Между изгнанием и лечением: дальневосточный лепрозорий как инструмент санитарной политики в регионе (конец XIX – первая четверть ХХ в.)

Проказа (лепра), вызываемая Mycobacterium leprae , с древнейших времен была не просто медицинским феноменом, но и мощнейшим социальным маркером, метафорой нечистоты и божественной кары. Глубокий страх перед болезнью, обезображивающей тело и считавшейся неизлечимой, формировал единый для различных культур репертуар исключения – от физического уничтожения больных в древности до ритуализированного изгнания в Средневековье [26, с. 289]. Тех, у кого диагноз подтверждался, отпевали, будто умерших, вешали на шею колокольчик и отпускали с Богом. Навевавший жуть звон этих колокольчиков в те времена оповещал окружающих о приближении человека, страдающего смертельной болезнью. Такой человек был обречен общаться лишь с себе подобными. Страх перед болезнью был настолько велик, что гонениям порою подвергались люди, лишь заподозренные, но не больные. Хотя в XIX в. распространение лепры значительно сократилось, а в настоящее время она не относится к числу актуальных медицинских проблем, современные лепрологи предупреждают: «Забудь про проказу – и колокольчик вернется».

Вековая логика стигмы и сегрегации, как ни парадоксально, воспроизводилась и в новое время, трансформировавшись в институт лепрозориев. Данные учреждения, возникшие под лозунгом санитарной безопасности, на практике зачастую становились инструментами не лечения, а пожизненного заключения «неудобных» элементов общества. Подобная картина была характерна и для окраин Российской империи, где санитарная политика приобретала особенно жесткие и прямолинейные формы.

Историческое изучение лепры на Дальнем Востоке, в частности в Приамурье, долгое время развивалось в русле накопления разрозненных фактов и медицинской статистики. Первые работы в этом направлении принадлежат перу исследователей, географов, журналистов, посещавших Дальний Восток в дореволюционные годы. Они описывали очаги лепры, выдвигали гипотезы относительно способов заражения ею [16; 22; 24], фиксировали медицинскую статистику [20], способы лечения болезни у коренного населения [28], отношение общества к зараженным [22]. Преодоление этой описательности стало возможным благодаря современным исследователям, которые перенесли фокус с медицинской статистики на социальные последствия болезни [4] и институциональные механизмы противодействия ей [5; 6; 7; 23], а также на экономические отношения в лепрозориях [29]. Однако повседневность, материальные условия и социальный опыт самих прокаженных в регионе до сих пор оставались на периферии исследовательского внимания. Цель настоящего исследования – выявить ключевые модели изоляции больных лепрой на Дальнем Востоке России в конце XIX в. – первой трети XX в., а также проследить их эволюцию и оценить эффективность. Для достижения поставленной цели решаются следующие задачи: 1) реконструировать историю создания и функционирования Николаевского лепрозория как типичного института имперской изоляции; 2) сопоставить практики управления и условия содержания в лепрозориях Приамурья и Камчатки; 3) проанализировать сдвиги в политике борьбы с лепрой в 1920-е гг. и их реализацию на Дальнем Востоке.

Проникновение и распространение лепры на Дальнем Востоке России

В Европейской части России целенаправленная борьба с проказою началась только 1887 г. по инициативе медицинского сообщества. Меры по борьбе с проказой регламентировались Уставом врачебным, Уставом медицинской полиции [18, с. 383–384; 25]. В то время считалось, что единственным способом борьбы с болезнью является принудительное помещение больных в колонии или приюты для прокаженных, чтобы последние не соприкасались со здоровыми [25, с. 158]. Только в 1893 г. в Российской империи был открыт первый приют для прокаженных, располагавшийся в Лиф-ляндской губернии [21, с. 8].

Активное административное и хозяйственное освоение Приамурья, присоединенного к России в результате заключения Айгунского (1858 г.) и Пекинского (1860 г.) договоров, сопровождалось значительными перемещениями населения. Первые документированные случаи заболевания среди населения относятся к началу 1870-х гг. [23, с. 162]. Основной гипотезой проникновения лепры в регион является миграционная. Имеются сведения, что семьи якутов, заподозренные в заболевании и опасавшиеся жестокого преследования со стороны сородичей, бежали из Якутии, которая являлась в то время эндемичным очагом лепры, через Становой хребет в бассейн Амура, где отношение к прокаженным было традиционно более терпимым [19, с. 157]. Таким образом, миграционные потоки якутского населения, возможно, являлись основным каналом распространения проказы на Дальнем Востоке. Первыми жертвами этой инфекции стали коренные жители Приамурья – нанайцы. Источники фиксируют вымирание целых семей: так, около селения Пермского, в становище Мылки, с 1855 г. по 1858 г. от проказы вымерло 8 гольдских семейств. Местное население пыталось бороться с заразой радикальными методами: например, в стойбище «Рынде» в 1880-х гг. 7 инфицированных юрт были сожжены вместе со всем имуществом, что на время остановило распространение болезни в этом поселении. Однако в других местах, несмотря на попытки изоляции заболевших и разрыва родственных связей, инфекция продолжала распространяться [19, с. 158]. Отметим, что во многих стойбищах данный вопрос решался не столь радикально. Чаще всего, когда нанаец заболевал орки-ану (так они называли лепру), с больным старались избегать тесного общения: родственники не ели из общей посуды, односельчане не пользовались одной трубкой [9, с. 132]. Таких больных также пытались лечить «китайским способом»: выпавшие волосы прокаженного сжигали, пепел смешивали с водой и расплавленным серебром, получая таким образом лекарство. Затем больного выносили на улицу, укладывали на нарты и сильно раскачивали – это, вероятно, должно было усилить всасывание лекарства. В большинстве случаев больные умирали, хотя, как заверяли этнографов сами гольды, встречались и случаи полного выздоровления [28, с. 132–133].

С 1870-х гг. лепра начинает фиксироваться и среди русского населения. В 1876 г. были отмечены единичные случаи в трех селах по Амуру: Средне-Тамбовском, Малмыже и Орловском [20, с. 150]. В 1880-е гг. география очагов расширилась, включив села Вознесенское, Пермское и город Николаевск. К 1890-м гг. список пополнился еще четырьмя амурскими селами [19, с. 157]. Эта хронология наглядно демонстрирует поступательное продвижение болезни по территории региона вслед за миграционными и хозяйственными потоками. Исследователи Дальнего Востока, сталкиваясь с лепрой, искали источники заражения. Выдвигались различные гипотезы. Так, например, доктор медицины Н.В. Слюнин связывал распространение проказы с появлением в сетях рыбаков т.н. «саранной» рыбы, как называло ее местное население – больной рыбы с новообразованиями в мышцах [24, с. 527–529]. Другие же, напротив, указывали, что заражение происходит от стоячей гнилостной воды. Как бы то ни было, большинство ученых, врачей, этнографов того времени сходились в одном: болезнь распространяется там, где есть антисанитарные условия, очень скудное питание и отсутствует элементарная личная гигиена (ГАХК. Ф. Р-1151. Оп. 1. Д. 2. Л. 558); [27, с. 7].

Две модели изоляции в имперский период

В конце XIX в., на фоне роста объема научных знаний о лепре, основной стратегией обращения с больными оставалась их изоляция. Деятельность медицинского сообщества и православных миссий на Востоке страны практически не меняла укоренившиеся стереотипы восприятия болезни местным населением и властями [17, с. 411]. Яркой иллюстрацией этого разрыва, а также административной беспомощности служит случай, описанный журналистом А.П. Сильницким во время его путешествия по Камчатке [22].

Речь идет о богатом и перспективном селении Николаевском, которое неожиданно стало крупнейшим очагом лепры: из 19 зарегистрированных на полуострове больных 11 проживали именно здесь. В 1896 г. по ходатайству чиновников Министерство внутренних дел выделило 4 000 руб. на устройство лепрозория на месте села. План предполагал выкуп домов у жителей и их переселение после тщательного медицинского освидетельствования. Однако приглашенный для осмотра врач так и не прибыл, несмотря на гарантированное вознаграждение. В результате в течение последующих пяти лет в селении оставалось три тяжелобольных проказой, проживавших в одном доме. Формально государство проявляло о них заботу, высылая продукты (чай, мука, сахар и др.) и выделяя по 8 руб. на одежду и дрова. Однако эта помощь была фиктивной: больные находились в терминальной стадии, не могли себя обслуживать, а ухаживать за ними было некому. Односельчане полностью избегали контактов, сами превращаясь в социальных изгоев. Решение властей одним росчерком пера лишило селение будущего: «Не найдется человека, который купил бы какое-нибудь произведение хозяйства николаевцев… Их хозяйство, не находя никакого сбыта, падает, падают духом и сами жители» [22, с. 116–121]. Единственным «утешительным» итогом, который отметил автор, стала смерть двоих из трех последних больных во время его пребывания. Выделенные же 4 000 руб. так и остались неиспользованными на депозитном счету камчатской администрации, став

ИСТОРИЯ РОССИЙСКИХ РЕГИОНОВ символическим свидетельством разрыва между финансовыми ассигнованиями и реальной помощью.

Тем не менее, политика выявления и изоляции больных лепрой на Камчатке не была свернута. Ее новой вехой стало открытие в 1906 г. лепрозория в бухте Раковой. В отличие от грандиозных, но нереализованных планов в селении Николаевском, здесь был воплощен иной, более скромный, но отчасти функциональный подход. Учреждение состояло из нескольких домиков, рассчитанных на восемь человек. Условия содержания в учреждении, судя по описаниям, отличались от карательной атмосферы лепрозория в г. Николаевск-на-Амуре, речь о котором пойдет ниже. Изменение режима было столь заметным, что, по некоторым сведениям, больные, подвергавшиеся гонениям со стороны родственников, добровольно приходили в лепрозорий, воспринимая его как убежище. Организация быта включала элементы трудовой терапии и заботы: за пациентами ухаживала сестра милосердия, летом они работали в огороде и ловили рыбу, а зимой для них был предусмотрен простой досуг. Предпринимались даже попытки психологической реабилитации: так, пациентам выделили опытное поле на ближайшей ферме с целью вернуть им «утраченный интерес к огородничеству» [25, с. 258].

Материковая часть Дальнего Востока, в частности Приамурье, также столкнулась с этой болезнью. Здесь было открыто самое крупное в регионе специализированное учреждение для больных проказой – Николаевский лепрозорий или Николаевская колония прокаженных (г. Николаевск-на-Амуре).

Осенью 1893 г. областное начальство обратило внимание на значительное число прокаженных, проживавших в селениях между Хабаровском и Николаевском: только среди русского населения было выявлено до 20 чел. В самом Николаевске и одиннадцати ближайших деревнях насчитали около 30 больных. Стоит отметить, что диагностика лепры в тот период могла быть осложнена схожестью ее проявлений на поздних стадиях с симптомами тяжелых форм сифилиса, что нередко приводило к диагностическим ошибкам в практике земских и окружных врачей [8, с. 134]. На заседании Николаевской городской думы было утверждено место для размещения лепрозория – в четырех верстах от города. По предварительным подсчетам строительство колонии должно было обойтись в 10 000 руб., но областная казна выделила лишь 2 000 руб. Чтобы удешевить работы, для строительства объектов были привлечены 30 каторжан с о. Сахалин. Первые пациенты начали поступать в лепрозорий с октября 1896 г. Финансирование содержания больных складывалось из нескольких источников: средства поступали от селений, из которых вывозили больных, а также в виде пожертвований от частных лиц и торговопромышленных фирм [1, с. 108].

Ввиду того, что в лепрозории содержалось большое количество пациентов, ключевой проблемой с момента его основания стали острый кадровый дефицит и смещение акцента с медицинской помощи на полицейский надзор. Работа в лепрозории фактически означала для врача в лучшем случае пожизненную ссылку, в худшем – риск заразиться и стать пациентом. Заведование лепрозорием было формально поручено Николаевскому окружному врачу, но долгое время в учреждении не было даже постоянного фельдшера. Поддержание порядка и «присмотр» за больными обеспечивала сменная команда из 20 ссыльнокаторжных под началом полицейского надзирателя [13, с. 57]. Эта система, по существу, делала лепрозорий гибридом больницы и тюрьмы, где функции санитарного контроля исполнялись криминальным контингентом под стражей. Повседневная жизнь в лепрозории быстро деградировала. Привлеченные к работам каторжане создавали обстановку вседозволенности, пьянство и дебоши стали обычным делом, и вскоре пациенты, также считавшие себя заключенными, переняли эти формы поведения. Вместо строгой изоляции больные свободно бродили по окрестностям и даже в самом Николаевске, зачастую пьяные (Государственный архив Хабаровского края, далее – ГАХК. Ф. Р-939. Оп. 1. Д. 17А. Л. 128–130).

Попытки окружного врача навести порядок и придать учреждению медицинский облик оказывались тщетными на фоне общей атмосферы хаоса и отчаяния. Больные, воспринимавшие пребывание в колонии как заточение, направляли накопленную злобу и чувство безысходности на единственного представителя медицины – врача, что делало его работу не только бесполезной, но и опасной. Практика принудительной изоляции, осуществлявшаяся властями в Николаевске, отличалась прямолинейной жестокостью и дискриминацией. Это наглядно демонстрируют два характерных случая. Отставного солдата с подозрением на лепру, обнаруженного в Хабаровске, сначала выдворили за несколько верст от города, а затем под конвоем полицейского отправили в Николаевск; на протяжении всего пути им отказывали в ночлеге, вынуждая спать под открытым небом. Другой пример – семья из женщины и четверых детей, подозревавшихся в заболевании. Отправленная в Николаевск пароходом, она кормилась лишь за счет милости пассажиров, а капитан, узнав о «подозрительных» пассажирах, безуспешно пытался высадить их в ближайшем селении. По прибытии в город семья несколько дней скиталась, не зная, куда обратиться, и лишь в лепрозории выяснилось, что больна была только одна девочка. Подобные условия порождали крайние формы отчаяния: зафиксированы случаи самоубийств и единственный удачный побег больного в Китай [13, с. 57].

С формальной точки зрения условия обеспечения Николаевского лепрозория нельзя было назвать скудными. Колония регулярно и щедро финансировалась из казны. В 1900 г. на ремонт и строительство было выделено 16 000 руб., что позволило построить новый корпус на 16 мест, баню с прачечной и отремонтировать ограждения. В 1903 г. на сумму 23 570 руб. были построены амбар, ледник, новая прачечная и баня, а также закуплены лошади для хозяйственных нужд [13, с. 58]. Таким образом, в Николаевском лепрозории создавалась замкнутая самодостаточная инфраструктура изоляции. В 1906 г. заведующий колонией доктор Подкатов даже предпринял попытку введения в лепрозории эрзац-денег («жетонов») по примеру колоний в Колумбии, Японии и других странах, возможно, как способа создать подобие полноценного общества в учреждении, а также оградить здоровое население от любых форм контактов с зараженными [29, p. 115]. Но уездные власти это начинание не поддержали, а спустя несколько лет выяснилось, что проказа не передается через деньги. В 1902 г. в колонию прокаженных прибыла сестра милосердия Д.И. Томпсон. До ее появления в колонии, по описаниям, царили «каторжные нравы»: больные свободно уходили в город, продавали через каторжан выдаваемый хлеб, а на вырученные деньги покупали водку. Томпсон попыталась навести порядок, ограничив выдачу хлеба, что спровоцировало волнения и забастовки среди пациентов, а также привело к разворовыванию и последующей ликвидации подсобного хозяйства. Ее деятельность, отмеченная в 1905 г. денежной премией и знаком Красного Креста «За усердие» [1, с. 109], символизировала попытку внедрения в колонии дисциплинарных практик и милосердной опеки, но в условиях тотального отчуждения и сопротивления больных эти меры лишь обнажили глубину конфликта изолированных пациентов и персонала. Примечательно, что врачи, осознавая утопичность терапевтических усилий в данном учреждении, отказывались от жалования в пользу фельдшера и сестры – тех, кто находился в колонии на постоянной основе.

Следует отметить, что в начале ХХ в. с накоплением научных знаний по этой проблеме, в дальневосточном медицинском сообществе все чаще раздавались голоса в пользу отмены принудительной изоляции прокаженных. Так, на I Съезде врачей, проходившем в Хабаровске в 1913 г., врачи высказали единодушное мнение о том, лепра не опаснее бугорчатки (туберкулеза). Доктора настаивали, что проказа не передается при простом прикосновении больного и не всегда смертельна, а значит, не следует принудительно изолировать зараженных [15, с. 20–21]. Административная же логика оставалась прежней: власть предпочитала изолировать «неудобных» больных с минимальными затратами, перекладывая содержание лепрозория на меценатов и сборы с населения. Тем не менее, благодаря настойчивости врачей в вопросе изыскания средств, в лепрозории стали применяться передовые по тем временам и весьма дорогостоящие методы лечения – в частности, терапия маслом чаульмугры1.

До революции Николаевский лепрозорий располагал необходимыми постройками, огородом, лошадьми и коровами. Усилиями сестры Томпсон здесь была создана библиотека, организована подписка на периодику, на Рождество устраивалась елка, за счет благотворителей к празднику закупались сладости. Торговый дом «Чурин и Ко» пожертвовал граммофон [1, с. 108].

Последние сведения о Николаевском лепрозории относятся к декабрю 1919 г. Прибывший в Николаевск отряд Я. Тряпицына разорил лепрозорий: скот был реквизирован, а два фельдшера мобилизованы. Дальнейшая судьба больных перестала кого-либо интересовать. Те, кто был в состоянии передвигаться, покинули колонию, осели в амурских селениях, со временем обзавелись семьями и вели обычную жизнь. Вследствие этого проказа получила широкое распространение на Нижнем Амуре.

Санитарная политика в отношении прокаженных в 1920-е гг.

После окончания Гражданской войны на Дальнем Востоке в 1922 г. колония прокаженных возобновила свою работу. Ее деятельность регламентировалась Декретом Совнаркома от 29.08.1923 г. «О мерах борьбы с проказой». Документ предписывал выявить и поставить на учет всех зараженных, а также обеспечить их принудительную изоляцию в лепрозориях либо, при невозможности – амбулаторное наблюдение на дому. В ходе обследования врачам удалось установить лепрозный очаг в упомянутом ранее селе Малмыж, где из 25 семей 10 оказались поражены инфекцией (ГАХК. Ф. Р-939. Оп. 1. Д. 17А. Л. 168). При этом в одном из домов, где проживала инфицированная семья, размещались представители фактории Дальгосторга (ГАХК. Ф. Р-939. Оп. 1. Д. 17А. Л. 211). В результате проведенных мероприятий Николаевская колония пополнилась 53 новыми пациентами (ГАХК. Ф. Р-939. Оп. 1. Д. 17А. Л. 209–214).

Поскольку люди въехали в старые и сильно обветшавшие за годы войны бараки, новая власть в первую очередь озаботилась улучшением бытовых условий новых постояльцев и закреплением кадров в колонии. Уже в 1923 г. в колонии работали заведующий, фельдшер и два санитара [14, с. 379–380]. Вопрос же улучшения быта оставался нерешенным. К тому же новое медицинское управление краем признало местоположение Николаевского лепрозория крайне неудачным. Во-первых, колония испытывала недостаток земли. Во-вторых, сброс вод в Амур создавал, по мнению врачей, угрозу для селений, расположенных выше по течению. В-третьих, сам климат данной территории считался неблагоприятным для больных. В связи с этим был поставлен вопрос о переносе колонии в более безопасную и климатически щадящую местность. Врачи высказывали различное мнение о том, где должна находиться колония. Так, заведующий Отделением социальных болезней тов. Клемпарский предложил взять за основу передовой опыт Бразилии, США, Германии и Прибалтики, которым удалось добиться успехов в лечении проказы, в т.ч. за счет того, что их колонии были расположены в условиях мягкого, теплого морского климата. Он рекомендовал разместить колонию на одном из островов в окрестностях Владивостока. Предложение получило поддержку, и спустя два года Николаевский лепрозорий, а вслед за ним и Камчатский, были переведены в бухту Горностай на берегу Уссурийского залива [3, с. 308].

Владивосток уже в то время считался ведущим научным центром на Дальнем Востоке. Перевод колонии в его окрестности, по мнению краевых властей, позволял поставить изучение этиологии, терапии и эпидемиологии проказы на прочную научную основу. Межведомственная переписка показала, что во Владивостоке имелись врачи, готовые заниматься как теоретическими, так и практическими аспектами лечения лепры (ГАХК. Ф. Р-939. Оп. 1. Д. 17А. Л. 77–77об.). Обратим внимание, что в Николаевской колонии практически сразу после ее пополнения новыми пациентами в 1923 г. стали применять передовые методики лечения. После того как через Центральный аппарат Наркомздрава была налажена связь между лепрозориями РСФСР, врачи получили возможность обмениваться успешным опытом лечения кожных проявлений болезни (ГАХК. Ф. Р-939. Оп. 1. Д. 17А. Л. 190). В дальневосточных лепрозориях стал использоваться препарат «Моогроль» – одно из первых эффективных средств против лепры, сохранявшее значение в советской медицине вплоть до 1950-х гг. Таким образом, в раннесоветский период на Дальнем Востоке акцент в обращении с больными проказой сместился с тотальной изоляции на поиск средств лечения, хотя изоляция вплоть до конца 1960-х гг. оставалась главной мерой предотвращения распространения инфекции.

Заключение

История борьбы с лепрой на Дальнем Востоке в конце XIX в. – первой трети XX в. представляет собой наглядный пример эволюции санитарной политики в условиях имперской окраины и ее трансформации после революции. На материале Приамурья и Камчатки выявлены две основные модели изоляции, сложившиеся в дореволюционный период.

Николаевский лепрозорий стал типичным пенитенциарным учреждением, где под лозунгом медицинской необходимости реализовывалась, по существу, карательная логика исключения. Несмотря на регулярное финансирование и развитую инфраструктуру, колония не выполняла лечебных функций. Ее повседневность определялась полицейским надзором, криминализированным составом персонала, протестами и глубоким отчуждением самих больных. Эпидемиологическим итогом стал провал: после разгрома лепрозория в годы Гражданской войны болезнь получила широкое распространение на Нижнем Амуре.

На Камчатке эволюция подходов была более выраженной: от полного административного паралича в селении Николаевском до попытки создания менее репрессивной модели в бухте Раковой, где лепрозорий функционировал скорее как убежище и включал элементы трудовой терапии. Этот контраст демонстрирует, что даже в рамках одной имперской политики могли возникать локальные вариации, зависевшие от административной воли, удаленности и конкретных исполнителей.

Раннесоветский период унаследовал проблему в виде разрозненных очагов инфекции и продолжил политику принудительной изоляции. Однако уже в 1920-е гг. наметился важный сдвиг: акцент начал смещаться с простого исключения больных на системный учет, поиск методов лечения и централизацию медицинского контроля. Перенос лепрозория в окрестности Владивостока, налаживание научного обмена и применение новых препаратов свидетельствовали о стремлении поставить борьбу с лепрой на научную основу, хотя изоляция как главная мера сдерживания инфекции сохранялась еще десятилетия.

Таким образом, изучение дальневосточных лепрозориев позволяет сделать вывод о глубокой инерции стигмы и карательных практик, пережившей смену политических режимов. Логика изгнания «нечистого» и «опасного», воплощенная в средневековом колокольчике, в модерную эпоху трансформировалась в институты принудительной изоляции, которые долгое время маскировали медицинское бессилие. Лишь постепенно, с накоплением знаний и изменением парадигмы общественного здравоохранения, эти учреждения начали эволюционировать от фактических тюрем к медицинским центрам, что отражает более общую тенденцию перехода от репрессивной к терапевтической модели контроля над социально значимыми болезнями.