раскрывается причина нарушения гармонии – так называемый мотив беды. Далее следует обращение за помощью к святому, после чего происходит вмешательство божественных сил. Кульминацией становится восстановление нарушенного порядка: ситуация возвращается к состоянию гармонии. Завершается рассказ выражением благодар- ности за оказанную помощь [Стародумов, 2009, с. 10–11].

Анализируя жития новгородских святых, Д.Б. Терешкина отмечает, что чудеса – важный датирующий признак редакции жития – изначально считались вспомогательной частью агиографического произведения, порой выбивающейся из общего контекста. Со временем их роль меняется: чудеса становятся центральными эпизодами житий; фокус смещается с фигуры святого на тех, с кем происходят чудеса; растет число чудес и детализация сведений о них: указываются место, дата (вплоть до дня и месяца), имена, социальное положение и происхождение участников, место жительства исцеленного. Многократное повторение однотипных чудес укрепляет славу святого. По стилю тексты о чудесах развиваются по-разному: приближаются к деловой письменности, сохраняют или развивают художественно-беллетристический стиль, сочетают список чудес с похвалой святому, которая теряет самостоятельное значение [Терешкина, 2023, с. 218].

При этом чудо как феномен выходит за рамки простого «события»: оно сопровождается рядом внешних проявлений, реакций персонажей, изменений в пространстве и состоянии объекта чуда (исцеление, видение, знамение, внезапное спасение и т. д.). Эти «симптомы» не только фиксируют сам факт чуда, но и передают его восприятие, а также эмоциональную реакцию (страх, трепет, изумление, благоговение), что становится важной частью коммуникативного замысла текста.

Несмотря на значительное количество исследований, посвященных жанровой и тематической структуре житий, языковое воплощение переживания чуда остается малоизученным, между тем именно его исследование дает возможность выявить: лексические маркеры чуда; грамматические средства выражения внезапности и сверхъестественности; образно-выразительные средства, создающие эффект предельности и выхода за границы обыденного; речевые стратегии свидетельства, подчеркивающие достоверность; прагмалингвистические маркеры, оформляющие финал рассказа и эксплицирующие его дидактическую функцию.

Анализ этих средств позволяет не только описать жанровые константы житийного рассказа о чуде, но и проследить эволюцию языкового представления чуда в исторической перспективе (от древнерусских житий к поздним агиографическим текстам), вариативность языковых моделей в зависимости от типа чуда (исцеление, видение, защита, воскрешение и т. д.), способы конструирования убежденности читателя в реальности чуда через текст.

Исследование речевого воплощения характеристик чуда в житийных рассказах значимо для углубленного понимания жанрово-стилистических особенностей агиографии, реконструкции языковой картины мира средневекового человека, выявления универсальных и культурно-специфичных способов вербализации сверхъестественного, развития методик лингвистического анализа религиозных текстов.

Обращение к средствам репрезентации чуда в житийном тексте объединяет достижения лингвистики, литературоведения и семиотики, позволяя раскрыть чудо не только как событие, но и как языковую реальность, организованную по своим законам.

Материал и методы

Источником для отбора языкового материала послужило Житие Зосимы и Савватия Соловецких, имеющее богатую рукописную традицию и являющееся до сих пор малоизученным текстом.

Житие известно в 360 списках 11 редакций, датируемых XVI–XVII вв. и находящихся в разных хранилищах Москвы и Санкт-Петербурга (подробно о редакциях и списках Жития см.: [Минеева, 1999, с. 69–108]). Жития соловецких «начальников», по словам Д.С. Лихачева, «показывают постепенное нарастание требований к литературной “украшенности” житий и интенсивность работы по их литературной отделке» [Лихачев, 1980, с. 13].

Рассматриваемые в статье языковые факты были извлечены из текста Жития в редакции из состава Волоколамского сборника. Долгое время считалось, что эта редакция является первоначальной, созданной в 1503 г. митрополитом Киевским Спиридоном на основе текста, подготовленного иноком Соловецкого монастыря Досифеем, учеником преп. Зосимы (см., например: [Дмитриева, 1991]). Именно такие сведения представлены в заключительной части текста – «Слове о создании жития основателей монастыря Соловецкого Зосимы и Савватия», написанной, по предположению Р.П. Дмитриевой, самим Досифеем [Дмитриева, 1991, с. 222].

Результаты анализа, проведенного С.В. Минеевой, позволили установить, что Волоколамская редакция Жития не является первоначальной, но представляет собой необычную доработку текста Жития на основе редакции, вошедшей в состав Великих Четьих миней. Волоколамская редакция определена исследователем как Первая Дополненная редакция Жития, оставшаяся неизвестной последующим редакторам произведения, а потому сохранившаяся в единственном списке [Минеева, 1999, с. 79–84].

Волоколамская редакция содержит Житие Савватия и Житие Зосимы. Далее в статье мы, в соответствии со сложившейся в науке традицией, будем рассматривать Житие Савватия и Житие Зосимы как один агиографический текст.

Жанр чуда занимает значительное место в Житии. В его биографической части зафиксированы 8 прижизненных чудес и значительное количество посмертных чудес святых, сохранившихся в 67 рассказах по спискам Жития XVI–XVII веков. Описания чудес, в особенности посмертных, характеризуются богатством содержания и значительным тематическим разнообразием [Минеева, 2002, с. 501–602].

В центре нашего внимания находятся описания прижизненных и посмертных чудес соловецких святых. Описания прижизненных чудес входят в состав фрагментов Житий, посвященных жизни, подвигам преподобных, а также основанию и начальному периоду существования Соловецкого монастыря. Рассказы о посмертных чудесах сосредоточены преимущественно в отдельных частях Жития Зосимы и созданы в соответствии с традициями преподобнического жития. В этих частях Зосима, нередко вместе с Савватием, предстает перед теми, кому даровано созерцать незримое или слышать то, что не все могут воспринимать на слух. Тогда как рассказ о посмертном чуде, представленный в завершающей части Жития Савватия, построен, по замечанию С.В. Минеевой, в соответствии с каноном греческого отшельнического жития [Минеева, 1999, с. 149–155].

Материалом для исследования послужили языковые единицы разной частеречной отнесенности, означающие восприятие и эмоции.

Из лексических единиц со значением восприятия особое внимание уделяется глаголам как словам, в семантике которых ситуация восприятия получает последовательное отражение. Глаголы восприятия рассматриваются нами как единицы, концептуализирующие фрагмент процессуально-событийной картины мира, связанный с получением информации об объективной действительности с помощью различных органов чувств, и формирующие отдельную лексико-семантическую группу, которая входит в состав лексико-семантического поля «действие» [Горбань и др., 2015, с. 242].

Лексика эмоций (глагольная и именная) понимается как совокупность слов, служащих для обозначения и описания эмоций, чувств и их внешних проявлений. Маркирующим признаком, позволяющим отнести языковую единицу к данному лексическому множеству, является наличие в ее семантической структуре категориально-лексической семы ‘эмоциональное переживание’ [Горбань и др., 2015, с. 188].

Единицы с перцептивным и эмотивным значениями семантически связаны. Слово чудо восходит к праславянскому *čudo с суффиксальным -d- , представляющему собой производное от глагола *čuti (ЭССЯ, вып. 4, с. 128–129). Оба слова – *čuti и *čudo – имеют о.-с. корень *ču- , восходящий к *kju- , который в свою очередь восходит к и.-е. *keu- ( *skeu- ) «проникаться уважением, почтением», «замечать» (ИЭС, с. 395, 398). Перцептивное значение «замечать» получило развитие в значениях, отражающих ситуацию восприятия в целом или восприятия, осуществляемого с помощью одного из органов чувств: болг. чуя , чувам ‘слышать’, ‘слушать’; макед. чуе ‘услышать’; чеш. číti ‘чуять’, ‘чувствовать, ощущать’; слвц. čut’ ‘слышать’, ‘чувствовать’; в.-луж. čuć , čuwać ‘чувствовать’, ‘чуять, нюхать’, ‘пробовать на вкус’; н.-луж. cuś ‘ощущать; щупать;

замечать, чувствовать; чуять’; русск. чуять ‘чувствовать, ощущать, познавать чувствами, преимущ. обонянием’, диал. чушь ‘слышать’ (арх., ворон., перм.), ‘обонять’ (арх.); укр. чути ‘слышать’, ‘чуять’, ‘чувствовать’, чува-ти ‘слыхать’; блр. чуць ‘слышать, слыхать’, ‘чуять’ (ЭССЯ, вып. 4, с. 134–135). Как представляется, значение существительного чудо , определяемое в «Этимологическом словаре славянских языков» как ‘явление, противоречащее законам природы и не объяснимое ими, но возможное вследствие вмешательства потусторонней силы’ (ЭССЯ, вып. 4, с. 128), также восходит к «замечать»: что-либо может стать трудно объяснимым только в том случае, если будет воспринято кем-то с помощью органов чувств.

Синонимичным слову чудо в славянских языках является диво , для которого восстанавливается корень *div- (с характерным для славянских языков расширителем -v- ), восходящий к др.-инд. dhī ‘созерцать, наблюдать’. В лексическом гнезде с *div- ( *diviti ( sę ), *divo , *divota и др.) нашли отражение два разнонаправленных процесса – сохранения древнего значения и его изменения. В современных славянских языках представлены как единицы с семантикой зрительного восприятия: чеш. dívati se ‘смотреть, глядеть’; н.-луж. źiwaś ‘смотреть, обратить взор, принять во внимание, смотреть с удивлением’; в.-луж. dźiwać ‘смотреть, глядеть, принимать во внимание’; русск. дивиться ‘смотреть, глядеть’ (сиб., новосиб., твер.), так и единицы с семантикой удивления: болг. дивя ‘удивлять’, дивя се ‘удивляться’; макед. диви се ‘дивиться, удивляться’; словен. díviti se ‘удивляться, выражать удивление, изумление’; польск. dziwić ‘удивлять’; русск. дивиться ‘удивляться’; укр. диво ‘диво, чудо, странное, удивительное или редкое явление’, блр. дзíва ‘диво, чудо’; слвц. nie divota ‘неудивительно’; укр. дивота ‘удивление’, ‘удивительная вещь’; блр. дзивота ‘сенсация’, дзивоты ‘странности, причуды’ (ЭССЯ, вып. 5, с. 31–35).

Приведенные данные свидетельствуют о взаимодействии в истории славянских языков лексических единиц с перцептивной и эмотив-ной семантикой.

Перспективным при изучении фактического материала представляется комплексный подход, обоснованный в трудах С.П. Лопу-шанской и предполагающий обращение к разноуровневой семантике языковых единиц с учетом их функционирования, рассмотрение ее через призму мыслительных процессов [Лопушанская, 1988; 1990; 1996; Горбань и др., 2015]. Исследование проведено с опорой на отдельные положения данного подхода, связанные с описанием лексической семантики языковых единиц и их функционирования в тексте.

Для установления функционально-семантической специфики рассматриваемых языковых единиц в описаниях чудес использованы описательный метод, включающий сбор, интерпретацию, систематизацию языковых фактов, контекстуальный анализ, ориентированный на выявление особенностей реализации значений в тексте, а также элементы компонентного анализа, предполагающего обращение к составляющим лексических значений слов.

Результаты и обсуждение

Глаголы восприятия в описаниях чудес святых

Описание глаголов со значением восприятия проводится с учетом дифференциации их на группы в зависимости от способа восприятия, отраженного в семантике корневых морфем. Нами выделяется лексика с общей семантикой восприятия, зрительного, слухового восприятия, обоняния, осязания, а также восприятия на вкус (подробно об этом см.: [Сафонова, 2020; 2021]). Значимым для нашего исследования является установление функций глаголов восприятия разных групп в рассказах о чудесах святых.

В описаниях чудес используются глаголы зрительного ( видhти, увидhти , зрhти, воззрhти , позрhти , узрhти, взирати , смотрhти ) и слухового ( слышати , услыша-ти ) восприятия.

Глаголы зрительного восприятия используются в первую очередь в рассказах о чудесных видениях, которые были дарованы святым по их вере. Во фрагментах, посвященных видениям, отмечены глаголы видhти , зрhти ( воззрhти ). Так, в описании чуда, явленного

Зосиме для выбора места, на котором должно возвести монастырь, читаем:

• (1)    И зрит к востоку церковь превелику зело и пречюдну, простерту на воздусе, стоящу (л. 234 об.) ¹.

Глагол зрhти употребляется в сочетании с существительным церковь , обозначающим объект, который может быть воспринят с помощью органов чувств, но в данном случае его видит только преподобный. Указанием на принадлежность церкви к миру незримого является в первую очередь существительное воздухъ , номинирующее пространство, в котором расположена церковь ( простерту на воздусе, стоящу ).

В описаниях чудес может быть использовано сразу несколько глаголов зрительного восприятия, номинирующих разновидности данного процесса, например при описании чуда, явленного преп. Зосиме в доме Марфы Посадницы (Борецкой). В Житии оно представлено как пророчество многих негативных событий в жизни боярыни, в частности ареста ее вместе с детьми, внуками и отправления, по данным Жития, в Нижний Новгород:

• (2)    И возрев (Зосима) ² на возлежащих, и дивляшеся, и поник на землю, ничто же веща-ше. И пакы возре, то же виде, и пониче долу, и еще возведе очи третицею, то же зрит: некыя от возлежащих, в первых седяща, а глав не имуща (л. 262 об.).

Глагол воззрhти обозначает преднамеренное зрительное восприятие, осуществляемое после поднятия глаз. На характер зрительного восприятия указывают в первую очередь префикс въз- «вверх», а также контекстуальные уточнители – глагол поникнути «опустить, склонить (голову), потупить (взор)» (СРЯ XI–XVII, вып. 17, с. 54) и наречие долу «низ» (СРЯ XI–XVII, вып. 4, с. 295). Глаголы видhти и зрhти выражают длительное непреднамеренное зрительное восприятие. Объект при рассматриваемых глаголах, выраженный описательно ( некыя от возлежащих, в первых седяща, а глав не имуща ), может быть воспринят посредством органов зрения.

Глаголы рассматриваемой подгруппы используются также во фрагментах, сопровождающих рассказы о прижизненных чудесах святых и ориентированных на усиление воздействия на читателя. К таковым фрагментам относится, в частности, описание встречи святого Зосимы после восприятия им чуда и Германа (сподвижника Зосимы):

• (3)    Утру же бывшу, изшедшу блаженному Зосиме из шатра, и явльшуся ему некоему страшну видению... И ужас нападе на нь от та-коваго видения. И от таковаго видения страш-наго изменися образом. И прииде к Герману, начат поведати видение. Он же возрев на нь, виде изменена лицем, и поразуме, понеже тои мудр бе и искусен от многолетнаго // чернече-ства и добраго жития (л. 234 об.).

Герман (субъект восприятия) видит преп. Зосиму (объект восприятия), пребывавшего в состоянии ужаса от явленного ему чуда ( и от таковаго видения страшнаго из-менися образом , изменена лицем ). Факт восприятия святого в этом состоянии становится подтверждением необычности присходящего.

Глаголы зрительной перцепции отмечены в рассказах преподобных о явленных им чудесах. Так, преп. Зосима повествует Герману об увиденном:

• (4)    Зосима же изрече вся подробно, яже виде неизреченныи он свет и церковь прекрасну (л. 235).

С помощью глагола видhти вновь фиксируется факт созерцания чуда, но в данном случае как результат понимания увиденного самим субъектом восприятия.

В рассматриваемом Житии отмечены фрагменты, посвященные чудесам, которые происходили с Зосимой и воспринимались окружающими как проявление святости преподобного. Например:

• (5)    Да яко же причастися божественных таин // преподобныи, видеша вси священницы и братия: лице его просветившася, яко лице аггелу, и церкви исполнися благоухания, свиде-тельствующе достоинство священства блаженаго (л. 249 об.).

В приведенном контексте с помощью глагола видhти вводится свидетельствование (видеша вси священницы и братия) особого благочестия Зосимы, признаками которого, в соответствии с агиографической традицией, являются особое, ангельское, выражение лица и благоухание, наполняющее церковь.

В изучаемом тексте представлены фрагменты, в которых передается разговор преподобного и его сподвижников, наблюдавших на ним во время восприятия им чуда, например:

• (6)    Германъ же глагола к нему (преп. Зо-симе) : « Почто ты, отче, во время обеда позрев на председящая, и пониче на землю, и пакы возрев, скоро пониче, и третицею тако же сотвори... » (л. 263);

• (7)    « Но повежь ми истинну: яко видехъ (инок Пахомии) тя (преп. Зосиму) , взирающа на председящих боляр не единою, но дважды и трищи, и позыбавша главою, и прослезившася, и оттоле ничто же вкусивша » (л. 264).

В данных контекстах посредством глагола взирати в сочетании с существительным бояринъ ( взирающа на боляр ), глагола позрhти – с субстантивированным причастием ( позрев на председящая ), называющим других участников ситуации, глагола воззрhти – с наречием пакы , указывающим на повторяемость действия, автор Жития акцентирует внимание читателя на том, что чудо было явлено только святому, тогда как окружающие не понимали сути происходящего.

Глаголы зрительного восприятия используются также во фрагментах, посвященных чудесам, которые были явлены другим людям, находившимся рядом с преп. Зосимой. Например, в описании чуда, происшедшего с братом Макарием и гостями, прибывшими на остров, находим:

• (8)    Макарие же зря и приспевая, хотя увидети бывшее. Яко же приближаяся к месту, виде огнь, пламенем исхожаше от места оного из земля, иде же пес, скача, брехаше. И тече скоро, помышляя в себе видети, что // се место оно, иде же пламень исхожаше (л. 250);

• (9)    Они... глаголаша старцу: « Повеже нам, отче, яко видехом тя медляща на пути и пса // ярящася и усты своими хапающа пламень, донде же ты прииде » (л. 250 об.).

В контексте (8) глагол видhти используется в сочетании с существительным огонь, называющим объект, который может быть воспринят с помощью органов зрения. Глаголы зрhти и увидhти употребляются для обозначения других процессов зрительной перцепции, сопровождающих основной, выраженный посредством глагола видhти. В контексте (9) представлен глагол видhти, объекты при котором выражены личным местоимением ты и существительным песъ в сочетании с причастием с зависимыми словами (пса ярящася и усты своими хапающа пламень). Посредством видhти вводится подтверждение того, что пламя было видно не только Макарию, но и обычным мирянам.

Глагол видhти отмечен также в следующем контексте:

• (10)    Макарие же пад, поклонися ему (игумену Зосиме) до земля, изрече вся бывшая, иже виде своима очима (л. 251),

где в составе устойчивого сочетания видhти своима очима используется для подтверждения происшедшего с Макарием и прибывшими на остров гостями.

Глаголы зрительного восприятия представлены и в описаниях посмертных чудес святых. В первую очередь это глагол видhти , который используется, как и в приведенных выше контекстах, для обозначения фактов зрительного восприятия чудесных явлений, то есть для подтверждения их существования в реальной действительности, но без характеристики конкретных чудесных явлений, например:

• (11)    И вся близъ моря // живущии человецы имуще веру к манастырю Соловецкому, понеже бе от начальников тех видяху многа чюдеса бываема (л. 272);

• (12)    Человек же тои (Анисим) богобоязнив, саном бяше дьяк церковныи, живыи в благочестии с женою своею, но и правило по вся дни держашеся, в правиле же своем канун пояше преподобному Зосиме, // понеже велию веру имыи к святому, видя и слыша чюдеса от гроба преподобнаго отца (л. 288).

В приведенных контекстах рассматриваемый глагол представлен в сочетании с существительным чудо в форме множественного числа, называющим то, что не поддается другому объяснению, кроме как помощь святых. Посредством формы множественного числа подчеркивается многочисленность чудес.

Данные фрагменты, помимо подтверждения чудес, содержат указание на то, кому «видны» чудеса святых – верующим в святость Соловецкого монастыря в целом и преп. Зо-симы в частности ( человецы имуще веру к манастырю Соловецкому ; велию веру имыи к святому ).

Для подтверждения конкретных чудес глагол видhти употребляется в следующих контекстах:

• (13)    И виде (старец Тарасии) у гроба до-скы удвинуто и краи мантии немало вне гроба висящь (л. 269 об.);

• (14)    Образ его (Зосимы) светло светяся... и руце его... и тако же святящася. И сие старец видев, шед, поведа игумену Исаии и многым братиям (л. 270);

• (15)    Абие видит далече старца идуща от него, худы ризы носяща и мала возрастом. И скоро течаше вослед его, еже бы постигнути, он же невидим бысть (л. 302–302 об.).

С той же целью агиографом используется глагол зрhти , синонимичный видhти в значении «видеть, воспринимать зрением» (СРЯ XI–XVII, вып. 6, с. 64). Например:

• (16)    И зрит (старец Данил) посреди мана-стыря полк велик зело нечистых духов, темнообразных бесов, и по воздуху множество их (л. 268);

• (17)    И показа ми ся знамение некое вос-краи острова того, яко два столпа багровидны, не вельми великы. И дивихся видению, и пове-дах брату Ферапонту, сущу со мною. И глагола ми: « Яко аз то же зрю! » (л. 275);

• (18)    Во един же от днии приведоша его в гробницу блаженаго. Больныи же зрит явственно преподобнаго Зосиму вставша из гроба и в правои руце держаща крест, и знаменающа его, и по лицу мантиею своею отираше. И абие в той час отверзеся язык его, и бысть здрав и смыслен (л. 299 об.).

В ряде описаний конкретных чудес, в частности явления Зосимы и Савватия в обители, глагол видhти представлен вместе с другими глаголами восприятия ( зрhти , воззрhти , узрhти ):

• (19)    Мало не дошедшу ми (старец Герасим) из гробници блаженаго Саватия, и возрех, вижу старца, исшедша из гробницы Саватиевы и

• ко Зосимине идуща. И озревся на мя, глагола: «Подвизаися, да приимеши противу трудов своих!» И аз узрех образ лица его, и познах, яко воистину преподобныи Зосима есть. И вниде в гробницу свою, и затворися. Мне вслед его пришедшу, и отверзох двери гробннцы, и зрях -не бысть никого же, точию гроб святаго. И се явленно видех его и рекох в себе... (л. 278);

• (20)    И се вижу дверьми явственно входя-ща старца. И зрях на нь прилежно, и познах: яко блаженыи Зосима прииде и иде в церковь... А святыи стояше близ таин Хростовых, и тако невидим бысть (л. 278 об.);

• (21)    И се вижу (священноинок Досифеи) идуща преподобнаго от своея гробница в церковь. И озревся, рече ми... И сие рек, невидим бысть. Аз же возрех, и трепет объят мя (л. 280);

• (22)    Внезапу слышу за собою человека, огнь спотыкающа. < ... > Он же рече ко мне: « Саватеи, ехати ли ти в Шужмои? » Мне же отвещавшу: « Аще Бог повелит и Пречистая Богородица и начальник Зосима, ехати ми ». Он же отвеща ми: « Бог тебя благословит, поеди! » Аз же начах зрети около себе, никого не видех (л. 275 об.);

• (23)    И в некую нощь изыдох из шатра, и взыдох на гору высоку, и зрях на море. И се вижу над островом Соловецскым, яко над манастырем тем два столпа огненных святяща и до небесе досязающа (л. 272 об.).

В приведенных контекстах рассматриваемые глаголы используются для обозначения разновидностей зрительной перцепции. Глаголы видhти и узрhти , будучи синонимами, номинируют непреднамеренное восприятие, тогда как глагол воззрhти – преднамеренное зрительное восприятие. Глагол зрhти в зависимости от контекстуальных условий может использоваться для обозначения непреднамеренного ( и зрях – не бысть никого же, точию гроб святаго ) и преднамеренного восприятия ( зрях на нь ). Глаголы видhти , воззрhти и узрhти употребляются аги-ографом для описания явления умершего преп. Зосимы старцу Герасиму и священно-иноку Досифею. Факт видения фиксируется с помощью глаголов непреднамеренного зрительного восприятия, тогда как дополнительные действия воспринимающего, сомневающегося в увиденном и страшащегося его, – посредством глаголов преднамеренного зрительного восприятия.

Подтверждение чуда осуществляется с помощью глаголов зрительной перцепции и в описаниях посмертных чудес Зосимы и Савватия вне обители, например:

• (24)    И зрях к манастырю, се вижу к нам летящи белы, яко снег, две птицы, яко бы мала поменьши гуся, и яко прилетеша близ нас, и пакы невидими быша. Аз един отшед кроме братии, смотрях на море вод и видех судно, к нам пловуще, бе же вельми хорошо. < ... > Аз же призвах слугу, шедшаго с нами, и показах ему судно то, он же рече: « И аз вижу! » Мы же мног час ждахом, яко бы близ нас и пакы // невидимо бысть (л. 286).

Глагол видhти используется для описания явления святых верующим в снах. В таких фрагментах данный глагол, реализующий значение «видеть во сне» (СРЯ XI–XVII, вып. 2, с. 174), в силу специфики последнего представлен без других глаголов зрительного восприятия, например:

• (25)    Мне (Феодору) же влезшу внутрь ло-дии, и седя, от печали воздремах, и се вижу: на лодии нашеи два старца седяща и глаголюща // кормнику... (л. 294 об.);

• (26)    Аз же возбнух, скоро притек к сущим во льяле, воду лиющим, и начах сказывати, яже видех (л. 295);

• (27)    Един же от них рече: « Аз льях много воды и утрудихся, и сон объят мя, седя, дремях. Вижу два старца, седяща на лодии нашеи в сии час... » (л. 295).

Рассмотренные фрагменты Жития позволяют говорить о том, что глаголы зрительной перцепции важны для речевой организации описаний чудес святых, где анализируемые единицы выполняют функцию подтверждения факта чуда / чудесного события в реальной действительности.

В тексте Жития для описания чудесных явлений используются глаголы слухового восприятия слышати и услышати , например:

• (28)    Аз един отшед кроме братии, смотрях на море вод и видех судно, к нам пловуще, бе же вельми хорошо. Слышу же и говор людскои в судне том, глаголющь русским языком. < ... > Мы же мног час ждахом, яко бы близ нас и пакы // невидимо бысть (л. 286);

• (29)    Юноша же тои (Анфим) , отпустив старца, возлеже почити, яко же успе. Абие

слышит некоего стояще над собою и молитву Исусову творяща... Юноша же, яко услыша, скоро воскочив с места, на нем же лежа, нача зрети прилежно, от кого се слыша. Абие видит далече старца идуща от него, худы ризы нося-ща и мала возрастом. И скоро течаше вослед его, еже бы постигнути, он же невидим бысть (л. 302–302 об.);

• (30)    Аз (Никон) же слышу из гроба препо-добнаго, к себе зовуща мя и рече... (л. 297 об.).

В контекстах (28) и (29) рассматриваемые глаголы обозначают восприятие звуков, представляющих собой часть чудесного видения и усиливающих воздействие на верующих, которым были явлены чудеса. Доминирующим каналом получения информации остается зрительный, чем обусловлено использование глаголов зрительного восприятия в комплексе с глаголами слуховой перцепции. В контексте (30) представлена другая ситуация: мирянину Никону, страдающему от нападения бесов и верующему в исцеление по молитвам святых Зосимы и Савватия, даровано только слышать святого преподобного Зосиму.

В описании обретения святого после кончины и сопровождавшего его уход чуда глагол слышати отмечен в особом употреблении:

• (31)    Он же, сотворь молитву, вниде в келию, и слыша велие благовоние, а святаго седяща, ужасеся, мня его жива суща (л. 228 об.) .

В данном контексте рассматриваемый глагол представлен в сочетании с существительным благовоние «приятный запах, благоухание» (СРЯ XI–XVII, вып. 2, с. 195), называющим реалию, которая может быть воспринята с помощью органов обоняния, но не слуха. Такое употребление представляет собой проявление возможностей перцептивных глаголов обозначать получение информации с помощью других органов чувств, нежели те, которые отражены в прямых значениях этих глаголов (слуховое восприятие – восприятие запаха).

Как и глаголы зрительного восприятия, глаголы слухового восприятия используются для подтверждения факта чуда, однако механизм «свидетельствования» является иным: он связан с передачей информации о чудесах от одних верующих, в том числе иноков, другим, например:

• (32)    И се вси братия прославиша Бога, гла-голюще: « Воистинну, господине отче, слышахом от многых братии, яко беспрестани посещает преподобныи святое место сие по своему обещанию... » (л. 280);

• (33)    Многа от многых человек слышах о сем преподобнем Зосиме, игумене Соловец-ском, по рекам и по наволокам живущих во всем Помории... (л. 295);

• (34)    Сеи (земледелец Иоанн) слыша многа чюда, бывающа у гроба преподобнаго Зосимы, начальника Соловецкаго (л. 299 об.);

• (35)    И начаша ми глаголати: « Слышали есме, господине, о чюдесех преподобнаго Зосимы, // вашего начальника, яко его ради молитв Бог многим подает исцеление... » (л. 303);

• (36)    Бе бо слышал от многих о святем, яко его ради молитв бывают многа исцеления (л. 304 об.).

В приведенных контекстах глагол слы-шати представлен в сочетании с нарицательными существительными святой , чудо , именем собственным Зосима в форме П. п., обозначающими содержание услышанного ( слышал от многих о святем ; слышали есме о чюдесех ; слышах о Зосиме ), с существительным человекъ, прилагательным многий в форме Р. п., указывающими на источник информации о чудесах ( слышахом от многых братии ; от многых человек слышах ; слышал от многих ).

Итак, из выделенных в зависимости от способа получения информации подгрупп глаголов восприятия в исследуемом материале отмечены подгруппы глаголов зрительного и слухового восприятия. Глаголы зрительного восприятия используются для выражения созерцания чудес: глаголы непреднамеренного восприятия – непосредственного созерцания чуда; глаголы преднамеренного восприятия – дополнительных процессов, сопровождающих основной, выраженный глаголом непреднамеренного восприятия. Субъектами восприятия могут выступать святые, иноки и верующие миряне. Глаголы слухового восприятия также употребляются для подтверждения фактов чудес, но не через непосредственное созерцание, а по рассказам других людей, воспринимаемым как свидетельства, не подлежащие сомнению. Единичным является случай употребления глагола слухового восприятия для подтверждения чуда через восприятие запаха.

Лексика эмоций в описаниях чудес святых

В структуре житийного рассказа о чуде лексика эмоций содержательно и функционально нагружена и может маркировать топосы житийного повествования, таким образом выполняя дидактическую, сюжетоформирующую и текстообразующую функции (о терминах см.: [Дмитриева, 2020]).

Так, дидактическую функцию выполняет повторяющееся в текстах выражение имhти велию веру , подчеркивающее глубину религиозного чувства, связанного с ожиданием чуда и помощью святых:

• (37)    Бе некии старец имянем Тарасие, и сеи велию веру имея к преподобному Зосиме, по вся нощи приходя, молитвы и коленопреклонение творяше у гроба святаго ... (л. 269);

• (38)    И многым являющеся скории в бедах помощници, и от сего вси человеци округ моря от многых стран велию веру имяху к ним (л. 271 об.);

• (39)    И вси близ моря // живущии человецы имуще велию веру к манастырю Соловецкому, понеже бо от начальников тех видяху многа чюдеса бываема (л. 271 об. – 272);

• (40)    Мирстии же человецы, православнии христиане, велию веру к святым имуще, моля-щеся к Христу Богу и святых его угодников на помощь призывающе, невредими пребывают от всех вражиих обстоянии, славу и благодарение всылающе // Христу Богу (л. 272-272 об.).

В контекстах, содержащих рассматриваемую конструкцию, подчеркивается особая природа веры – не пассивная убежденность, а деятельная и устойчивая: она коренится в ожидании божественной помощи и чудес ( многа чюдеса бываема ), воплощается в молитвах и обращении за поддержкой к Христу и святым угодникам ( молящеся к Христу Богу и святых его угодников на помощь призывающе ), опирается на свидетельства о свершившихся чудесах ( понеже бо от начальников тех видяху многа чюдеса бываема ) и обретает силу благодаря признанию среди православных христиан, становясь неоспоримой истиной ( вси челове-ци, вси близ моря живущии человецы, мир-стии же человецы, православнии христиане ).

Лексическое выражение объекта эмоционального переживания ( к манастырю Соловецкому , к преподобному Зосиме , к святым )

обозначает связь веры с важными ориентирами и одновременно репрезентирует сакральность как пространства, так и личности: святое место и святые лица выступают в роли духовных точек отсчета, формирующих религиозное чувство.

Важное значение имеет и характеристика самого чувства: сочетание велию веру («великую веру») акцентирует исключительную интенсивность религиозного переживания, фиксирует факт глубокой веры, который призван эмоционально воздействовать на читателя, пробуждая в нем восхищение и стремление к подражанию святым образцам.

Конструкция имhти ( велию ) веру не просто обозначает религиозное убеждение – она служит мощным инструментом формирования образа «праведного сообщества». Коллективная вера, на которую указывает уточнитель вси человеци , придает этому образу особую глубину: складывается представление о благочестивом народе, чья общая вера обладает внутренней силой. Именно она, в свою очередь, выступает залогом защиты: такой народ невредими пребывают от всех вражиих обстоянии .

Традиционно представлена лексика эмоций в речи святых, явившихся монахам для помощи и поддержки:

• (41)    Ныне быша пред вашим приходом, глаголюще: « У« же пришлем по вас, не скорбите! » (л. 276 об.) ;

• (42)    И глагола ми о скорби моеи, утешая мя: « Не буди ти скорбен о том, что погыбе в келии твоеи, то будет. Точию подвизаися, а не унываи! » (л. 279);

• (43)    В нощи же тои яви ми ся Зосима, глаголя: « Не скорбите, встав, идите в путь свои! » (л. 287 об.).

Эмотивные лексемы в приведенных цитатах связаны с эмоцией скорби ( скорбhти , скорбный ). Они обозначают эмоциональное состояние адресата (ученика, братии), испытывающего тревогу, печаль или уныние из-за жизненных испытаний; служат причиной для пастырского воздействия (упоминание скорби не просто констатирует факт, а создает повод для утешения и наставления); противопоставляются состоянию душевного спокойствия и духовной бодрости, к которому призывает святой.

Святые предлагают пути преодоления скорби: обещание помощи / поддержки: « У« же пришлем по вас, не скорбите! » (устранение причины тревоги через гарантию будущего действия); принятие утраты как части духовного пути: « Не буди ти скорбен о том, что погыбе в келии твоеи, то будет » (смирение перед волей Божьей, восприятие материальных потерь как несущественных в сравнении с духовными ценностями); акцент на действии, а не на переживании: Точию подвизаися, а не унываи! » (переключение фокуса с негативных эмоций на созидательную деятельность, подвиг); побуждение к движению и исполнению воли Божьей: « Не скорбите, встав, идите в путь свои! » (прямое указание на действие как способ преодоления душевной тяжести).

Речь святых в Житии не только описывает эмоции, но и меняет эмоциональное и духовное состояние собеседника через реализацию следующих коммуникативных целей: утешение (святой выступает как духовный наставник, врачующий душевные раны); наставление (слова святого содержат четкие указания к действию ( подвизаися, идите в путь ) или призыв отказаться от деструктивного состояния ( не унываи )); духовное укрепление (речь направлена на формирование стойкости, смирения и упования на Бога); трансляция авторитета (слова святого обладают особой силой, поскольку он воспринимается как посредник между Богом и людьми, носитель божественной истины и благодати).

Обращает на себя внимание ряд особенностей, которые обеспечивают реализацию дидактической функции: активное использование форм императива, прямой побудительный характер высказываний, их лаконичность и афористичность. Важную роль играет антитеза негативных эмоций (скорби и уныния) и позитивных состояний (смирения и упования).

В житийных рассказах о чудесах лексика эмоций выполняет еще одну важную функцию – сюжетоформирующую. Эмотивы маркируют ключевые этапы нарратива: они обозначают возникновение кризиса (причины нарушения гармонии) и подчеркивают значимость его чудесного разрешения. Такие фрагменты реализуют устойчивую структурно-семантическую модель эпизода.

Этап 1. Репрезентация кризиса через эмоциональную реакцию. На этапе возникновения кризиса в тексте описываются интенсивные негативные эмоциональные состояния персонажей. Для их обозначения используются лексемы с семантикой отчаяния, страха, скорби и обиды и др. Например:

• (44)    Мы же отчаяхомся своего спасения от нахождения волн - покрывают бо ладию нашу волны морскыя (л. 270 об.);

• (45)    И ужасохомся вельми стремления воднаго (л. 282);

• (46)    и всем нам живота отчаявшимся (л. 282 об.);

• (47)    Больныи же, яко услыша их укаряющих и вельми ужасающихся, понеже ничто надеяти-ся (л. 282 об.).

В приведенных контекстах ключевые эмоции – ужас ( ужасохомся, ужасающихся ) и отчаяние ( отчаяхомся, отчаявшимся ); причина эмоциональных переживаний – экстремальные обстоятельства (стихийное бедствие, болезнь); задача эмотивов – подчеркнуть безысходность ситуации без вмешательства высших сил.

Лексика эмоций маркирует возникновение конфликта (внешнего или внутреннего), демонстрирует недостаточность человеческих ресурсов в сложившейся ситуации кризиса для его преодоления и создает предпосылки для чудесного вмешательства.

Этап 2. Репрезентация разрешения кризиса через эмоциональную реакцию. После чудесного разрешения кризиса в тексте описывается смена эмоционального состояния персонажей с отрицательного на положительное. Используются лексемы с семантикой радости, утешения, облегчения и под.:

• (48)    Мы же в радости и веселии в мана-стырь достигохом (л. 277 об.);

• (49)    И по глаголу преподобнаго погыбшее сокровище обретеся на своем месте, и аз от скорби утешихся, и брат мои (л. 279 об.).

На этапе разрешения кризиса эмоциональная лексика фиксирует переход от отрицательного состояния к положительному; подчеркивает причинно-следственную связь чуда с эмоциональным облегчением; завершает нарративную структуру эпизода.

В житийной литературе лексика эмоций выполняет важную текстообразующую функцию: передавая психологическое состояние персонажей, она структурирует повествование, задает его тональность.

Так, в описаниях чудес собственно реакция на чудо передается лексемами удивления ( диво , дивитися , дивный , удивлятися , чудо , чудитися , почудитися и др.) или страха ( страхъ , ужасъ , ужасатися и др.), например:

• (50)    Мы же, се слышавше, дивихомся, ведуще, яко погребохом святаго тело в земли. И како обретеся верху земля? (л. 270);

• (51)    И зрях, и дивихся на мног час (л. 272 об.);

• (52)    И дивихся видению, и поведах брату Ферапонту, сущу со мною (л. 275);

• (53)    Нам же чюдящимся зело и удивляющим преподобных отец посещению и милости, какову приязнь имеют, аще кто с верою их на помощь призывает (л. 276 об.);

• (54)    Внезапу прииде к нам игумен Исаия из келии своея, слезен вельми, яко во ужасе, яко некоим видением движим. И начат нам глаголати жалостно ( л. 273 об.);

• (55)    И абие узрех от востока яко плащаницу огненну, по воздуху летящу, - прелетев прямо гробницы преподобнаго Зосимы, невидима бысть. Мне же страхом и радостию обияту бывшу о предивном видении, наипаче же извещение приимшу ми о игуменском повелении, еже до Шужмоя-острова (л. 274 об.);

• (56)    И аз идох причаститися, великим страхом объят бых, зря преподобнаго (л. 278 об.) .

Эмотивы выражают несоответствие увиденного привычному ходу вещей, разрыв между ожидаемым и реальным. Они указывают на трепет, ужас перед сверхъестественным, осознание величия и непостижимости происходящего. Приведенные лексемы несут богословскую нагрузку: удивление указывает на трансцендентность Божественного промысла; страх выражает благоговение перед святостью; сочетание страха и радости отражает православное понимание чуда как явления, одновременно устрашающего своей мощью и утешительного как знак милости. Лексемы с семантикой удивления и страха – важные инструменты текстопостроения, позволяющие автору донести до читателя не только факт чуда, но и его духовный смысл.

Таким образом, анализ использования лексики эмоций в житийных рассказах о чудесах демонстрирует ее роль в построении текста, опирающуюся на реализацию ряда функций: дидактической (устойчивые формулы с эмотивами передают ключевые смыслы, а поучительная направленность речи персонажей ориентирована на формирование желаемой модели поведения), сюжетоформирующей (эмоциональные индикаторы служат маркерами сюжетных переходов) и текстообразующей (противопоставление эмоциональных полюсов выстраивает систему этических координат; эволюция чувств в повествовании отражает логику разрешения кризисной ситуации). Все это позволяет считать эмотивные средства важным компонентом жанровой стратегии агиографии.

Взаимодействие перцептивной и эмотивной лексики в описаниях чудес святых

В Житии Зосимы и Савватия Соловецких рассказы о чуде реализуют устойчивые модели взаимодействия перцептивной и эмотивной лексики.

Модель «восприятие → удивление» традиционна для описания чуда: перцептивный глагол фиксирует факт восприятия сверхъестественного явления; эмотивный глагол передает удивление, например: И зрях, и дивихся на мног час (л. 272 об.); Видех шесть мужии, председящих на трапезе сеи без глав, и видех, дивихся много (с. 263 об.) – зрительное восприятие огненных столпов и людей в страшном образе вызывает длительное удивление.

Модель «восприятие → страх / трепет» характерна для явлений, вызывающих священный ужас: Аз же возрех, и трепет объят мя (л. 280) – зрительное восприятие явившегося и вдруг исчезнувшего преподобного вызывает трепет; Они же, сия видевше, ужасом одержими бяху (л. 292) – видение воскресшей мертвой порождает ужас.

Модель «восприятие → радость / прославление Бога» отражает положительную реакцию на чудо: Братия же, яко видеша таково преславное видение, возрадовашася радостию великою зело и прославиша Бога

(л. 249 об.); Мы же сие видехом и слышав - ше глаголанная, вельми возрадовахомся... (л. 295) – увиденное и услышанное вызывает радость, благодарение; Андроник же и жена его видеша чюдо преславное, начаша во-пити от радости (л. 306) – чудо порождает ликование.

Реализация моделей «восприятие → удивление» и «восприятие → страх / трепет» может быть более сложной и предполагать осмысление через соотнесение услышанного с уже известным: Мы же, се слышавше, дивихомся, ведуще, яко погребохом свя-таго тело в земли. И како обретеся верху земля? (л. 270); Он же, сотворь молитву, вниде в келию, и слыша велие благовоние, а святаго седяща, ужасеся, мня его жива суща (л. 228 об.).

Совместное употребление перцептивной и эмотивной лексики выполняет в житийном тексте несколько ключевых функций.

Доказательство чуда. Перцептивная лексика создает эффект свидетельства: чудо не придумано, а увидено / услышано конкретным лицом / информация о чуде получена со слов других людей. Эмотивная реакция подтверждает необычность явления: если люди удивлены или испуганы, значит, произошло нечто сверхъестественное.

Повышение степени достоверности повествования достигается за счет интенсификации использования лексических единиц с перцептивной семантикой. Многократное употребление глаголов восприятия в одном фрагменте акцентирует объективность и эмпирическую закрепленность видения: И возрев на возлежащих, и дивляшеся, и поник на землю, ничто же вещаше. И пакы возре, то же виде, и пониче долу, и еще возведе очи третицею, то же зрит: некыя от возлежащих, в первых седяща, а глав не имуща (л. 262 об.). Описание восприятия чуда несколькими субъектами легитимирует феномен чуда, трансформируя его в факт, укрепляющий веру: Братия же, яко видеша (л. 249 об.).

Воздействие на читателя реализуется посредством включения в текст эмотивной лексики, которая обеспечивает эффект соприсутствия, побуждая к эмпатическому воспроизведению спектра эмоциональных реакций персонажей – от изумления и страха до радости. Такое описание способствует формированию правильного религиозного отношения к описываемым событиям.

Духовно-смысловая интерпретация. Эмоциональная реакция персонажей, как правило, редуцируется до акта прославления Бога, что обеспечивает семантический переход от частного, локального проявления чуда к его трактовке в качестве элемента Божественного промысла.

Создание сакрального хронотопа . Повторяющиеся формулы ( и видех , и дивихся ) формируют особый ритм повествования, где чудо – не случайность, а закономерность в мире, наполненном божественным присутствием.

Заключение

Чудо является важным сюжетным элементом жития и предстает как многослойная текстовая реальность, в которой посредством языковых единиц целенаправленно конструируется его значимость и убедительность.

Обращение к анализу глаголов восприятия позволило установить значимые для восприятия чуда перцептивные процессы и закономерности их языковой экспликации. В Житии Зосимы и Савватия Соловецких употреблены глаголы зрительной и слуховой перцепции, что свидетельствует об определенных представлениях о чуде и его восприятии. Чудо воспринимается неким наблюдателем и только с помощью органов зрения и слуха. Глаголы с перцептивной семантикой необходимы аги-ографу для убеждения читателя в реальности чудесных событий через фиксацию факта их восприятия свидетелями.

Результаты анализа агиографического материала демонстрируют, что лексика эмоций – важный компонент житийного нарратива. Эмотивные единицы в рассказах о чудесах выполняют комплекс функций: дидактическую, сюжетоформирующую и текстообразующую, тем самым определяя жанровую специфику агиографии. Дидактическая функция реализуется устойчивыми формулами, транслирующими нормативные модели религиозного поведе- ния; сюжетоформирующая – маркированием ключевых этапов нарратива: отрицательные эмоции (страх, отчаяние, скорбь) фиксируют кризисную ситуацию, подчеркивая ее неразрешимость человеческими силами, а положительные (радость, утешение, прославление) знаменуют чудесное разрешение и восстановление гармонии. Текстообразующая функция эмоций выражается в создании этической и смысловой структуры повествования: противопоставление эмоциональных полюсов выстраивает систему ценностных координат, где чудо осмысляется как проявление божественного промысла. В житийном тексте эмоциональные реакции персонажей не произвольны: удивление, страх, трепет и радость несут богословскую нагрузку и отражают каноническое восприятие чуда – одновременно устрашающего своей мощью и утешительного как знак милости.

Взаимодействие перцептивной и эмо-тивной лексики в описаниях чудес святых образует устойчивый нарратив, где перцептивная лексика используется для рассказа о реальности чуда (оно кем-то увидено, услышано); эмотивная лексика создает эмоциональный резонанс (удивление, страх, радость); их сочетание формирует духовный смысл (прославление Бога, укрепление веры). Этот нарратив выполняет одновременно доказательную (подтверждение чуда), эстетическую (художественное воздействие на читателя) и дидактическую (наставление в вере) функции, что делает его ключевым элементом поэтики житийного жанра, репрезентирующим способы языковой концептуализации сакрального в культуре Средневековья.