Ментально-языковая топология как регулятор формирования языкового сознания индивида

Рассматривая явное и неявное в смыслообразовании [2], вероятно, можно говорить не только о языковом сознании , но и о языковом бессознательном , которые в языке взаимодействуют . Естественно предположить, что «предшествующим» языку является когнитивный процесс, связанный с осознанием, т. е. с приобретением языкового сознания посредством языковой способности.

До языка детьми осваивается субстанциональное «пространство» языка: имена вещей и людей, причины и следствия , обстоятельства (места, времени, цели), признаки и качества вещей, действия , связанные с вещами и людьми и т.д. Ребенок еще не знаком с этими понятиями и не может пользоваться ими осознанно, но осваивает их практически, как реалии окружающей его действительности: это мама , это стол (имена); если упасть, будет больно (причина и следствие); пол твердый , игрушечный мишка мягкий (качества) и т.д. Значительно позже эти «реалии» отложатся в голове взрослого человека в виде обобщенных значений и правил, будут им осознаны . Однако чтобы уловить эту связь, понять, что ребёнок, получая свой первый жизненный опыт, использует бессознательно те же самые категории, надо изучать поведение людей в реальных ситуациях, а не в лабораториях. И тут важно обратить внимание ещё на два момента: 1) жизненный опыт приобретается в процессе коммуникации ; 2) и он (опыт) начинается не со значений, а со смысла .

Смысл – это «та конфигурация связей и отношений между множеством компонентов ситуации (ситуации мыследеятельностной и ситуации коммуникативной)» [1, с. 147], которая создается в процессе общения. Полагаем, что в таком контексте неуместно использовать термин значение, который, к сожалению, во многих научных работах отождествляется с термином смысл.

Топика как система структурно-смысловых моделей порождения коммуникативного смысла [13] позволяет как реализовывать, так и понимать не содержание, а смысл общения. Попробуем доказать, что языковое бессознательное – это ментально-языковая топология, структурированная топикой, с которой начинается общение с миром и без которой невозможно ни понимание мира, ни овладение языком как системой знаков и значений.

Первоначально языковое сознание не отделялось от сознания как такового. «Сознание имеет языковую, речевую природу…. Иметь сознание – владеть языком. Владеть языком – владеть значениями. Значение – есть единица сознания», – пишет А.Н. Леонтьев в 1936 году [10, с.14] . Однако Г.И. Богин, стремясь к углубленному изучению художественного текста, разграничивает смысл и содержание и справедливо замечает, что «значения соотносительны всё с теми же содержаниями, а отнюдь не со смыслами» [2, с.147].

Сегодня специалисты пытаются дать языковому сознанию конструктивное определение, но единого понимания этого термина, как полагает И. Г. Овчинникова, на сегодняшний день не существует, а сам феномен с трудом поддается определению [11].

Подчеркивая древность самой проблемы, уходящей своими корням в античную философию [16, с. 6], ученые отмечают неопределенность или недостаточность этого терминологического сочетания, которая была замечена ещё в 1988 г. на IX Всесоюзном симпозиуме по психолингвистике. Тогда И.Н. Горелов указал, что этот термин функционирует в научных текстах в качестве интуитивно найденного обозначения различных «ясно-смутных» представлений об обозначаемых, часто синонимичных «языковому мышлению», и с тех пор практически ничего не изменилось [4, с. 30].

Молодые исследователи, опираясь на работы А.А. Леонтьева, А.А. Залевской, Т.Н. Ушаковой связывают это понятие с языковой нормой и справедливо полагают, что языковое сознание следует рассматривать в соотношении с языковой способностью человека [12, с.174].

Таким образом, если определение языкового сознания дать затруднительно, то его соотнесенность с языковой способностью человека, а также связь с языковой нормой и оценкой, просматривается. Другими словами, языковое сознание соотносится с языковой способностью, но не является ею. В психологии рассматривается не только сознание как состояние «психической жизни индивида», но и бессознательное, и неосознаваемое, и подсознательное. Вероятно, и языковое сознание можно рассматривать в противопоставлении языковому бессознательному, и это противопоставление должно восприниматься диалектически. Другими словами, сознательное и бессознательное в языке взаимодействуют, и без этого взаимодействия невозможно адекватно определить природу языкового сознания.

«В современной науке есть целый ряд исследований, опирающихся на представление о некоторой организации высказывания, предшествующей организации собственно речевой , «лингвистической»», – писал А.А. Леонтьев еще в 1969 году [8, с. 153]. Естественно предположить, что «предшествующим» является когнитивный процесс, связанный с осознанием, т. е. с приобретением языкового сознания посредством языковой способности, которое, в свою очередь, чтобы быть изучаемым, членится на так называемые концепты . Однако Дж. Лакофф, один из основателей когнитивизма в лингвистике, говорит о доконцептуальном уровне, связывая его с опытом человека и предполагая его (опыта) структурированность, обеспечиваемую некими базовыми структурами , которые никак не зависят ни от каких концептов [6, с. 348, с. 353].

Ученых занимает проблема не только доконцептуального, но и досло-весного [5] и доречевого [3], и то, как это доконцептуально-дословесно-до-речевое соотносится с языковым. Эту проблему и пытаются «урегулировать» терминологическим словосочетанием «языковое сознание», что, на наш взгляд, невозможно без обращения к проблеме бессознательного в языке, хотя вернее, быть может, говорить не о бессознательном, а о неосознаваемом.

Учеными многократно предпринимались попытки выделить единицу языкового сознания. При этом обнаруживаются два «взаимоисключающих», как полагает А.А. Леонтьев, подхода к соотношению языка и сознания: с одной стороны, языковое сознание отождествляется с системой языковых знаков, с другой стороны, за единицу сознания принимается предметное значение, а язык отождествляется с системой значений. [14, с.16–17]. Однако мы помним, что «значения соотносительны всё с теми же содержаниями, а отнюдь не со смыслами», а проблема смысла , т.е. главного в общении, все равно не решается.

Мы полагаем, что топы как единицы, представляющие собой диалектические структурно-смысловые модели, не противоречат ни той, ни другой концепции и в то же время согласуются с главным: со смыслом, а значит – с пониманием. Как знаки они потенциальны (виртуальны) и обретают плоть, т.е. предметное значение, только в конкретной ситуации общения, представая в виде конкретного коммуникативного смысла.

Конечно, уметь стоить грамматически правильные предложения очень важно, но не с освоения грамматики начинается языковое сознание и освоение языка. Полагаем, что первичными в этом процессе являются не грамматические, а смысловые категории (что, понятное дело, далеко не одно и то же), которые во младенчестве проявляются как «околосознательные состояния», [9, с.13]. Можно, конечно, сосредоточить внимание на том, как неосмысленные голосовые проявления у ребенка трансформируются в осмысленные, но нам представляется, что понимание начинается не с «осмысливания голоса», а с обобщений, касающихся «закономерностей движения объектов мира и поведения людей» [15, с. 182.]. Нам представляется, что дело не в словах или предложениях, которые появятся позже, а в том, что у ребенка – пусть размыто, диффузно, безотчетно, бессознательно – формируется топологический облик будущего языкового сознания, реализуется его первичная структура, в которой и заключается, на наш взгляд, та самая «языковая способность».

Таким образом, учеными давно подмечен некий доречевой/дословес-ный/доконцептуальный уровень, который каким-то образом структурирован . И тут возникают вопросы: 1) Считать ли этот уровень языковым? 2) Имеет ли этот уровень какое-либо отношение к языковому сознанию или является бессознательным? 3) Если этот уровень структурирован, значит, могут быть выделены элементы (или единицы?) структуры, каковы они?

Л С. Выготский предпочитает единицы, потому что единица – «такой продукт анализа, который, в отличие от элементов, обладает всеми основными свойствами, присущими целому». И далее психолог предлагает «заменить методы разложения на элементы методом анализа, расчленяющего на единицы» [3, с.13–14]. Но и в практическом постижении, не только в анализе, полагаем, важна эта дальнейшая неразложимость, эта целостность единиц, без которых невозможно охватить целое , т.е. овладеть речью, научиться её продуцировать. Именно так и происходит на практике: ребенок первоначально постигает именно эти целостные единицы. Другими словами, постигается сначала принцип причинности , а не «правильные» причины вещей, событий, фактов; постигается принцип «называния» , ребенок начинает понимать, что все как-то называется, а не как называется и пр. Так изначально постигается принцип связности (целостности) , который и осваивается через топы.

Таким образом, резонно предположить, что формирование языкового сознания младенца начинается с формирования самых общих смысловых категорий. Первоначально это происходит не дифференцировано, синкретически (Ж. Пиаже, Л.С. Выготский), но это та общая база, на которой потом совершается осмысленное овладение языком. Осмысленное – значит не только (и не столько) грамматически правильное, сколько функционально и коммуникативно значимое. Правильность осваивается потом – на основе коммуникативного и речевого опыта. Представляется, что неосознаваемые и естественные для ребенка крик, плач и пр. начинают проявляться как желание общения (первоначально, конечно же, бессознательно по поводу «внутренних психических состояний», равно как и физических, естественных для младенца). А это значит, что есть общие для коммуникации механизмы, которые действуют независимо от того, вербально или не вербально общается человек. И это врожденные механизмы, которые и составляют «способность», которую одни ученые соотносят с языком, другие – с логикой, третьи полагают свойством человеческой психики.

Мы исходим из того, что коммуникация – естественная среда обитания языка, и с этим необходимо считаться, независимо от того, в каком ракурсе проводится исследование. Общеизвестно: живой язык – это тот язык, на котором общаются. Мы изучаем живой язык, следовательно, изучаем его в процессе общения . При этом важно понимать суть процессуально-сти, безусловно связанной с целостностью. Наиболее наглядно и убедительно об этом говорил П.А. Флоренский: «Всякая часть действительности, даже чисто физическая, имеет свою толщину во времени и никак не может быть обсуждаема в качестве трехмерной. Сказанное безмерно усиливается, если принять во внимание физиологическую, психофизиологическую и психологическую стороны действительности. Тут тем более действительность должна быть признана во всех своих частях и отдельных образованиях четырехмерною» [17, с.192–193]. Именно в таком смысле должна пониматься процессуальная целостность человека общающегося. Так же должна пониматься и коммуникация: как процесс , существующий по другим законам, чем результат этого процесса – текст (его содержание), эпифеноменологический, по Богину, изучением которого подменяется порой исследование не только текста, но и процесса общения.

Безусловно соглашаясь с Г.И. Богиным относительно феноменоло-гичности человеческого сознания, хочется рассмотреть и другую сторону сознания/бессознательного, попробовать разобраться в том, что единит нас с остальным миром живых существ. На одной из конференций мне задали замечательный вопрос: а дельфины тоже пользуются топикой? Тогда я не думала об этом. Теперь полагаю, что «пользуются». Более того: чем выше биологическая организация существа, тем более полон перечень используемых им топов и тем многообразнее специфика их использования в процессе общения. Приводить примеры и свидетельствовать вряд ли может кто-нибудь, кроме человека, но причины и следствия , думаю, понятны и рыбам. Полагаем, зачатки способности к языку как средству общения есть у всего живого. Другое дело, что не у всех эта способность достигла тех высот, что у человека, т.е. не у всех живых существ она развилась в подлинный знаковый язык, реализуемый вербально в процессе общения. Но без общей топологической основы, присущей всему живому, невозможно было бы возникновение и человеческого языка, как без общей биологической основы невозможно было возникновение и самого человека.

Таким образом, следует учитывать именно то обстоятельство, что между человеком и другими видами живых существ нет пропасти . Только если признать эту мысль здравой, можно принять и другую: топы как система структурно-смысловых моделей порождения коммуникативного смысла функционируют не только при вербальном общении, но и на границе сознательного и бессознательного. Хотя животные не обладают языковым сознанием, они точно обладают опытом, если под ним понимать познание законов, общих для всего живого, которыми регулируется наше поведение. И топика, понимаемая как система структурно-смысловых моделей, оставаясь для животного мира неосознаваемым регулятором поведения, для человека трансформируется в ментально-языковую топологию, тоже на сегодняшний день неосознаваемую, но функционирующую в коммуникативной практике как реализованная языковая способность.

Топы как структурно-смысловые модели есть исходные, глобальные категориальные целостные языковые смыслы или естественный ментальный язык, использование которого приводит к образованию коммуникативных смыслов, которыми уже в речи, в процессе общения, реализуются интенции общающихся. По большому счету, именно их адекватное взаимодействие и есть процесс коммуникации.

Например, не мысля в топологических категориях, феноменолог А. Щюц анализирует очень простенькую ситуацию: «Проектируя вопрос, я предвижу, что «другой» поймет мое действие (например, произнесение вопросительного предложения) как вопрос, и это побудит его действовать так, чтобы я понял его реакцию как адекватную (Я: «Где чернила?» Партнер указывает на стол). «Для-того-чтобы» (мотив моего действия) рассчитан на получение адекватной информации; в данной ситуации предполагается, что понимание моего мотива «для-того-чтобы» станет для «другого» мотивом «потому-что», и он совершит действие, «для-того-чтобы» дать мне эту информацию» [18].

А если рассмотреть эту ситуацию в топологических отношениях? Процесс коммуникации осуществился, потому что топ обстоятельство цели для одного общающегося трансформировался в топ причина действия для другого. Точно таким же образом осуществится коммуникация, если попросить свою собаку принести тапочки, и она принесет. Разве можно полагать, что первый (человек) использовал язык, а второй (человек или собака) нет? Второй не использовал речь, но язык как средство общения использовал, если понял . Нельзя же считать проявлением/реализацией языка только речь/говорение!

Коммуникативная деятельность даже в этом крохотном простеньком фрагменте общения целостна, а значит должна рассматриваться не только в общем коммуникативном пространстве, но и в единых структурных единицах. И не важно, как именно (посредством каких знаков) мне ответили. Важно, что мы друг друга поняли и коммуникация состоялась. К сожалению, А. Щюц, хотя и говорит о «наборе повседневных конструктов» и опыте «в форме наличного знания», который «выступает как схема» [Там же], рассматривает их недостаточно глобально, не предполагая существования конструктивной системы. Мы полагаем, что не относительно конкретных ситуаций наш личный опыт становится нашим общим достоянием, позволяющим нам далее познавать мир и общаться, но ментально-языковая топология, посредством которой в нашем сознании формируются и совершенствуются в практике употребления первоначально не осознаваемые, данные как зачатки нашей способности к общению, модели-топы.

Таким образом, ментально-языковая топология как система структурно-смысловых моделей-топов, как языковое бессознательное (или неосознаваемое как система) обеспечивает языковую способность, посредством которой, в свою очередь, формируется наше языковое сознание в процессе приобретения нами индивидуального жизненного опыта.