Ленинградская молодежь и ее участие в жизни Православной Церкви в 1960-е гг.: новые веяния и старые проблемы

Коллективный портрет верующего православного христианина на протяжении ХХ столетия постоянно менялся. Было принято считать, что к православным относятся люди преклонного возраста, прожившие существенную часть своей жизни в условиях несоветской, дореволюционной политической действительности. Религиозность плотно ассоциировалась с жизнью в сельской местности, традиционным укладом жизни, и должна была постепенно отмирать по мере приближения к построению нового советского общества. Громогласные заверения советского руководства о снижении числа верующего населения и духовенства только способствовали распространению данного стереотипа как тогда, так и сейчас.

Наиболее критично оценивающие церковно-государственные отношения представители духовенства говорили об этом времени так: «Подобно этому и в наше время гражданская власть, поглощенная созданием нового общества на более справедливых основах, еще дальше отбросила со своего пути церковь, видя в ней одну лишь помеху для достижения своих целей. Оказавшись где-то на задворках общественной жизни, церковь в лице высших своих руководителей, неспособна была к исправлению своей жизни и молча смотрела, как церковная жизнь все больше и больше сползает в бездну греха.

Трудно определить, до какой низины дошло бы это сползание, если бы в церковную жизнь открыто не вмешалась гражданская власть».1

Наиболее явно тенденция к критическому положению приходской жизни в больших городах обозначилась в период 19501960-х гг. Уже устоявшейся в историографии, а также в церковной публицистике стереотип о так называемых «хрущевских гонениях» на Церковь плотно укоренился при оценке данного временного промежутка. Ситуация в разных регионах страны отличалась. Так, по данным видного современного специалиста по положению Православной Церкви в 1950-1960-е гг. протоиерея Алексия Марченко, в целом по СССР уже в 1955-1957 гг. число присутствовавшей на богослужениях молодежи варьировалась в промежутке от 5 до 7 %, повышаясь на процент в период Рождества и Пасхи.2 На поверку же часто оказывается, что среди верующих, как постоянно посещающих православные храмы больших городов, так и «захожан», бывавших там по большим христианским праздникам, было большое число молодежи (тот же протоиерей Алексий Марченко в своей работе приводит пример Молотовской епархии, где в тоже время число посещающей церковь молодежи достигало 15-16 %3).

Другое любопытное свидетельство приведено в недавно увидевшим свет сборнике «Положение религиозных общин Южной и Западной Сибири в контексте государственной политики СССР. Документы и извлечения» и касается среди прочего религиозности новосибирской молодежи, инженеров и преподавателей высших учебных заведений и студентов. Так, в 1963 г. в этом сибирском городе 5 преподавателей ВУЗов и техникумов и 19 студентов окрестили своих детей в православных церквях.4

Что могло влиять на то, что часть молодых людей продолжала посещать храм, несмотря на имеющиеся идеологические запреты и рамки, широко развернувшуюся антирелигиозную пропаганду (вспомнить хотя бы примеры художественных фильмов, в которых достаточно ярко присутствует антирелигиозная составляющая, таких как «Тучи над Борском» (1960 г.) или «Конец света» (1962 г.))? В этой плоскости мы попытаемся рассмотреть несколько аспектов: изменение политических настроений и степень лояльности к советской действительности православного духовенства (в данном случае важно понимать привлекало ли молодежь в Церкви ее возможная оп-позиционность/лояльность); распространение религиозной литературы, в том числе неподцензурной; семейный опыт каждого конкретного человека, его происхождение; а также некоторые личностные особенности биографии.

Для начала попытаемся выделить хронологические и географические рамки нашего рассмотрения. В данном случае нас интересует переход от конца 1950-х гг. и 1960-е гг., когда уже началась новая эпоха в истории церковно-государственных отношений (по данным петербургского исследователя А. Н. Кашеварова уже в 1965-1967 гг. ситуация в церковно-государственных отношениях в СССР изменилась, что выразилось в росте доходов Русской Православной Церкви, которая только за 1965 г. заработала 5 млн. ру-блей5). Для нас важно, что относительно этой эпохи сохранилось еще довольно много живых респондентов, которые могут поделиться своим личным опытом.

Что касается географических рамок, то мы постараемся определить каким образом православные храмы второго по значимости города РСФСР, Ленинграда, являвшегося к тому же в прошлом столицей Российской империи, оставались действующими и в силу каких обстоятельств религиозная жизнь в городе не прекратилась в 1960-е гг. при переходе от «хрущевской» к «брежневской» политике.

Важным источником для понимания причин вовлечения населения города, в том числе молодого, в приходскую жизнь, стали отчеты уполномоченного по делам РПЦ (с декабря 1965 г.- по делам религий). Ленинграду и местным верующим не везло с уполномоченными, которые чаще всего занимали бескомпромиссную и жесткую позицию в отношении религии и стремились оградить «город трех революций» от «религиозного дурмана». Видный современный историк православия в ХХ столетии д.и.н. М.В. Шкаровский справедливо отмечает, что на рубеже 1950-1960-е гг., в особенности в период короткого возглавления Ленинградской и Ладожской митрополией владыкой Гурием (Егоровым), советские власти сократили число духовенства епархии на 40 % и изгнали наиболее бескомпромиссных из его числа.⁶ В результате подобных действий, приходской реформы 1961 г., к началу 1960-х гг. большинство представителей 680

православного духовенства Ленинграда демонстрировало полную политическую лояльность светской власти и научилась играть по правилам атеистических властей. Приведем несколько показательных примеров для иллюстрации данного тезиса в виде анализа проповеднической деятельности духовных лиц.

Уполномоченный по делам Русской православной церкви при Совмине СССР по Ленинграду и Ленинградской области Г. Жаринов очень активно контролировал духовенство епархии, в том числе наблюдая за проповеднической деятельностью ленинградских священников, причем самых разных по своему прошлому и отношению к советской власти. Так, в одном из отчетов, датированном 5 марта 1963 г., подробно показана тематика проповедей. Протоиерей Николо-Богоявленского кафедрального собора Александр Медведский выступил с проповедью, в центре которой, по мнению уполномоченного Жаринова, был вопрос прогресса, названный пастырем «великим делом», более того, священник хвалил технический прогресс.7 Примечательно, что в центре данной характеристики «технического прогресса» находится политическая составляющая, в том числе проблематика внешней политики – атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки. При этом отец Александр смог провести в своей проповеди тонкую грань: с одной стороны он был за технический прогресс, но с другой резко критиковал подобный прогресс без необходимого духовного преображения.8

Одновременно с этим Жаринов выделяет и неприятную для советской власти тенденцию, а именно стремление к примирению современного человека с верой в Бога, а также многие антиатеистические тезисы (еще одно важное свидетельство того, что православные верующие все реже были политическими оппонентами власти и вполне могли разделять общую политику государства и ее действия в отношения духовенства и мирян). Тот же Жаринов возмущен тем, что среди мирян распространяется про-тивоатеистическая литература, а также сочинения, вызывающие особые опасения, авторами которого является А. Э. Левитин-Краснов, в том числе и его статья-реакция «Ответ клеветникам», опубликованная в газете «Труд».9 Также в числе наиболее опасных, с точки зрения власти работ, фигурируют сочинения архиепископа

Луки (Войно-Ясенецкого), анонимная статья «Как т. Осипов в коммунизм пропускает», «Ответ на статью Воропаевой «Жил ли Христос».10

В докладной «О контроле за проповеднической деятельностью духовенства в церквах Ленинградской области» указан еще один крайне любопытный для нас момент: «В изучении религиозности населения Ленинградской области, характера и содержания проповедей большую и квалифицированную работу проводят сотрудники Музея Истории религии. В ближайшем будущем сотрудники музея применят для записывания проповедей портативные звукозаписывающие аппараты».11

Важно иметь в виду, что уполномоченный Жаринов считал, что будущее Русской Православной Церкви довольно призрачно. В качестве основных черт, которые можно было отнести к положению РПЦ, он выделил следующие: советская молодежь отрешилась от Церкви; церковные браки (венчания) практически прекращаются на территории епархии; в большинстве своем православные церкви посещают в первой половине 1960-х гг. женщины; среди прихожан преобладают люди преклонного возраста. Наконец, есть две характеристики, которые могут быть важным свидетельством уже политических настроений внутри православных в Ленинграде и Ленинградской области: советская интеллигенция, с точки зрения Жаринова, в церковь не ходит, а внутри исполнительных органов в большинстве своем присутствую «без-религиозные люди».12

Подобное описание вполне укладывается в традиционную картину оценки данного времени, существующую в историографии и публицистике: молодежь в церковь не ходит, интеллигенция уже максимально «советизировалась», в то время как последняя надежда духовенства – «бабушки в платочках» (в качестве примера можем привести выкладку из работы группы современных ученых, посвященных церковной жизни в советском обществе в середине ХХ столетия на примере Калининской области, в котором было указано, что мужчины во время интервью гораздо чаще признают себя атеистами и сознаются в том, что имели безрелигиозный опыт построения семейного быта¹³). При этом опасения, вызванные распространением в среде православных неподцензурной литературы, 682

равно как и тематика проповедей, все более приближенная к злободневным вопросам, уполномоченного настораживает.

Через шесть лет, в 1969 г. в «Справке о содержании и характере проповедей, почитанных в православных церквах Ленинграда», авторства В. Н. Никитина сделан несколько другой упор. Неприятие со стороны автора «справки» встречал вопрос отношения к атеизму и неверию в проповедях ленинградского православного духовенства. Никитин отмечал, что во время проповеди священники могли даже выстроить специальную цепочку, в которой неверие, по словам пастырей, приводило к «зловечным мукам»; исходило непосредственно от дьявола. Подобные сюжеты фигурируют в проповедях, но нечасто: «Впрочем, такие открытые нападки на неверие и неверующих – явное исключение. Вообще открыто осудили неверие только два человека. Остальные осудили его косвенно: через критику скептицизма в вопросах веры, сомнений, маловерия, и в особенности через прославление веры и подчеркивание ее ис-ключительности».14

Теперь следует привести примеры проповедей «на злобу дня», когда в той ил иной форме давалась характеристика современному для того времени внутреннему или внешнему положению дел.

Диссонансом в этом общем осуждении неверия звучит одна из проповедей протоиерея Медведского, где он призывает верующих молиться за то, чтобы Бог успокоил «в селениях праведных» воинов, погибших на острове Даманском. Протоиерей просил райской жизни для убиенных воинов.

В числе проблем, которые мы отнесли к гражданским, упоминаются и комментируются следующие: служение обществу (народу), борьба за мир, защита Родины, общественно-полезный труд. О служении обществу говорится в пяти проповедях. В трех из них – это, как сказано в «справке», «спекуляция на термине». Так, в проповеди №100 сначала говорится о необходимости служения обществу, а затем разъясняется, что это служение надо понимать, как твёрдость веры и сознание своей греховности: «Богатеет всякий из нас, кто честно проходит своё служение в обществе, кто с усердием выполняет волю Божию и всё то, что она предписывает: хранить и соблюдать веру православную в чистоте и непорочности, удаляться всякого греха и во всём, т.е., в мыслях, желаниях и делах».15

По-иному оценены в документе две проповеди протоиерея Михаила Соловьёва. В них речь, судя по всему, шла о «действительном служении обществу», что не исключает того, что и религиозно-церковная деятельность тоже трактуется как вид такого служения. В первой проповеди содержится призыв исполнять обязанности, возлагаемые на верующих, а именно – «быть хорошим гражданином своего отечества». Во второй проповеди присутствовал призыв служить обществу на примерах великих предков, приводились цитаты об Александре Невском, патриархе Гермогене.16 Тогда уже в массовом порядке начинает фигурировать фразеология о собирании русских земель, тем самым продолжается использование тех патриотических нарративов, которые стали общим местом для Русской Православной Церкви в период Великой Отечественной войны. Никитиным при этом особо отмечено: «служение обществу в приведенных примерах трактуется правильно: не как религиозно-церковная деятельность, а как такая деятельность, которая «не является ни религиозной, ни церковной».17

Появился еще и мотив в проповеднической деятельности, который мог расположить к себе заметную часть молодого поколения – миротворческая позиция Церкви, призывы к миру и осуждение через это стран, противников СССР и его сателлитов по Организации Варшавского договора. В указанной нами «справке» борьба за мир являлась темой пяти проповедей. Служители культа одобряли деятельность советского государства в защиту мира, осуждали агрессивную политику империалистов, призывали верующих к активной деятельности во имя мира. В частности, в уста духовенства вкладывались такие слова: «Наше Правительство проникнуто идеей мира, любви и дружбы, прилагает все усилия к тому, чтобы мир торжествовал на земле. Русская православная церковь возвышает свой голос против нарушений добрых христианских отношений между странами. «Пожелаем также всем, чтобы наступивший 1969 год, был годом мира в нашей стране и на всей, планете! Всеми своими мыслями, словами и действиями мы должны стоять на страже священного мира…Есть ещё люди, которые стараются разжечь братоубийственный пламень войны, а война есть страшное чудовище, несущее ужас и неисчислимые бедствия, жуткий призрак, грозящий гибелью и страданиями многим миллионам людей – вот что такое война, в особенности же война в современных условиях….Предстоятель нашей церкви Святейший Патриарх Алексий учит и призывает свою паству не ослаблять сил в нашей этой святой борьбе и благословляет всякое начинание, могущее привести к мирному разрешению международных проблем. Будем же и мы с вами следовать призыву нашего Святейшего отца и молиться угоднику Божию св. Николаю, прося у него поддержки в этом великом деле».18

Отмечено также, что в трёх проповедях говорится о необходимости защиты Родины. В одной из проповедей эта тема раскрыта на примерах далекого исторического прошлого, в другой – снова на событиях Великой Отечественной войны, а в третьей – в связи с событиями на острове Даманский. Цитата, посвященная последнему, на наш взгляд, особенно показательна: ««Дорогие братия и сёстры! Сейчас нам представляется случай, благоприятный момент обнаружить эти христианские настроения взаимной любви и человеческой солидарности. Вы знаете, что произошло на далёких рубежах нашей Родины, о том, как напали китайцы на наших пограничников. Десятки молодых воинов, вся жизнь которых была ещё впереди, выполняя свой воинский долг, отдали эту жизнь родине».19

Наконец, еще одна тема, которая могла в каком-то смысле слова примерить веру в Бога и современную советскому человеку действительность, тема «труда». В анализируемой справке она затрагивалась в семи проповедях, причем с точки зрения автора документа духовенство подавало ее «довольно абстрактно» - одобрялся «честный труд», «усердие в труде», «трудолюбие» и т.д., осуждалась «леность к труду», при том, что только в одной проповеди указано на общественно-полезный характер труда: «Поскольку термин «труд» тесно связан с личным опытом каждого верующего, постольку и остальные одобрительные слова в пользу трудолюбия не могут не воспринимать /по крайней мере, по преимуществу/ как призыв именно к общественно-полезному труду. И в этом смысле эти призывы, играют положительную роль».20

Квинтэссенцией положительной оценки проповеднической деятельности православного пастырства Ленинграда можно считать освещение «гражданских проблем», Тот же В. Н. Никитин отмечал, они являлись единственной темой, «за пропаганду которой мы можем сказать служителям культа «спасибо».21 В «справке» отмечалось, что не мешало бы углубить духовенству свои знания в этой области, так как на тот момент уровень подачи материала, «с точки зрения научных критериев», недостаточно высок. Отмечалось, что «мы бы не имели никаких претензий к служителям культа, если бы всю свою деятельность ограничили разъяснением гражданской проблематики. Правда, тогда они по своему положению перестали бы быть служителями культа. Но это уже другой вопрос!».22

Безусловно, подобная точка зрения представляет собой скорее трансляцию официального нарратива советского государства, при том, что его целью было снижение количества верующего населения и его действие в условиях абсолютного подчинения интересам системы. Однако можно сделать вывод, что степень лояльности большинства духовенства была высокой. И старшее поколение его, чье количество в силу разных причин снижалось, так и представители молодого поколения, в том числе принявшего сан после тягот Великой Отечественной войны, выучили имеющиеся правила игры.

Каково же было настроение рядовых мирян, в особенности лиц молодого возраста? Насколько они видели проблемы, существующие в Церкви, и стремились к тому, чтобы исправлять их? Для наибольшей репрезентативности рассмотрим как критические аналитические материалы, отложившиеся в фондах уполномоченного по делам религий (по делам РПЦ), так и позднейшие свидетельства очевидцев.

Для начала приведем резко критическое по отношению к политике советской власти письмо, автором которого стал инженер Василий Тимофеевич Пархомов. Письмо, написанное в 1968 г., было адресовано никому иному как председателю Совета министров СССР Алексею Косыгину. Уже в самом его начале мы можем видеть пример того, что Василий Пархомов – несоветский человек, подчеркивающий свое отличие от советских партийных чиновников, оценивает ситуацию с религией и Православной Церковью как в Ленинграде в частности, так и в Советском союзе в целом. Так, Косыгина он называет «господином», о себе пишет как о лице, живущем «в петербургском подвале», отдельно отмечая, что Косыгин ему не товарищ, а материальное положение советского премьера разительно отличается от положения самого Пархомова.²³ Пархомов пишет, что написать Косыгину его побудило посещение Пскова, в частности 686

Свято-Троицкого кафедрального собора. Перейдя от общей характеристики красот этого древнего города к ситуации в Ленинграде, Пархомов вспоминает ситуацию с состоянием Исаакиевского собора, а завершает и вовсе крайне радикальным для того времени тезисом: «Я стоял, а сердце мое переполнялось к священнику и людям, что пришли сюда, за то, что Русская земля вот так с нами, как этот собор. Но затем я вспомнил все то гонение, которому подвергается якобы вера в Бога… и вспомнилось возмущение. Сколько блестящих ученых было верующими. Каким показалось бессмысленной патриотизму эта пропаганда совестным – притеснением церкви, отобранием от нее храмов, ограничение. И во имя чего? Во имя воспитания атеистичного поколения. Призываю Вас – прекратите это, запретите антирелигиозную пропаганду. Передайте церкви гражданские права для поддержания ее доходов».24

Мы, к сожалению, не можем установить точную биографию Пархомова, его жизненный путь и, даже, возраст, однако же присутствие данного свидетельства в эпоху поздних 1960-х гг. является хорошим знаком того, насколько серьезно ощущались у части верующих кризисные явление, охватившие Церковь, а также всю противоречивость государственного курса в отношении Православной Церкви.

Отдельный интерес вызывает реакция молодого поколения на наиболее дерзкие выходки антирелигиозно настроенного актива, который проявлял себя наиболее ярко в период основных православных праздников. В данном случае возникала своеобразная конфликтная ситуация между представителями одного поколения, часть из которого выступала защитником антирелигиозного курса и являлось его наиболее активным актором, другая же представляла собой ту часть, которая отстаивала интересы Церкви. представители первой категории пытались всячески испортить религиозные праздники выкриками, пением советских, в том числе кощунственных, песен и насмешками. Приведем конкретные примеры.

Так, в отчете о посещении Спасо-Преображенского собора на Пасху 1968 г. слушателя одного из ленинградских вузов В.А. Тюлина сказано, что во время выноса плащаницы часть молодежи специально пела популярную в то время песню «Если бы парни всей Земли», тем самым всячески противодействуя мирянам и духовным лицам.25

При этом в отчете Тюлин также подчеркивает, что для атеистов подобные праздники представляют для современного человека церемонию без каких-либо «эстетических эмоций», а также «разыгранный спектакль».26 При этом Тюлин отмечает, что одна из девушек оказалась рядом с храмом исключительно из праздного любопытства, однако, впоследствии, спросив у находящейся рядом старушки о смысле праздника, решила остаться.27 Тюлин представляет собой пример человека, который при этом хорошо осознает, что для атеистов Пасха представляет собой «разыгранный спектакль», который не вызывает каких-либо эмоций.28

В другом отчете освещаются события в Свято-Троицком соборе Александро-Невской лавры и церкви Кулич и Пасха. У первой, находилось большое количество молодежи, представители которой пришли именно из-за собственных религиозных потребностей.29 Количество участников крестного хода оценивалась автором отчета в 15 тысяч человек.

Однако отчет от 24 апреля 1968 г., авторами которой были староста Свято-Троицкого собора Н.С. Людоговский, помощник старосты В.А. Николаев и казначей Н.А. Пирогова показывал другую ситуацию: «Молодежь, конечно не вся, но в подавляющем числе, становилась все более развязной, слышались громкие голоса, сливались в глухой, но внушительный гул, шумели транзисторы и раздавались звуки гитар. В толпе показалась большое количество воспитанников мореходного училища, но пришли они видимо по своей инициативе, а не организованно. Однако обстановка создалась настолько тревожной, что возникло опасение сможет ли спокойно пройти крестный ход».30 Также в отчете отмечено, что часть воспитанников этого училища вели себя хулигански и «выкриками поддерживали буйство толпы», и лишь поддержка милиции смогла спасти ситуацию.31 Отчет особенно важен тем, что один из его авторов, Н.С. Людоговский, человек крайне лояльный в отношении к советской власти, в 1964 г. вошел в редкое число паломников по территории Святой Земли,32 о чем оставил воспоминания33.

А вот события рядом с Николо-Богоявленской собором развивалось гораздо более драматично. Так, староста собора Б. М. Кублиц-кий и исполняющая обязанности казначея Г.И. Феофанова отмечали: «Из доклада коменданта собора Степанова явствует, что сразу же после крестного хода на территории собора начались беспорядки и хулиганские действия молодежи, которые продолжались до 3-х часов ночи».34

В другой докладной, раскрывающей ситуацией с пасхальным праздником в Ленинграде в 1968 г. от коменданта Николо-Богоявленского собора О.А. Степанова Б. М. Кублицкому указывалось, что во время пасхальных торжеств группы молодежи, собравшиеся на паперти собора и на площади рядом, устроили пьяные драки и выкрикивали в адрес митрополита Никодима (Ротова) клич хоккейных болельщиков «Шайбу, шайбу».35 Эта же толпа ворвалась в алтарь и устроила там погром, воспользовавшись крестным ходом вокруг храма. Также фигурирует здесь и информация о том, что беспорядок на территории продолжался до трех часов ночи при отсутствии слаженных действий со стороны милиции. После чего, как отмечено в докладной, были обнаружены «трофеи» от незваных гостей в виде хорошо отточенных отверток, 15 поломанных гитар, пистолета, орденов нацистской Германии, а также средств контрацепции, изъятых у 16-летних девочек.36

А вот ситуация с пасхальным праздником в том же 1968 г. в Троицкой церкви «Кулич и Пасха» и Свято-Троицком соборе Александро-Невской лавры была иной. На пасхальное богослужение в первый приход пришло более 550 человек, часть из которых попала в церковь, а другая нет. Из пришедших около 15 % можно отнести к молодежи.37 Что касается второго, то там наблюдался «полный храм молодежи», а во время крестного хода, в котором приняли участие около 15000 человек, молодых людей было около 80 %.38

В другой докладной записке отмечалось, что во время пасхального богослужения в соборе были брошены бутылки и камни, один из которых попал в выходящую из церкви прихожанку.39 Также рядом в соборе были замечены двое нетрезвых людей, молодой человек и девушка, имевшие пропуск на праздничное богослужение, получившие его в исполкоме.40

Еще одна любопытная справка о пасхальных празднествах в Ленинграде, автором которой стал аспирант ЛГПИ имени А.И. Герцена. В ней хорошо отражена степень присутствия как в Спасо-Преображенском соборе, так и в Николо-Богоявленском жителей города разных возрастов. Так, как несложно догадаться, доминировали люди пожилого возраста, женщины 60-70 лет, при том, что они брали с собой школьников среднего школьного возраста. Мужчины составляли меньшинство, 10 % от общего числа пришедших, а вот число молодых людей разнилось в разрезе 10-15 %.41 Однако, судя из небольшой справки, самое сильное впечатление у ее автора, осталось от девочки 12-13 лет, которая стояла рядом с ним в кафедральном соборе города и говорила, что пришла в храм после посещения монастыря. Он описывает ее как богобоязненную и скромную, выдвигая гипотезу, что, возможно, она приходила из священнической семьи.42

Безусловно, фактор наличия в семье представителей кого-то из клира имел важную роль. В интервью с одной из петербургских прихожанок 1948 г.р., она отметила, что о Церкви узнала от бабушки, ее прадед являлся служителем культа, был похоронен у церковной ограды, сам же храм она впоследствии стала посещать в память о родственницы.43

Еще один любопытный факт отметила тележурналист Наталия Сергеевна Микова 1947 г.р. Выросшая в семье, где соблюдали некоторые религиозные традиции (помимо того, что ее родственники красили пасхальные яйца и пекли к Пасхе куличи, Наталия Сергеевна помнит няню из Черновцов, ревностную греко-католичку), она вспоминает, что в 1969 г. впервые познакомилась с Новым Заветом, после чего у нее появилось ощущение того, что чтение других книг ранее было бессмысленным.44 Попытки советских властей вовлечь молодежь в антирелигиозную пропаганду она считает неудачными, более того, отмечает, что впервые посетила пасхальную службу в Ленинграде, когда в середине 1960-х г. советская власть демонстрировала на телеэкранах чехословацкий пародийный вестерн 1964 г. «Лимонадный Джо».45

Коллективный портрет верующей молодежи, пришедшей на пасхальное богослужение в ленинградские храмы в 1968 г., попыталась создать в своем докладе уполномоченному Г.С. Жаринову доцент Высшей партийной школы В. Л. Воропаева. Ее студенты находились в Князь-Владимирском, Спасо-Преображенском и Ни-кола-Богоявленском соборах. Воропаевой, как не трудно догадаться, важно было изобразить, что пришедшие в соборы в пасхальную ночь желали разнообразить собственное время препровождение, хотели увидеть «театральное представление». Именно поэтому в ее описании можно увидеть колкие замечания о том, что в соборах встречаются «накрашенные девицы», что для нее является свидетельством не религиозных «заблуждений», а выражением праздного любопытства.46 Одновременно с этим и в данном описании то и дело можно встретить настораживающие профессиональных атеистов явления. Так, Воропаева отмечает, что две студентки Института имени И. Е. Репина неплохо в разговоре с ней и ее студентами показали знание церковной архитектуры, а впоследствии стали тайком «креститься и подпевать», после чего и вовсе «перестали стесняться».47 Другой представитель молодого поколения ленинградцев, слесарь по профессии, держал в руках Евангелие и отмечал, что дружит с кем-то из храма.48 Вызывало неподдельное опасение у Воропаевой и присутствие на богослужениях девочек средних лет, а также маленького ребенка с родителями.49

Еще один важный документ, отражающий посещение ленинградских храмов во время пасхальных торжеств 1969 г. – «Справка о театрализации богослужения в предпасхальную ночь 12/13 апреля 1969 г.». Она была составлена бывшим регентом матросского хора броненосца «Георгий Победоносец» Черноморского флота. В ней довольно много примечательных мест, не всегда заметных при беглом рассмотрении советских граждан, которые посещают церковные праздничные богослужения. Автор справки хорошо передал некоторые традиции, существующие в Свято-Троицком соборе Александро-Невской лавры, перешептывания, даже споры между разными группами собравшихся в соборе и за его пределами мирянами. Также автор справки особенно отметил большую группу молодых людей, которые проходили мимо собора, он запечатлел веселое настроение этих людей, направлявшихся в общежитие, при том, что один из «весельчаков» позволил себе выкрикнуть антисемитский лозунг.50

Важная особенность этой справки заключается и в том, что ее автор хорошо знал служащее в храме духовенство, часть из которого ранее служило в храме на «Георгии Победоносце». Он отмечал торжественность богослужения, которую перед началом крестного хода смог нарушить только свист, со стороны еще одной группы молоде- жи, которая расположилась с левой стороны двора, на что участники крестного хода отвечать никак не стали.51

Однако самым ценным для нас является последняя часть документа – «Заключение», в котором, в частности, сказано: «Из четырех диалогов с группами молодежи видно, что посетили собор и соборную площадь они из-за любознательности и любопытства, другие из-за потери веры во все, в том числе в КОМСОМОЛ и что без веры во что-нибудь жить невозможно, в то, что многотысячная масса верит в добродетель православия и нематериальную ценность и отрицает зло, присущее религиям».52

Конечно, такой угол зрения человека, хорошо знакомого с жизнью внутри Православной Церкви, но ушедшего из нее, прекрасно демонстрирует наиболее опасные для советского строя веяния, которые стали распространяться и укореняться в ленинградской молодежи, к чему, естественно, относится и вера в Бога и посещение церкви по праздникам. К сожалению, здесь не дан более подробный портрет этих молодых людей, не указано их социальное происхождение, и мы можем только догадываться сколько они проживали в Ленинграде, однако же на лицо имеющаяся для властей проблема.

Довольно интересно сравнить указанное в «справке» с утверждениями тех лиц, чья молодость пришлась на время 1960-х гг., и кто продолжает посещать церкви и по сей день. Так, одна из респонденток (1941 г.р.) заявляет, что свободно посещала православную церковь по праздникам в советское время, не имела при этом каких-либо противоречий как со стороны родителей, проживающих вне городского массива, так со стороны мужа.53 В этом же интервью звучал мотив того, что будучи молодой девушкой респондентка продолжала праздновать те христианские праздники, которые отмечались дома в детстве (в том числе день памяти Великомученика и целителя Пантелеимона), посещала церковь в течение рабочей недели и подавала сорокоусты и поминовения.54

Признавали рост участия как в Таинствах, так и в богослужениях и уполномоченные. Довольно важным с точки зрения статистики представляется отчет уполномоченного по делам религий по Ленинграду и Ленинградской области за 1967 г. В нем, в частности, отмечено, что в сравнении с предыдущим 1966 г. посещаемость церквей города увеличилась на 24 %, в то время как число лиц, 692

принимавших участие в Таинстве Евхаристии, среди взрослых увеличилось на 22 %, а среди детей вообще на 40 %.55 Объяснялся данный факт просто – в Ленинград приехало большое количество представителей глубинки, которые несли в город свою культуру: «Особенно заметно прибавилось количество богомольцев в церквах, оказавшихся в районах интенсивного жилищного строительства. Это явление, повидимому (так в тексте-прим-И.П.), закономерно, так как очень многие из въезжающих в новые дома – лица, недавно перебравшиеся в Ленинград из сельской местности, привезшие с собой пожилых родителей, подавляющие число из которых являются людьми верующими».56 Тут же отмечено, что общее число молодежи в храмах увеличилось по сравнению с предыдущими годами, также отмечено, что в Ленинграде действует кружок «Религиозные размышления», во главе с братьями Вадимом (1941 г.р.) и Сергеем (1943 г.р.), участники которого критикуют марксизм, что обозначено как довольно опасное явление для города (на своих собраниях члены кружка знакомились с работами как религиозного содержания, в частности с трудами Анатолия Левитина-Краснова, так и с произведениями Александра Солженицына).57

Любопытная деталь – уполномоченный по делам религий Г.С. Жаринов пользовался для составления своего отчета «доверительным докладом» своего конфидента – протоиерея Сергия Румянцева, бывшего в период блокады обновленческим епископом города, а также являвшемся с апреля 1953 г. секретарем митрополита Ленинградского и Новгородского, пост, который он сохранял при шести митрополитах.58 Румянцев объяснял, что религия «живуча» из-за непрерываемой традиции, передаваемой от старшего поколения к младшему, а также в связи с тем, что люди продолжают обращаться к Богу в кризисные периоды своей жизни.59 В качестве противопоставления в отчете приведены факты из деятельности общества «Знание». Жаринов отмечает, что количество лекций на атеистические темы снизилось с 13 тысяч до 8445. Кроме того, лекции пользуются все меньшим спросом среди рядовых жителей города и на них стали собираться максимум 30-40 человек, и то атеистов по своему мировоззрению.60

Жаринова не радует и то, что учащиеся хоть и не верят в Бога или считают себя лично неверующими в абсолютном большинстве своем, однако количество верующих составляет 33,2% в семьях рабочих, а в семьях работников госучреждений и деятелей культуры эта цифра равна 14%.61

Какие выводы мы можем сделать в результате рассмотрения ситуации с молодежью в Ленинграде и ее отношением к Православной Церкви, в том числе в контексте посещения церковных служб?

Можно отметить, что в то время посещение церкви уже не являлось для многих свидетельством какой-либо формы оппозиционности в отношении господствующего в Советском союзе политического строя. Сами православные священники к тому моменту в основном были людьми крайне лояльными. По результатам анализа проповеднической деятельности в ленинградских храмах как в начале, так и в конце 1960-х гг. мы можем фиксировать полное срастание с элементами советской пропаганды, исключением оставались только вопросы атеизма и его массовой пропаганды. Основными «политическими» темами, которые повторялись раз за разом священниками во время проповедей были: борьба за мир, осуждение деятельности империалистов, прославление труда во благо государства и его успехов, гражданское служение. Иногда создается такое впечатление, что некоторые миряне стали более критичны к власти (впоследствии эта тенденция будет увеличиваться и приведет к своеобразному кризису, наиболее отчетливо проявившемуся себя в пред-перестроечные годы и в середине 1980-х гг.), нежели представители духовенства. В данном случае можно говорить о том, что представители молодого поколения советских граждан в Ленинграде устремлялись в православные церкви для того, чтобы найти своеобразную опору в своей деятельности, осознать себя не только и не столько частью советской ойкумены, выйти из духовного кризиса.

В ленинградских храмах в то время, в особенности в период празднования больших религиозных праздников, был заметен серьезный конфликт между теми представителями молодого поколения, которые были исполнителями воли властей, приходили к церквям для того, чтобы участвовать в открыто пропагандистских акциях, оскорблять верующих или участвовать в хулиганских действиях. Уже в это время наметилось неприятие подобных действий со стороны другой части молодежи. Часть из них, в том числе учившаяся в ленинградских ВУЗах, хоть и с опаской, но продолжала проявлять 694

интерес к православной традиции. Непонимание встречали и такие действия власти, как попытка отвлечь население от главных религиозных праздников показом наиболее интересных игровых фильмов по телевидению, что зачастую не встречало поддержки. Также необходимо отметить, что в ходе опроса респондентов, чья молодость в Ленинграде пришлась на 1960-е гг., встречается однозначно отрицательная характеристика антирелигиозной пропаганды советской власти. Как те художественные фильмы, которые были выпущены еще при Н.С. Хрущеве, так и специально проводимые беседы на работе и в стенах высших учебных заведений не встречали отклика, а зачастую имели прямо противоположную реакцию – увеличивали интерес молодых людей к вере и Православной Церкви.

Также важно, что часть посещающих храм молодых людей, происходили из сельской местности, где более укорененными оставались традиции. Урбанизация, вызвавшая массовый переезд в большие города вчерашних деревенских жителей, становилась не столько свидетельством быстрой трансформации их сложившегося уклада и мировоззрения, а скорее являлась подспорьем для изменения взглядов внутри советского города, где оказывались люди, изначально лишенные негативного отношения к вере в Бога (впоследствии с падением популярности коммунистической идеологии данная тенденция, на наш взгляд, будет только расти).

Все это, начиная с поиска культурных альтернатив советской политике, заканчивая перенесением традиций и отношения к православию, подчерпнутого от близких родственников, воспитателей, знакомых приведет к своеобразному симбиозу, когда важнейшие даты из советского календаря причудливым образом будут соединяться в сознании людей, относящих себя к православным с Таинствами Православной Церкви (например, возникшая в советском послевоенном городе крайне страна тенденция приходить в храм на богослужения в такие дни как 7 ноября, 1 мая, 9 мая, 5 декабря и проч.62). Можно долго спорить о причинах подобных интенций со стороны обычных горожан. Так, исследователь В.А. Курилов приводит довольно интересный пример из отчетов Совета по делам религий. Стремление к обращению к церковным Таинствам были вызваны будничностью исполнения регистраций советских актов гражданского состояния, отсутствием пышных регистраций, идейной составляющей (чем сильно отличалась советская политика так называемой «новой обрядности» в первые годы после установления большевистской власти).63

В дальнейшем принадлежность к Православной Церкви станет в том числе и символом инакомыслия, внутреннего несогласия с теми порядками и нравственными ориентирами, которые господствовали в Советском союзе. Надо понимать, что те зачатки идейного кризиса, которые стали прорастать уже в 1960-е гг. среди городской молодежи станут впоследствии маркерами новой, несоветской идентичности и очень активно себя покажут в условиях краха советской системы. Другой результат данного явления – эклектичное сознание нынешних прихожан Православной Церкви, в сознании которых могут уживаться диаметрально противоположные установки – приверженность к неокоммунистической идеологии и верность вождям с причислением себя к числу православных и воцерковлен-ных людей. Однако данный феномен нуждается уже в отдельном как историко-культурном, так политологическом осмыслении с привлечением статистических данных и дополнительных материалов.