Ложь, добросовестность в гражданском праве и процессе

Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царствие Божье, а только в том, чтобы он до времени не превратился в ад.

«Право и нравственность. Очерки прикладной этики»

В.С. Соловьев

Всем процессуалистам, получившим образование в советское время, была известна фраза К. Маркса из статьи «Дебаты по поводу закона о краже леса»: «…материальное право, однако, имеет свои необходимые, присущие ему процессуальные формы… Судебный процесс и право так же тесно связаны друг с другом, как, например, формы растения связаны с растением, а формы животных – с мясом и кровью животных. Один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни» [13].

В настоящее время ссылка на К. Маркса в научной статье воспринимается как дурной тон. По всей видимости, после долгих лет обязательных цитирований классиков марксизма и ленинизма наука устала от этих цитат, не простив «силлогизм» «марксистское учение истинно, потому что верно» (в качестве редкого исключения можем назвать недавно опубликованную книгу «Право, закон и суд в ранних трудах Карла Маркса») [18]. Однако мы полагаем уместным вновь вспомнить об этой цитате, поскольку она все же, на наш взгляд, заставляет задуматься о необходимости одновременного развития материального и про- цессуального права, об их взаимосвязанности. Вполне возможно рассматривать материальное и процессуальное право как парные правовые категории, которые дополняют друг друга, обеспечивая действенность и всесторонность нормативного воздействия на формирование общественных отношений [6].

Можно смело утверждать, что материальное право России в последние годы развивается в направлении усиления принципа добросовестности. Мы можем видеть это в новых положениях Гражданского кодекса РФ, которые сделали принцип добросовестности основополагающим принципом гражданского права, подкрепленным установлением конкретных правовых последствий. Налоговое право также развивается в направлении противодействия злоупотреблениям в области налоговых правоотношений [3, 16, 17]. Отметим, что чаще всего идет речь лишь о злоупотреблениях налогоплательщиков, хотя бывают ситуации, когда можно и должно говорить о злоупотреблениях налоговых органов, об этом, в частности, говорит применение в налоговых спорах общеправового принципа добросовестности и его составляющей – принципа эстоппель, который предполагает недопустимость осуществления противоречивых действий и поведения.

Дискутируя со своими оппонентами в судебном процессе, ссылаясь, прежде всего, на положения ч. 2 ст. 125 АПК РФ, предусматривавшие возможность заявления ходатайств об истребовании доказательств от ответчика или других лиц, мы неоднократно сталкивались с тем, что стороны настаивали на якобы имеющемся у них праве предоставлять суду только то, что они считают нужным, и не раскрывать имеющиеся у них доказательства, если они этого не хотят, равно как и говорить об обстоятельствах дела так, как им выгодно, а не так, как на самом деле обстояли дела. Особое возмущение вызывало такое поведение представителей государственных органов.

Действительно, как ни удивительно, наше процессуальное законодательство, кроме общей нормы о том, что лица, участвующие в деле, должны добросовестно пользоваться всеми принадлежащими им процессуальными правами (ч. 2 ст. 41 АПК РФ), не содержит норм, как в других правопорядках, обязывающих правдиво выступать перед судом и полностью раскрывать все доказательства. Как отмечает Д.Б. Абушенко, «Там, где законодатель полагает необходимым именно правдивое сообщение суду какой-либо информации, он на это прямо указывает (см., например, нормы о показаниях свидетеля – ч. 1 ст. 70, ст. 176 ГПК РФ, ч. 4 ст. 56 АПК РФ») [1, с. 158].

В ст. 2 АПК РФ закреплены задачи судопроизводства в арбитражных судах, в частности, задачи, которые безусловно не могут достигнуты при допущении сторонам лжи в процессе:

«ст. 2… 4) укрепление законности и предупреждение правонарушений в сфере предпринимательской и иной экономической деятельности;

• 5)    формирование уважительного отношения к закону и суду;

• 6)    содействие становлению и развитию партнерских деловых отношений, формированию обычаев и этики делового оборота».

Проблема лжи в процессе в разное время поднималась российскими учеными [5, с. 736; 8; 13; 19; 24 и др.], равно как и активно обсуждалась зарубежными юристами. Так, немецкий процессуалист Рихард Шмидт даже соглашался на наличие «права на ложь» в процессе, полагая, что главное – это полная свобода сторон и принцип состязательности [5, с. 736]. Его сторонники придерживались мнения о том, что в состязательном процессе, основанном на постулатах римского судопроизводства «Nemo tenetur armare adversarium (suum) contra se» (Никто не обязан вооружать своего противника против себя самого) и «Nemo tenetur prodere seipsum (seipsum prodere)» (Никто не обязан предавать себя самого), недопустимо вводить какие-либо ограничения в отношении сторон в части выбора ими средств нападения или защиты, в том числе путем запрещения представления суду информации, не соответствующей действительности, и установления за эти действия юридических санкций [14].

Данная точка зрения не возобладала, проиграв категорическому императиву, выведенному Иммануилом Кантом, требующему быть правдивым с другими и запрещающему ложь. В ст. 138 действующего Гражданского процессуального уложения Германии [9] закреплена обязанность сторон давать объяснения по фактам и обязанность говорить правду (сразу же акцентируем внимание на том, что «требуется так называемая субъективная правда; объективная правда не требуется. Только осознанная ложь нарушает данный принцип») [10]. Причем и у этого подхода можно найти римские корни: «Fraus et jus nunquam cohabitant» («Обман и правосудие никогда не совмещаются»).

Однако в российском гражданском процессуальном законодательстве даже в то время, когда от суда требовалось установить объективную истину, не было установлено требования о прав- дивых показаниях сторон. Хотя надо отметить, некоторые ученые предлагали «введение процессуальной процедуры принятия перед судом клятвы-присяги сторонами говорить в суде правду и ничего кроме правды», «предоставить возможность применения судом таких процессуальных мер борьбы с ложью (в случаях доказательного разоблачения лжи), как предупреждение стороны о недопустимости использования ложных сведений и о возможных негативных последствиях злоупотребления (ложью), а также в виде наложения процессуального штрафа (по усмотрению суда в размере, кратном минимальному размеру оплаты труда), прекращения производства по делу, вынесения решения в пользу противоположной (добросовестной) стороны» [11].

Однако по настоящее время подобных мер законодатель в процессуальных кодексах не предпринял. Но, как справедливо отмечено, порок процессуальной нормы с позиций должного системно-правового функционирования не может «отменять» юридико-регламентируемое правило поведения материального толка [2].

В то же время в Гражданском кодексе РФ принцип добросовестности стал главенствующим и содержит достаточно много норм о негативных последствиях в случае лжи.

К сожалению, лжи в арбитражных судах и судах общей юрисдикции с появлением данных норм не стало меньше, хотя надо отметить, что данная проблема с определенной регулярностью поднимается научной общественностью [17]. Мы не можем не согласиться с тем, что «право на ложь в суде» является фактором, дестабилизирующим правосудие [21].

Допущение лжи в суде подрывает доверие к суду, к его способности выносить справедливые судебные акты. Суды, потеряв доверие, закономерно утрачивают легитимность [7].

Соответственно, ложь вредна, поскольку подрывает возможность выполнения функции правосудия.

Полагаем, что допущение лжи в судебном процессе противоречит самим основам правосудия. «Гражданский процесс является не зависящим от произвола; здесь действует неизменный закон, и произвол влияет на проявление закона только в частностях; всякие попытки организовать гражданский процесс в противность основному закону оказывались безуспешными…» [13, c. 5]. «Закон, вытекающий из природы человека, неизбежно требующей удовлетворения своих потребностей, в дальнейшем неизбежно порождающей между людьми столкновения в области част- ноправовых отношений, с другой стороны – закон самосохранения государства, неизбежно требующий водворения спокойствия в правоотношениях граждан. Пока будет существовать государство, признающее личность человека, – этот основной закон гражданского процесса будет оставаться неизменным, определяющим процесс законом» [13, c. 8]. Современные философы также обращают внимание на то, что «если краткосрочная цель правосудия в том, чтобы прервать конфликт [19], то не состоит ли долгосрочная цель в том, чтобы восстановить социальные узы, положить конец конфликту, установить мир?».

Ложь, безусловно, является барьером в достижении этих целей. Вынесение несправедливого судебного решения, не основанного на правде, не способно сделать конфликтную ситуацию бесконфликтной. «Руководимая правдой личность отличается не только тем, что держится правил, исполняет обязанности и настойчива в правопритязаниях, но и тем, что берется не принимать фальши, даже если она узаконена» [4].

Наш Гражданский кодекс РФ предусматривает негативные правовые последствия в ситуации с прямым обманом при заключении сделки (ст. 179 ГК РФ), при даче заверений (ст. 431.2 ГК РФ) и даже сокрытии информации (обман путем умолчания) (ст. 179, ст. 431.2, ст. 10 ГК РФ). В.Ф. Яковлев, отмечал, что «метод гражданского процессуального регулирования является продолжением гражданско-правовой позволительности» [26]. Развитие принципа добросовестности в гражданском праве должно серьезнейшим образом повлиять на процессуальные кодексы и правоприменительную практику.

Очевидно, что принцип добросовестности не совпадает с запретом злоупотребления правом. Он шире, он не просто запрещает действия на причинение вреда. В частности, он предусматривает, что «при установлении, исполнении обязательства и после его прекращения стороны обязаны действовать добросовестно, учитывая права и законные интересы друг друга, взаимно оказывая необходимое содействие для достижения цели обязательства, а также предоставляя друг другу необходимую информацию (ч. 3 ст. 307 ГК РФ)».

Соответственно, положения абз. 1 ч. 2. ст. 41 АПК РФ, требующие от лиц, участвующих в деле, добросовестно пользоваться всеми принадлежащими им процессуальными правами, не должны восприниматься лишь как прелюдия к абз. 2 ч. 2 ст. 41, гласящему, что злоупотребление процессуальными правами лицами, участвующими в деле, влечет за собой для этих лиц предусмотренные АПК РФ неблагоприятные последствия.

Полагаем, что вскрытие факта, что сторона скрыла от суда и сторон существенное доказательство, обманув суд, должно влечь последствия в виде пересмотра судебного акта и лишения обманувшей стороны возможности ссылаться на принцип правовой определенности.

Если при заключении сделки сторона, добровольно вступая в договорные правоотношения, не вправе утаивать от другой стороны факты, относящиеся к предстоящей сделке, то и в суде она тем более не должна иметь права распоряжаться фактами, утаивая их от суда.

Полагаем логичным и справедливым, что сторона, обманувшая суд, будет жить в ожидании, что ложь вскроется, и дело будет пересмотрено.

Причем в процедуре пересмотра по вновь открывшимся обстоятельствам не должно быть искусственного разделения между обстоятельствами и доказательствами. Данное разделение отсутствует в других правопорядках. Не видим никакой логики в том, чтобы представление нового доказательства, имеющего важное значение для дела и скрытого от суда и лиц, участвующих в деле, могло бы не приниматься судом в качестве основания для пересмотра.

Когда доказательство было сокрыто и от суда, и от стороны, то оно, хотя и служит доказательством уже ранее заявлявшегося обстоятельства в суде, но если является важным для правильного и справедливого решения, должно быть принято, и дело должно быть рассмотрено заново с учетом этого доказательства [21]. Такой подход может обеспечить определенную защиту от лжи в процессе, делая ее невыгодной.

Безусловно, это лишь один из сравнительно легких способов повлиять на ситуацию с ложью в процессе, и он не является единственным действием, которое должно быть предпринято.

Однако реализация данного подхода может быть достаточно быстро осуществлена толкованием высших судебных инстанций, Верховного Суда РФ либо Конституционного Суда РФ [22], которое может заложить вектор искоренения лжи (безусловно, каждый шаг в этом направлении должен быть тщательно продуман) в гражданском процессе и повышения доверия к суду.

Благополучие страны, а также ее состязательная способность на фоне других стран определяются одной универсальной культурной характеристикой – присущим ее обществу уровнем доверия [25].

Только наличие эффективных средств защиты от лжи в процессе соответствует принципу поддержания доверия граждан к закону и действиям государства – все ждут от судов справедливости, а не поощрения лжи и обмана.