Мемориальная культура полиэтничного общества как фактор обеспечения региональной безопасности (на примере Северного Кавказа)

Федеральный исследовательский центр Южный научный центр Российской академии наук (ЮНЦ РАН), Ростов-на-Дону, Россия, ,

Введение . Геополитическая нестабильность, ставшая характерной чертой современного мира, объективно актуализирует вопрос о том, каково наше будущее, который особенно значим для фронтирных территорий. В этом контексте неизбежным становится обращение к прошлому. Именно в нем – много травматического, поэтому целесообразно комплексно оценить многослойный конфликтно-противоречивый характер мемориальных процессов того или иного социокультурного пространства, всесторонне осмыслить портрет ушедшей эпохи, который формируется как целенаправленной коммеморативной политикой, так и различными формами спонтанной бытовой памяти. В данном контексте принято говорить о мемориальной культуре.

Исследования обозначенного направления в настоящее время приобретают особую значимость и востребованность, что обусловлено резким обострением геополитического противостояния России и коллективного Запада, активизацией деятельности экстремистско-террористических сил как внутри, так и вне российского государства, проведением специальной военной операции. В этих условиях велика потребность в консолидации сообществ фронтирных территорий, в позитивной солидаризации полиэтничного социума, в преодолении противоречий, осложняющих межнациональные, межконфессиональные отношения, в нейтрализации угроз региональной и национальной безопасности. Мемориальная культура особенно востребована в северокавказском обществе, которое одновременно является и полиэтничным образованием, где велика роль представлений о прошлом «в формировании этнической идентичности» (Шнирельман, 2006: 9), и сообществом, проживающем на фронтирной территории Большого Юга России (Магарамов, 2025; Урушадзе, 2012). Но из-за сохранения на Северном Кавказе определенной напряженности, причины которой кроятся не только в «наследии нерешенных проблем прошлого» (Боров, 2007: 246), но и в существовании в информационном, а также научно-публикационном пространствах «противоречий в понимании общего прошлого» (Барахоева, 2023: 110; Ярычев, 2022в: 25), а иногда и в наличии фальсификационных версий истории России и истории отдельных народов (Дзидзоев, 2016: 32, 37), необходима «однозначная оценка ключевых исторических событий» (Барахоева, 2023: 110). Тем более что в некоторых научных статьях историков-исследователей, как отмечает ряд экспертов (Агиева, 2019a; Харсиев, 2015), есть эмоционально окрашенные трактовки прошлого.

Однако накопленный исследовательский массив в отечественной научной литературе, в котором рассматриваются разные стороны мемориальной культуры, ее отдельные морфологические единицы (Леонтьева, 2015; Медушевский, 2019; Миллер, 2024; Нечаев, Леонова, 2021; Реут, 2019), практически не затрагивает вопросы современного состояния мемориальной культуры Северного Кавказа в контексте возможных угроз региональной безопасности и вероятностных способов укрепления этнополитической стабильности. В то же время есть исследования отдельных аспектов мемориальной культуры через идентификационные процессы (Институциональные, исторические и культурные рамки формирования общероссийской идентичности на Северном Кавказе …, 2022) или изучение мемориальной культуры отдельно взятого северокавказского региона (Ярычев, 2022a,в).

В этой связи цель настоящего исследования – определить содержание этнических вариантов мемориальной культуры отдельных регионов Северо-Кавказского федерального округа; выявить в локальных мемориальных культурах узлы памяти, с одной стороны, как точки пересечения ценностных суждений, концентрирующиеся вокруг консолидирующих ориентиров, а с другой – как болевые точки, актуализирующие потенциальные риски интеграции северокавказского сообщества и угрозы региональной безопасности; а также обосновать возможность внесения в этнические варианты мемориальной культуры солидаризирующих коррективов, создающих новые перспективы для консолидации северокавказского общества и укрепления региональной безопасности.

В статье проверяется гипотеза о сформированности в мемориальной культуре социума Северного Кавказа консолидирующих ценностей, которые выступают фактором региональной стабильности и безопасности.

Методологические основы исследования . В современный научный дискурс понятие «мемориальная культура» было введено А. Ассман, которая обосновала самостоятельный статус мемориальной культуры как особого социокультурного феномена, доказав легитимность новых форм «проработки прошлого» в границах современной мемориальной культуры (Ассман, 2014; 2017; 2023). Следует подчеркнуть, что А. Ассман является не только исследовательницей немецкой мемориальной культуры, предметное поле ее проектов включает анализ очень разных как по своей географии, так и масштабу кейсов, что подтверждается одной из последних ее книг «Забвение истории – одержимость историей» (Ассман, 2024).

Исходя из цели нашего исследования, наиболее значимым для него теоретическим положением является идея А. Ассман о новых формах воспоминаний. Эвристически значимой представляется категория «преодоление прошлого» (Ассман, 2023: 205), которую исследователь характеризует как одну из социально-терапевтических форм памяти, ориентированную на общественное примирение и национальную интеграцию. Данная форма воспоминания, по утверждению А. Ассман, есть значимое средство для достижения «желаемого воздействия терапевтического, очистительного и объединяющего характера» (Ассман, 2023: 205). Сущность подобного воспоминания исследователь раскрывает через сопоставление с христианской исповедью: «Вспоминают, чтобы забыть: вину следует осознать и назвать своим именем, чтобы священник смог ее отпустить» (Ассман, 2023: 205), а также с помощью сути «фрейдистского психоанализа, который возвращает травматическое прошлое в сознание, чтобы помочь сознанию расстаться с этой травмой» (Ассман, 2023: 206).

Эмпирически значимым в рамках проведенного исследования являются те моменты рассуждения А. Ассман, где поясняются этапы «работы с трудным прошлым», содержащим конфликтологический потенциал: «Травматическую правду необходимо предать гласности, сделать достоянием общественности; жертвы должны получить возможность поведать о своих страданиях; их следует выслушать с сочувствием и признанием их опыта, чтобы потом удалить травму из социальной и политической памяти… Эту форму мемориальной политики характеризует не стремление скрыть и замолчать тяжелые факты прошлого, а желание предать их гласности в обновляющемся социальном пространстве, обеспечить им признание и общественное внимание» (Ассман, 2023: 206). Особенно необходимы «политический ритуал покаяния и эмпатическое памятование общества о жертвах» в условиях, когда правовые меры «судебного преследования, наказания и реституции невозможно использовать из-за давности совершенного преступления» (Ассман, 2023: 207). Созидательным потенциалом в контексте данного исследования обладает тезис, предложенный А. Ас-сман: «В новых культурных рамках мемориальные практики и ритуалы могут инициировать дискурс о преступлениях прошлого, что приводит к их признанию и к преодолению травматической истории, раскалывающей общество. Именно к таким мемориальным практикам применимо наполненное новым содержанием понятие “преодоление прошлого”. Его цель состоит, прежде всего, в том, чтобы, разобравшись с историей преступлений, оставить ее позади ради будущего» (Ассман, 2023: 208).

Именно такой подход к проработке исторических травм целесообразно использовать для усиления интегрирующих процессов в северокавказском сообществе и укрепления этнополитической консолидации как основы региональной стабильности и безопасности. Более того, официальные шаги в этом направлении реализованы, в частности, принята Декларация Верховного Совета СССР от 14.11.1989 «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав»1, а также Закон РСФСР «О реабилитации репрессированных народов»2.

Учитывая, что понятие «мемориальная культура» на категориальном уровне недостаточно разработано (Ярычев, 2022б), в обозначенном исследовании используется трактовка ее как явления многоликого и широко распространенного в повседневном быту из-за включения в него внеинституциональных практик поминовения, а именно стихийных, локальных, низовых форм мемориальной активности, в формировании которых «участвуют самые разные субъекты: отдельные личности, объединения людей, организации, органы власти и их должностные лица» (Сазонникова, 2009: 33) и которые образуют мемориальный портрет региона в некую эпоху, а также отражают общий мемориальный баланс общества (Гун, 2018).

Кроме этого, значимым для решения поставленных задач стало введение Н. У. Ярычевым (Ярычев, 2022в) в научный оборот понятия «узел памяти». Согласно утверждению исследователя, в отличие от традиционного для мемориальных исследований понятия «места памяти» (Нора, 1999), узлы памяти имеют более конкретное смысловое наполнение, а потому поддаются более четкой верификации. Критериальными основаниями узлов памяти, по справедливому утверждению Н.У. Ярычева, выступают: 1) значимость события для национальной истории, культуры, идентичности; 2) включенность его в процессы мемориализации; 3) интегрированность в актуальное событийное пространство; 4) влияние на различные политические, социальные и иные процессы (Ярычев, 2022в: 23–24).

Определение узлов памяти северокавказских народов осуществлялось с помощью опроса экспертов3, а также анализа вторичных данных исследования, проведенного Н. У. Ярычевым

(Ярычев, 2022в). К узлам памяти были отнесены следующие исторические периоды и события: политическая история северокавказского региона до 1917 г.; кавказские войны (1817–1864 гг.); политика советской власти на Северном Кавказе и культурная революция 1920–1930-х гг.; депортация народов региона (1943–1944 гг.); участие местных этносов в Великой Отечественной войне (1941–1945 гг.). Важно, что все обозначенные узлы памяти продолжают оказывать серьезное влияние на самоопределение народов, их идентичность и детерминируют особенности национальной памяти, что в конечном счете влияет на стабильность и безопасность региона.

Исходя из того, что «понятие мемориальной культуры охватывает нечто гораздо большее, нежели государственные мемориалы и выступления государственных функционеров или публичных политиков, и опирается на живую активность гражданского общества, осуществляющуюся в виде бесчисленных исторических проектов» (Ассман, 2023: 32), одним из проявлений «низовой» мемориальной самобытности могут выступать интерпретации и трансляции прошлого, репрезентируемые в общедоступных научных статьях1 историков-исследователей, работающих в том или ином субъекте Федерации, входящем в состав Северо-Кавказского федерального округа (СКФО). Такой подход во многом продиктован тем, что «образ прошлого – это не столько взгляд культуры на свою историю, сколько ее понимание самой себя», поскольку «каждая историческая эпоха моделировала собственное видение прошлого исходя из актуальных для нее стратегических целей развития и наиболее остро нуждающихся в решении проблем» (Шуб, 2020: 45). Более того, «прошлое всегда было идейно-событийной основой, на которой выстраивается транслируемый образ прошлого и политика памяти» (Ярычев, 2023: 35). Приведенные рассуждения дают повод рассматривать научно-публикационное пространство как проявление «низовой», или «научнолокальной», мемориальной культуры.

Именно данное уточнение о понимании мемориальной культуры предопределило основной метод исследования – дискурс-анализ текстов научных статей, где учеными-историками рассматривается тот или иной узел памяти. В основу анализа были положены три исследовательских фрейма, уже апробированные при изучении публикационного пространства регионов Северного Кавказа (Институциональные, исторические и культурные рамки формирования общероссийской идентичности на Северном Кавказе …, 2022): 1) травмирующий дискурс; 2) консолидирующий; 3) дискурс смешанного содержания. Используемая методика дает возможность систематизировать интерпретацию исторических событий, отнесенных к узлам памяти как: 1) явное преобладание нарративов, содержащих эмоциональные, социально-психологические переживания исторической травмы; 2) повествования, основывающиеся на объективно-конструктивной, а не эмоционально окрашенной модели анализа исторических фактов; 3) тексты, имеющие двойственный нарратив, то есть интерпретирующие исторические явления двояко – одновременно через консолидирующий нарратив и дискурс исторической травмы.

При проецировании результатов анализа научных дискурсов, репрезентирующих при «работе над трудным прошлым» идеи консолидации или/и историческую травму, на существующую социально-политическую и этноконфессиональную практику в регионах СКФО исходим из фактора возрастания роли информации самого разного происхождения в процессах формирования и закрепления в общественном сознании социально-значимых паттернов. К такому роду информации относятся научные публикации региональных ученых-историков, которые являются не только исследователями, но и преподавателями высшей школы региона, а нередко и лидерами общественного мнения. Это означает, что мировоззренческие ценности региональных историков-исследователей, которые они манифестируют через свою научно-исследовательскую, образовательную или общественно-политическую деятельность, могут предопределять стихийные, «низовые» формы мемориальной активности жителей регионов, особенно молодых. Исходя из этого, можно предположить существование корреляционной связи между ценностным содержанием локальной мемориальной культуры конкретного субъекта Федерации и направленностью в нем этнополитических и социокультурных процессов.

Региональные особенности научно-публикационного пространства субъектов Федерации, образующих Северо-Кавказский федеральный округ . На основе общих итогов дис-курс-анализа научных публикаций ученых СКФО важно отметить, что практически все события, заявленные как узлы памяти, рассматриваются в контексте всех трех исследовательских фреймов, при этом любой из них может описываться через дискурс консолидации, или травмирующий дискурс, или двойственный нарратив.

Согласно результатам исследования, в целом по северокавказскому региону консолидирующий дискурс несколько преобладает (52,7 % от всего массива отобранных статей в данном регионе). Это обусловлено значимым доминированием консолидирующего тренда в научно-локальной мемориальной культуре Ставропольского края (89,7 %) и Республики Северная Осетия - Алания (79,3 %). В научно-публицистическом пространстве Кабардино-Балкарии имеется незначительный перевес интеграционно-консолидирующих выводов по историческим сюжетам (52,6 %). Научно-локальная форма мемориальной культуры Дагестана характеризуется равновеликими объемами интегрирующего дискурса и дискурса исторической травмы (примерно по 50,0 %). Некоторое превышение риторики исторической травмы наблюдается в «низовой» мемориальной культуре Карачаево-Черкесской Республики (58,3 %). В научно-публицистическом пространстве Республики Ингушетия приоритетны травмирующие исторические тренды (75,0 %). Достаточно сложная палитра восприятия прошлого характерна для этнического варианта мемориальной культуры Чечни: хотя преобладает дискурс консолидации (47,1 %), но весьма значимы публикации, эксплицирующие почти в равных долях травмирующие нарративы (27,4 %) и дискурсы «двойной оценки» (25,5 %).

Итак, получив общее, не затрагивающее контурных узлов памяти представление о «низовых» формах мемориальной культуры субъектов Федерации, образующих СКФО, важно выявить зоны ценностно-содержательного совпадения консолидирующих паттернов, а также уточнить болевые точки разрывов, каждая из которых может предопределять направленность этнополитических процессов и, следовательно, уровень региональной безопасности и стабильности.

В обобщенной научно-информационной картине о ценностном наполнении локальной мемориальной культуры были выделены узлы памяти, позволившие понять, какие страницы истории рассматриваются через консолидирующие ориентиры, точки соприкосновения паттернов, а какие - интерпретируются в качестве исторической травмы, болевой зоны.

Наибольшим консолидирующим потенциалом, с точки зрения научного сообщества СКФО, обладают такие исторические периоды, как Великая Отечественная война 1941–1945 гг.; культурная революция 1920-1930-х гг., а также политическая история взаимоотношений Российской империи и народов Северного Кавказа до 1917 г.

Практически все публикации, посвященные Великой Отечественной войне (ВОВ), содержат интегрирующий, сплачивающий дискурс. Как утверждают северокавказские историки, «незначительный по временной протяженности период оккупации с лета 1942 по зиму 1943 г. имел принципиальное значение по степени воздействия на жителей Северного Кавказа, сделав Великую Отечественную личной войной каждого горца» (Гугова, 2019: 72-73). Лейтмотив описания событий ВОВ - это мужество и храбрость, которые проявляли северокавказцы на полях сражения (Магомаев, 2020); стойкость и самоотверженность мирного населения в тылу (Тимаралиева, 2015). Приоритетно в таком направлении работают ученые Ставропольского края, Северной Осетии - Алании, Чечни и Карачаево-Черкесии.

Следующим историческим периодом, реализующим интегрирующую функцию, стала проводившаяся на Северном Кавказе культурная революция 1920-1930-х гг. Исследователями подчеркивается позитивная деятельность советской власти, например, по формированию национальных кадров, что позволяло образованию и культуре проникать «в тёмные ущелья гор и освещать своим блеском бедные хижины горцев и рабочие кварталы» (Гапеева, 2019: 25). Дискурс на консолидацию и сплочение при рассмотрении данного узла памяти свойственен, прежде всего, североосетинским, чеченским и ставропольским историкам.

Также значимым солидаризирующим фактором, с точки зрения многих северокавказских ученых, является ряд событий политической истории до 1917 г. В частности, подчеркивается та непреходящая роль России, которую она сыграла в модернизации Северного Кавказа: «Горские общества оказались втянуты в общероссийские модернизационные процессы, способствующие развитию новых социальных, экономических и культурных отношений в крае» (Кузьминов, 2018: 11); «лишь с присоединением к России, к стране, которая находилась на более высоком уровне экономического и культурного развития, втягивая горцев во всероссийский обмен, приобщая их к социальным процессам, возможно было добиться коренного изменения жизненного уровня развития горских народов» (Костоев, 2020: 26). Более того, как отмечают чеченские исследователи, в политическом пространстве дореволюционной социально-политической истории Северного Кавказа были лидеры, понимающие значимость мира с Россией. Например, шейх Кунт-Хаджи Кишиев, «чрезвычайно авторитетный на всем Северном Кавказе мусульманский ученый и богослов», проводил политику, направленную на дипломатическое урегулирование отношений с Российской империей и призывал «к миру с Россией» (Гапуров и др., 2020: 49–50). Консолидирующие нарративы используются для описания ряда событий дореволюционного периода совместной истории России и народов Северного Кавказа учеными из Ставрополья, Северной Осетии - Алании и Чечни.

Итак, ценности консолидации и сплоченности, идеи единения народов Северного Кавказа и России преобладают в «научно-локальной» форме мемориальной культуры Ставропольского края, Республики Северной Осетии - Алании и Чеченской Республики.

Как уже отмечалось, ученые Северного Кавказа рассматривали исторические периоды, или узлы памяти, не только как периоды конструктивного взаимодействия всех народов, проживающих в регионе (в том числе русских), как зоны интеграции различных слоев северокавказского сообщества (среди которых было и казачество), способствующие снижению этнополитической конфликтности и напряженности, укреплению региональной стабильности и безопасности; но и как время исторических травм, влияющих на содержательный контекст локальной, «низовой» мемориальной культуры, как точки «разрыва» этнополитической стабильности и угрозы региональной безопасности.

Одним из самых травмирующих событий прошлого, согласно результатам анализа научного дискурса, считается Кавказская война (Повседневное существование черкесов в условиях военного конфликта: этнография смерти …, 2019). В контексте исторической травмы военные действия 1817–1864 гг. описываются, прежде всего, учеными из Дагестана, Ингушетии и Кабардино-Балкарии.

Следующим периодом в историко-травмирующем рейтинге стали такие события политической истории до 1917 г., как добровольное вхождение северокавказских народов в состав России (Акиева, 2021). Наибольшая доля статей по данному узлу памяти в контексте травмирующей истории опубликована в научных журналах ингушскими учеными.

Далее в качестве драматического узла «низовой» мемориальной культуры, как свидетельствуют данные дискурс-анализа, стала политика советской власти на Северном Кавказе, касающаяся, прежде всего, вопросов религии (Жанситов, 2019). Травмирующий дискурс при исследовании советского прошлого характерен, главным образом, для научного нарратива исследователей из Ингушетии, Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии.

Значимым событием для ученых остается депортация 1943–1944 гг. народов Северного Кавказа (Агиева, 2019б). Как историческую травму рассматривают этот период исследователи из тех республик, народы которых пережили эту трагедию, а именно Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Чечни.

Таким образом, интерпретация обозначенных узлов памяти северокавказских народов в качестве исторической травмы в значительной степени характерна для представителей научного мира Ингушетии, а, следовательно, для «научно-локального» варианта культуры памяти ингушского общества. Травмирующее содержание свойственно и «низовой» мемориальной культуре Дагестана, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии.

Результаты дискурс-анализа текста статей, одновременно содержащих двойной нарратив – дискурс консолидации и дискурс травмы, свидетельствуют, что в границах двойственного содержания оказались практически все узлы памяти. Более всего в пределах травмирующего – консолидирующего нарративов опубликовано статей по вопросам политической истории дореволюционного периода и политики советской власти. В данном контексте следует отметить, что «смешанная» трактовка ряда исторических периодов характерна в большей степени для исследователей из Чечни – 52,0 % публикаций из общего числа статей с дуалистическим подходом к интерпретации прошлого. Более того, некоторые чеченские исследователи депортацию раскрывают не только через травмирующий дискурс, но и через позитивно-социализирующий опыт: «Многие спецпереселенцы овладели высокой профессиональной квалификацией, своим самоотверженным трудом заслужили авторитет, получили жилье от предприятий», стали «передовиками производства» (Исакиева, 2016: 89; 2019: 69).

Завершая дискурс-анализ всех статей научно-публикационного пространства северокавказского общества, необходимо отметить ряд особенностей интерпретации прошлого. Во-первых, даже по такому чрезвычайно трагическому историческому периоду, как Кавказская война, были опубликованы статьи, содержащие интегрирующий вектор, который выведен из объективного процесса исторического развития: присоединение Кавказа к Российской империи «имело в целом объективно прогрессивное значение: избавило его народы от порабощения отсталыми восточными деспотиями (Османской империи и Ирана), способствовало их социально-экономическому, политическому и культурному развитию» (Гасанов, 2016: 31); «Российская империя … предлагала и осуществляла экономические и культурные проекты, взаимовыгодные и долгосрочные для местных народов» (Кипкеева, 2015: 14). Такие характеристики можно найти в научных статьях историков из Ставрополья, Северной Осетии – Алании, Чечни, Дагестана и Кабардино-Балкарии.

Во-вторых, некоторыми учеными описание событий Великой Отечественной войны проводилось в рамках исторической травмы (Жанситов, 2018).

И еще одна особенность. Период культурной революции 1920–1930-х гг. всеми региональными исследователями рассматривается конструктивно как время культурно-образовательной консолидации и этносоциальной сплоченности.

Заключение. Как показал анализ ключевых мемориальных нарративов, созданных региональными историками-исследователями, все узлы памяти народов Северного Кавказа рассматриваются в консолидирующем дискурсе, независимо от того, содержится ли интегрирующий нарратив в статьях, полностью имеющих позитивно-ориентированное содержание, или он отмечен в публикациях двоякого значения. Важно еще раз зафиксировать, что есть исторические периоды, а именно: культурная революция 1920–1930-х гг. и Великая Отечественная война 1941– 1945 гг., которые региональными исследователями описываются как время конструктивных преобразований и максимальной сплоченности российского общества, частью которого являются народы Северного Кавказа. Именно эти узлы памяти мемориальной культуры с их консолидирующим потенциалом отличаются значительной интегрированностью в актуальное событийное пространство современности (проведение специальной военной операции на Украине, усиление русофобской направленности политики Запада, геополитическая неопределенность и др.) и влиянием на политико-управленческие, этносоциальные и иные процессы, обеспечивающие безопасность и стабильность в регионе.

Также необходимо иметь в виду, что даже травмирующие для определенной части северокавказского общества явления прошлого, например депортация или Кавказская война, рядом историков раскрываются через интегративные последствия и консолидирующие ценности. Это подтверждает нашу гипотезу о формировании в локальных «низовых» вариантах мемориальной культуры северокавказского общества консолидирующего ядра, тех узлов памяти мемориальной культуры, которые способны стать объединяющей основой для обеспечения устойчивости стабильности и безопасности на Северном Кавказе.

Социальная практика свидетельствует, что в регионах с приоритетными консолидирующими трендами сохраняется относительная социально-экономическая стабильность и умеренный этнополитический мир, в то же время в республиках, где травмирующий дискурс занимает существенное место в локальном публикационном пространстве, имеет место реальность актов террористического или протестного содержания, деструктивно влияющих на региональную безопасность и этнополитическую стабильность не только в отдельно взятой республике, но и на Северном Кавказе в целом, а иногда ведущих к значимым ущербам финансово-экономического и материального характера.

Результаты анализа позволяют констатировать, что в мемориальной практике регионов СКФО сформировался конструктивный потенциал консолидации, ценностно-позитивная основа для применения в процессе «проработки трудного прошлого» в виде созидательных ресурсов, содержащихся в подходе, обозначенном понятием «преодоление прошлого»: «публично разобравшись с историей преступлений, оставить ее позади ради будущего» (Ассман, 2023). Выявленные в научном дискурсе ценностно-консолидирующие узлы памяти указывают на наличие перспектив обмена мнениями о способах интенсификации созидательного потенциала для обеспечения реальной консолидации северокавказского сообщества на основе «оставления в прошлом» событий травматического содержания. Это дает возможность ученым-исследователям как неинституциональным акторам мемориального самосознания обсуждать пути расширения конструктивного ресурса для гарантированного этнополитического единения, социально-психологической сплоченности разобщенного травматическим опытом общества. Именно открытый диалог представителей научной среды может стимулировать снижение уровня фальсификации «трудного прошлого», содействовать развенчиванию ложных версий истории взаимоотношений Российского государства (в любой форме существования) и народов Северного Кавказа. Проработка «знаковых событий» трудного прошлого в границах научной этики может способствовать переводу еще имеющего место в научном пространстве эмоционально окрашенного нарратива в сферу исторического факта в строго научном смысле этого понятия. Подход на основе «преодоления прошлого» к исследованию узлов памяти травматической истории и в конечном итоге к формированию локальных форм мемориальных культур регионов будет не только оказывать конструктивное воздействие на самоопределение северокавказских народов, но и усиливать интеграционные процессы в сферах социальной стабильности и региональной безопасности.

В рамках настоящего исследования взгляд на прошлое сквозь призму бинарности контента этнического варианта мемориальной культуры предполагает акцентирование внимания на тех узлах памяти, которые являются точками солидаризации и ценностно-конструктивного взаимодействия разных этносов и народов Северного Кавказа. Именно такие консолидирующие точки целесообразно использовать в качестве основы для смягчения травматических переживаний «трудного прошлого», для расширения историко-объективного компонента в «низовом» уровне мемориальной культуры при снижении мифологически-символического фона в картине прошлого (Гун, 2018: 49; Иванов, 2020). Ценностно-консолидирующий смысл научного дискурса целесообразно не только зафиксировать в государственной мемориальной политике, но и реализовывать через различные, в том числе внеинституциональные, стихийные формы мемориальной активности. Взгляд на наследие нерешенных проблем истории в свете «преодоления прошлого» как часть мемориальной культуры открывает новые перспективы для межкультурного, межэтнического и межконфессионального взаимодействия носителей этнического варианта мемориальной культуры, что будет создавать условия для укрепления социально-политического единства России как государства, страны и общества. Постепенное снижение уровня травмирующего контекста в пространстве мемориального нарратива и, следовательно, усиление консолидирующего ценностно-смыслового ядра мемориального самосознания северокавказского общества могут потенциально гарантировать стабильность региональной безопасности и национальной солидарности.