Международное сотрудничество ученых Государственного оптического института в 1930-е гг.

Актуальность проблематики определяется значимостью изучения опыта международного научного сотрудничества в период становления советской науки. Особая роль отводится Государственному оптическому институту (ГОИ) как ведущему научному учреждению СССР в области оптики, а также анализу его международных связей в 1930-е гг., что позволяет лучше понять механизмы развития отечественной науки в условиях идеологического противостояния и технологической модернизации страны.

Степень разработанности темы

История международного сотрудничества Государственного оптического института в 1930-е гг. традиционно рассматривается в контексте общего процесса индустриализации СССР и создания отечественной научной базы. Анализ имеющейся литературы показывает, что, несмотря на наличие отдельных фрагментарных работ и разрозненных исследований, посвященных вопросам внешних связей ГОИ, комплексный и системный анализ рассматриваемой темы на текущий момент отсутствует [5; 15].

Исследования велись по отраслевому принципу и в основном были посвящены анализу международных контактов тех отраслей, которые были приоритетными для советской индустриализации, в первую очередь тяжелой промышленности. В значительной степени ученые опирались на опубликованные материалы, оставляя за рамками анализа обширный массив неопубликованных документов [1‒16].

Особую ценность для изучения темы представляют фонды Центрального государственного архива научно-технической документации Санкт-Петербурга (ЦГАНТД СПб), содержащие уникальную научно-техническую документацию ГОИ. Архивные документы позволяют проследить эволюцию международных связей института, выявить ключевые направления сотрудничества и определить его влияние на развитие оптической науки.

Результаты и обсуждение

Международные научные отношения ГОИ в 1930-е гг. формировались в связи с особенностями научной политики и запросами экономического развития СССР. Они были связаны с проводимой модернизацией экономики, обеспечением экономической независимости и укреплением обороноспособности страны. В период развернувшейся индустриализации (1928–1941 гг.) в первую очередь было необходимо преодолеть технико-экономическую отсталость страны с целью создания индустриальной базы советской экономики. Для достижения этих целей, как известно, вводилось централизованное планирование, разрабатывались целевые показатели социально-экономического развития (пятилетки), определялись отрасли для приоритетного финансирования. Параллельно этому шло массовое обучение и подготовка для работы в промышленности миллионов крестьянского населения. Модернизация опиралась на передовой зарубежный опыт и знания привлеченных из-за рубежа десятков тысяч специалистов, сначала американских, а затем немецких, помогавших вчерашним крестьянам становиться рабочими и инженерами современных предприятий и осваивать новую технику. Денег, как известно, на это не жалели, иностранцам хорошо платили. Однако дорогостоящий приток мозгов и знаний из-за рубежа полностью оправдал себя. По мере освоения передового опыта ускорялись и темпы экономического развития СССР.

Реконструкция советского хозяйства, грандиозные задания по укреплению обороноспособности страны, широкие запросы промышленности в лабораторных измерительно оптических приборах, необычайное развитие культурных и бытовых потребностей среди населения страны на гражданскую оптико-механическую продукцию (кинопроекционная, съемочная, фотографическая, театрально-съемочно-осветительная аппаратура, микроскопы, бинокли, лупы и т. д.) выдвинули оптико-механическую промышленность в ряды приоритетных, ответственных и важнейших отраслей народного хозяйства Советского Союза. В 1930-е гг. в СССР, как и во всех передовых индустриальных странах мира, оптика получила колоссальное значение. Причем везде эта промышленность находилась под особым наблюдением и содействием правительства, что еще раз подчеркивает ее огромное значение. Оптические приборы играли решающую роль в вопросах технического оснащения артиллерии, авиации, морского флота, в оборудовании производственных, контрольных, учебных и научноисследовательских лабораторий, в сельском хозяйстве, метеорологии, геофизике, геодезии и др., а также в культурном строительстве и быту посредством кино, фотоаппаратов, биноклей и т. п.

В Советском Союзе в 1920-х гг. предприятия оптико-механической промышленности были разбросаны по разным трестам и объединениям (Машинообъединение, Орудийный трест, Союзкино), и они были мало заметны в народном хозяйстве страны. Ситуация изменилась в связи с началом индустриализации. В 1928 г. на базе Государственного оптико-механического завода (ГОМЗ) было организовано управление оптико-механическими заводами сначала в составе местной промышленности, а затем и во всесоюзном масштабе. В декабре 1930 г. специальным постановлением правительства и ВСНХ произошла институционализация оптической промышленности. Было создано Всесоюзное объединение оптико-механической промышленности (ВООМП). В созданный трест вошли девять предприятий с 9 000 рабочих и инженерно-техническим персоналом. Это создало предпосылки для роста производства военных и гражданских оптических приборов, так нужных стране. Проведенная реорганизация дала возможность объединить и концентрировать на оптико-механических заводах распыленную высококвалифицированную рабочую силу и укрепить производственные мощности. К руководству ВООМП привлечены выдвиженцы из числа передовых рабочих. Управляющим ВООМП был назначен А. Т. Трофимов, старый питерский рабочий, участник революционных боев, бывший директор ГОМЗ. И. А. Уваров, бывший матрос Балтийского флота, получил должность коммерческого директора треста, а затем стал директором ГОМЗ. Оба руководителя сыграли огромную роль в становлении и развитии опти- ко-механической промышленности. Они смело привлекали к ответственной работе молодых инженеров, таких как Л. П. Гуляев (главный конструктор ВООМП), А. Л. Никитин (заведующий производством) и др. С особым вниманием они относились к ученым и специалистам старой школы и всемерно привлекали их к активной деятельности (С. И. Фрейберг, Н. П. Качалов и др.). В 1932 г. объем производства на предприятиях ВООМП по сравнению с 1928 г. вырос более чем в 10 раз. Отрасль усиленно развивалась. Строились новые корпуса, росла численность работающих на заводах отрасли. Создаются специальное конструкторское бюро при ВООМП, лаборатории на заводах. В ведение объединения был передан хорошо оборудованный, имеющий высококвалифицированные кадры завод точной механики. ГОИ, сохраняя полную самостоятельность ведущего института страны, становится головным институтом отрасли.

И. А. Уваров, один из основателей треста, на Первой производственной конференции Всесоюзного треста оптико-механической промышленности, проведенной 14–15 октября 1930 г., подчеркнул: «Всесоюзный трест Оптико-механической промышленности фактически, как токовой, начал создаваться только с марта месяца. Конечно, за такой короткий срок никаких колоссальных результатов он дать не мог, но все-таки наряду с этим имеются колоссальные достижения за этот же период в области выстраивания технически грамотного подхода»1. Созданный в 1930 г. ВООМП, в соответствии с рекомендациями ЦК партии «отойти от коммерческой линии и заняться технической работой», начал с формирования нового технически грамотного аппарата рабочих и служащих, которые бы смогли организовать массовое производство разнообразных необходимых для страны оптико-механических приборов. И. А. Уваров отметил, что планы взяты «нереально» высокие: «Если наша пятилетка была утверждена правительством по ВТОМПу в сумме 56 млн и по 4-м заводам Орудийного треста (позже переданы во ВТОМП. – Н. А., А. С., Е. А.) в сумме 46 млн, а всего – 102 млн рублей, то после нашего пересмотра, всесторонней увязки и выявления всей технической мощности мы это промзадание расширили до 435 млн рублей, т. е. мы его увеличили в 4 с лишним раза». Для обеспечения прежде всего армии и флота приборами было необходимо многократно увеличить выпуск стекла, которое является основой оптического приборостроения. Если в 1928/29 г. выпустили 20 т стекла, то в 1930/31 г. наметили выпустить 50 т, в следующем – 100 и, наконец, довести до 250 т. Большое внимание в своем выступлении И. А. Уваров уделил проблеме кадрового обеспечения. Задача, которую нужно срочно решать, заключалась в поднятии оптической культуры страны, защите продукции оптической промышленности, обеспечении высококачественного изготовления оптических приборов, обслуживании промышленности научными исследованиями и техническим руководством. Он подчеркнул, что для выполнения текущего пятилетнего плана нужно мобилизовать все силы. Уже ведется колоссальная работа по переобучению рабочих, для чего пришлось создавать учебный комбинат с достаточным количеством иностранных специалистов.

В 1935 г. И. А. Уваров сделает пояснения в статье «Значение оптико-механической промышленности и перспективы ее развития», опубликованной в журнале «Оптико-механическая промышленность»: «В настоящее время в составе ВООМПа имеется учебный комбинат точной механики и оптики, включающий дневной и вечерний ВТУЗы, дневной и вечерний техникумы. На 1 октября тек. года дневной ВТУЗ насчитывал 420 учащихся, вечерний – 100 чел., техникум дневной – 466 и вечерний – 252 чел.». В 1930 г. была организована школа-завод подготовки рабочих кадров, число обучающихся в которой после июльского набора тек. года составило 2 100 чел. Параллельно функционирует ФЗУ при заводе ГОЗ, где на 1 октября числилось 274 чел.

В Москве объединение располагает двумя техникумами: при Заводе № 19 (до 100 чел.) и при заводе “Геофизика” (110 чел.). Кроме того, в ведение ВООМПа находился отдел геодезического и аэро-фото-инструменто-строения при МГИ. Кроме указанных учебных заведений, оптико-механическую промышленность обслуживают и специально созданные факультеты при Ленинградском химико-технологическом институте и в Москве при Механическом институте»2.

В начале 1930-х гг. руководство ВООМП уделяло большое внимание вопросам, связанным с организацией работы иностранных специалистов. Их было рекомендовано приглашать в достаточном количестве для ознакомления инженерно-технического персонала с последними достижениями заграничной техники в связи с тем, что было разрешено ввести импортное оборудование на 1930/31 «операционный» год на сумму от 1 000 000 до 3 600 000 руб. и «все, что угодно, вплоть до технической помощи»3. Естественно, процесс освоения новой техники и технологий производства сопровождался целым рядом проблем, как тогда говорили, «трудностей роста». Прежде всего нужно было преодолевать недоверие к новой производственной организации труда. Брак на импортном оборудовании порой доходил до 70 %, и поэтому оно часто долгое время продолжало оставаться на складах. Имелись факты неэффективного использования приехавших иностранных специалистов. К их советам относились с подозрением, «не совсем тактично, потому что, – по мнению рабочих, ‒ они не втягиваются в общественную жизнь и антагонистичны». Их предложения по обслуживанию импортной техники цеховая администрация часто игнорировала. В конце 1920-х – начале 1930-х гг. считали, что тем «больше наших людей ознакомится с опытом работы прогрессивных заводов, то тем быстрее мы продвинемся вперед». Во второй половине 1930-х гг. в связи с изменениями в международной политике отношение к иностран- ным специалистам изменится и везде будут подчеркивать тезис о технологической самодостаточности СССР4.

Как известно, в середине 1920-х гг. была поставлена задача индустриализации страны, и деятельность ученых и Академии наук Советской России оказалась подчиненной этой цели. Международные контакты советской науки к концу 1920-х – в 1930-е гг. развивались сложно и неоднозначно. С одной стороны, это время становления советской научной школы и ее институтов, попытки восстановления дореволюционных научных контактов. С другой – это время активного вмешательства государства в науку и утверждения административно-командной системы контроля над научными учреждениями и учеными [1]. Возникают чисто советские институции. Прежде всего это Главное управление научными, научнохудожественными, музейными, по охране природы учреждениями (Главнаука) в составе Народного комиссариата просвещения (Наркомпроса), который поддерживал фундаментальные исследования и академическую автономию. Далее следует назвать научно-технический отдел Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), сконцентрированный на прикладных исследованиях в интересах государства. Также получил известность научно-технический совет (август 1918 г.) в упоминавшемся ВСНХ, созданный для сближения науки, техники и практики производства. Интересно, что в 1926 г. он был переименован в научно-техническое управление, а в 1932 г. ликвидирован в связи с изменениями в структуре управления промышленностью и обслуживавшей ее наукой. Тогда был создан Народный комиссариат тяжелой промышленности (НКТП) уже со своим Научно-исследовательским советом (НИС), научным учреждением которого стал Государственный оптический институт Д. С. Рождественского [8].

На фоне резкого увеличения влияния науки на экономические и общегосударственные процессы в СССР потребность в международном сотрудничестве ощущалась особенно остро. С началом первых пяти- леток для успешного выполнения пятилетнего плана важнейшей задачей научно-технической политики стало ознакомление и изучение достижений заграничной техники для применения в практике собственного производства.

Подобная позиция властей сохранялась и в первой половине 1930-х гг. Так, член Президиума ВСНХ Н. И. Бухарин на одном из заседаний Академии наук подчеркивал необходимость научного сотрудничества советских ученых с иностранными коллегами, заявляя, что это будет способствовать не только ускорению темпов научного прогресса, но и росту престижа СССР за рубежом [12, с. 159–160].

Государственный оптический институт им. С. И. Вавилова играл ключевую роль в развитии оптической науки в Советской России, включая международное сотрудничество. Архивные источники, такие как переписка с сектором научно-исследовательской и производственно-технической пропаганды (НИС ТЕХПРОП) НКТП СССР, резолюции отраслевого ведомства и института, отчеты о научных командировках, свидетельствуют, что Оптический институт активно взаимодействовал с зарубежными коллегами и участвовал в международных проектах, несмотря на политические ограничения эпохи.

В стенографическом отчете Первой производственной конференции Всесоюзного треста Оптико-механической промышленности, проведенной в 1930 г., отмечено, что «без помощи людей науки пятилетний план успешно выполнить невозможно», потому что ОМП «весьма молода и опыта мало». Трест заключил соглашение с Государственным оптическим институтом. При тресте создано научное бюро, разработано 337 научных тем, связанных с решением производственных задач по изготовлению сложнейших и нужных для нашей обороны приборов.

Одним из ярких примеров институционализированной формы международного сотрудничества физиков-оптиков ГОИ стал VI Всесоюзный съезд физиков, заключительное заседание которого состоялось 15 авгу- ста 1928 г. в Саратове на базе III корпуса Саратовского университета. Среди участников съезда особое место по праву заняла делегация из более чем двух десятков выдающихся зарубежных ученых из Германии, Англии, Америки, Франции, Голландии, Польши и Чехословакии, среди которых были П. Дебай, М. Борн, П. Дирак, Л. Бриллюэн, А. Ланде, Э. Прингсгейм и др. В их числе был и академик С. И. Вавилов [16].

Участие в подобного рода мероприятиях давало специалистам Государственного оптического института возможность обмениваться идеями с мировыми лидерами науки в обстановке живого общения, что, вероятно, способствовало их последующим успехам. Например, молодые советские ученые ГОИ, выступавшие на съезде, позже получили мировую известность и Нобелевские премии (И. Е. Тамм, И. М. Франк, П. А. Черенков) [15].

В публикации о шестом съезде С. И. Вавилов сформулировал свое видение важности научных съездов таким образом: «…Какова цель съездов? …Встреча исследователей, личное общение, выяснение и координирование дальнейшей работы на фоне итогов ‒ такова главная цель и преимущество научного съезда» [3; 16].

На долгие годы этот принцип стал для сотрудников ГОИ их профессиональным кредо, «золотым стандартом» научной деятельности. Формулируя ключевую цель съездов, С. И. Вавилов точно описал тот механизм, благодаря которому молодой институт получал важнейшие импульсы для развития и предотвращал дублирование работы. Такая форма международного сотрудничества была особенно ценна для гоивцев. Она давала сразу несколько ключевых преимуществ. Во-первых, доступ к мировым знаниям. Это позволяло не «изобретать велосипед», а сразу ориентироваться на передовой уровень. Во-вторых, проверка собственных идей. Личное общение с зарубежными коллегами давало возможность обсудить промежуточные результаты, получить экспертную оценку и избежать тупиковых направлений. В-третьих, что не менее важно, координация исследований. Зная, чем занимаются зарубежные лабора- тории, специалисты ГОИ могли выбирать уникальные темы, где советский институт мог занять лидирующие позиции, а не дублировать уже выполненные работы. В-четвертых, укрепление позиций ГОИ (институциональный авторитет). Участие в международных съездах демонстрировало мировой научной общественности уровень советской оптики, что впоследствии облегчало сотрудничество и привлечение человеческих и материальных ресурсов.

После 1934 г., когда для многих советских ученых, в том числе научного коллектива ГОИ, «опустился железный занавес», международное сотрудничество стало более ограниченным. Однако индивидуальные связи и участие в некоторых международных форумах продолжались. Например, активное участие гоивцев во II Всесоюзной конференции по атомному ядру в сентябре 1937 г. (г. Москва), инициированной и организованной Академией наук СССР, сыграло ключевую роль в представлении результатов фундаментальных исследований Оптического института, которые впоследствии легли в основу советской ядерной физики. Также, со слов академика А. Ф. Иоффе, «значительная часть тех докладов, которые нами заслушаны, имеет фундаментальное значение и показывает широкое развитие нашей науки. Все наши основные институты, каждый из них в отдельности, должны получить достаточно прочную техническую базу для своей работы. Это, мне кажется, одно из важнейших условий для развития советской ядерной физики. А то обстоятельство, что перспективы для такого развития весьма благоприятны, является совершенно бесспорным» [10].

В протоколе одного из заседаний Президиума Академии наук СССР было указано, что рядовой сотрудник лаборатории ГОИ член-корреспондент Академии наук СССР, академик И. М. Франк и заместитель директора по научной части ГОИ академик С. И. Вавилов утверждены в состав организационного комитета по созыву конференции по атомному ядру. Далее по тексту выписки: «…Предложить Организационному Комитету представить в декадный срок на утверждение Президиума АН смету по со- зыву этой конференции в пределах ранее указанной суммы в 35 000 руб. П/п. Непременный Секретарь АН СССР академик Н. П. Горбунов» (стилистика и орфография источника сохранены. – Н. А., А. С., Е. А.). Это подчеркивает высокий институциональный авторитет ГОИ и активную позицию его сотрудников в формировании научной повестки страны. Ученые ГОИ, активно участвуя в личных встречах и дискуссиях, выполняли ту самую функцию координации и обмена идеями, которая, как уже было отмечено, является главным преимуществом научных съездов.

Не стоит забывать и о том, что конференция 1937 г. имела статус международного мероприятия и в ней приняли участие такие мировые звезды, как Фредерик и Ирен Жо-лио-Кюри, Оже (Франция), Паули (Швейцария), Вильямс, Эллис, Паерльс, Хейтлер, Олифант (Англия) и многие другие.

Рассмотрев некоторые эпизоды институционализированной формы международного научного сотрудничества ученых ГОИ, можно сделать вывод, что они были не просто пассивными слушателями, а организаторами, докладчиками, дискуссантами и ключевыми фигурами, способствовавшими интеграции советской науки (включая оптику и ядерную физику) в единое мировое интеллектуальное поле.

Помимо масштабных съездов, объединявших сотни ученых, существовала и другая, не менее важная форма международного сотрудничества специалистов ГОИ – целенаправленные заграничные командировки. Если конференции служили для «сверки часов» всего мирового сообщества, то именно в этих поездках, в стенах конкретных зарубежных лабораторий, происходил самый ценный и глубокий обмен ‒ не только идеями, но и уникальным опытом, а порой и дефицитным оборудованием. Это был механизм налаживания более персонализированных и глубоких связей.

Эти поездки были жизненно необходимы для развития оптики и оптико-механической промышленности, однако важно понимать, что происходили они в чрезвычайно непростое время. В 1930-е гг. внешняя политика СССР и жесткий партийный контроль накладывали серьезный отпечаток на любое международное взаимодействие. С одной стороны, руководство страны понимало, что без доступа к мировым научным достижениям невозможно построить современную промышленность и оборону. С другой – нарастали подозрительность и страх перед влиянием Запада.

Мартовская сессия Академии наук СССР 1936 г., где состоялся «смотр советской физики», стала поворотным моментом, который драматически ужесточил контроль над международными контактами советских ученых и усугубил их положение [4]. Если до этого момента международные связи ценились как источник знаний, то после сессии их стали рассматривать как потенциальную угрозу. Поэтому каждая заграничная командировка ученого Государственного оптического института была не просто рядовым событием, а целой операцией: требовалось получить множество разрешений от партийных и надзорных органов. Ученые находились под пристальным вниманием как внутри страны, так и за рубежом.

Вспоминая о сложной ситуации с международными связями в 1930-е гг., особенно актуальной становится позиция выдающегося востоковеда и непременного секретаря Академии наук СССР С. Ф. Ольденбурга. Его взгляды на организацию международных «научных сношений» были пронизаны идеей необходимости интеграции российской науки в мировое сообщество. «…Стоит важнейший для нашей науки вопрос, с которым в значительной мере связано ее будущее, вопрос о возможности нашим ученым ездить достаточно часто для своих работ за границу. На заграничные поездки должно быть обращено исключительное внимание, ибо без них мы останемся в хвосте у всех. В связи с этим необходима и посылка наших окончивших вузы за границу для ознакомления со здешней постановкой работы и для занятий у крупных специалистов».

«Квалификация наших ученых и нашей ученой смены значительно повысится от правильной постановки наших международных отношений, чрезвычайно выиграет организация работы и затем, что очень важно, за границею получится, наконец, определенное объективное представление о нашем советском строительстве в крупной области – науке. Такое отношение для нас весьма нужно, потому что позволит нам выйти на международное поприще с определенными предположениями относительно международной организации научного труда, в которой, как я говорю, ощущается острая потребность, но к которой, как я тоже говорил, можно подойти только через правильную организацию сперва в отдельных странах, с полным, конечно, осведомлением об этом других стран»5 (стилистика и орфография источника сохранены. – Н. А., А. С., Е. А.).

Как мы помним, к началу 1930-х гг. отечественная академическая наука лишилась части прежних свобод. В июне 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О порядке разрешения вопроса об участии делегации СССР в международных научных съездах и о составе этих делегаций». Документ регламентировал, что вопросы об участии СССР должны были разрешаться Советом народных комиссаров (СНК СССР) или совещанием председателя СНК СССР с его заместителями, а персональный состав делегаций должен определяться комиссией Центрального комитета партии (ЦК) по выездам за границу, а в случае разногласий с СНК – рассматриваться в ЦК. Поэтому с каждым годом уменьшалось число исследователей, получивших разрешение на выезд.

Несмотря на принятое постановление, которое значительно ограничивало международные контакты советских ученых, специалисты Государственного оптического института все же продолжали выезжать за границу. Для ГОИ и СССР в целом международные связи поддерживали престиж отечественной оптической науки. Всего за два года до этого, в 1927 г., благодаря самоотверженной работе сотрудников ГОИ Советский Союз смог полностью избавиться от импортной зависимости в поставках оптического стекла, наладив собственное производство, что имело огромное оборонное и промышленное значение.

В условиях форсированной индустриализации и необходимости оснащения стра- ны собственным высокоточным оптическим приборостроением советские специалисты направлялись в командировки для изучения опыта мировых лидеров отрасли.

Особое место в этом технологическом поиске занимали визиты на производственные площадки немецкого концерна «Карл Цейс Йена». Посещение такого гиганта позволяло ученым и инженерам ГОИ детально изучить тонкости и секреты сложнейших производственных процессов: от варки высококачественного оптического стекла до сборки уникальных и прецизионных приборов. Также из европейских государств гоивцы везли образцы новейшего оборудования – спектрографы, уникальные линзы, измерительные инструменты, которые были недоступны в СССР.

Таким образом, этот целенаправленный сбор информации и перенимание опыта стали фундаментом для дальнейшего развития отечественной оптической промышленности, позволив Советскому государству в кратчайшие сроки выйти на мировой уровень в этой стратегически важной области.

Наиболее существенным фактором в развитии международного сотрудничества ГОИ в 1930-е гг. было то, что заграничные командировки продолжали преследовать стратегическую цель: не изоляцию, а интеграцию в мировую науку и освоение передового опыта.

Эта цель подкреплялась и глубокими научными связями. Ученые ГОИ участвовали в работе знаменитого «Борн-кружка» в Геттингене (Германия) (метафорическое название) ‒ неформальной группы талантливых физиков-теоретиков под руководством нобелевского лауреата иностранного члена Академии наук СССР Макса Борна. Участие в таких элитарных мировых научных сообществах демонстрировало высокий уровень советской теоретической физики и оптики и подчеркивало, что ГОИ поддерживал с зарубежными коллегами не только деловые, но и дружественные, партнерские отношения, основанные на взаимном уважении и обмене знаниями, а не на промышленном шпионаже. Хотя формального списка «Борн-кружка» не су- ществует, но, по неофициальным сведениям, в него входили ключевые фигуры советской оптики и физики: С. И. Вавилов, В. А. Фок, М. Г. Веселов и А. И. Стожаров.

Фундаментальные труды Макса Борна переводились и издавались в СССР на русском языке. Например, его «Оптика» и «Динамика кристаллической решетки» стали доступными советским исследователям вскоре после их выхода за рубежом. Несмотря на политические сложности, Макс Борн в 1934 г. избран иностранным членом Академии наук СССР, что говорит о его высоком авторитете среди советских коллег.

Таким образом, это пример того, как международное сотрудничество (через научный обмен) питало советскую науку. Благодаря открытости гоивцев к мировым достижениям (пусть и через публикации и редкие контакты). Оптический институт смог интегрировать передовые идеи квантовой физики в свои прикладные и теоретические исследования. Это позволило сформировать мощную научно-технологическую базу, которая к началу 1940-х гг. обеспечила стране возможность создавать собственное современное оптическое оборудование.

Несмотря на то что в начале 1930-х гг. советское правительство все еще демонстрировало заинтересованность в обмене опытом (хотя и с некоторыми ограничениями) и поддерживало контакты с мировым научным сообществом, нарастающее политическое напряжение и изменение внутренней политики СССР привели к тому, что международное сотрудничество начало резко сворачиваться.

Уже в 1934 г. подготовка ученого-оптика к заграничной командировке перестала быть простым административным вопросом и превратилась в многоступенчатую процедуру. Во-первых, фундаментом командировки служила безупречная политическая характеристика. Каждый кандидат подвергался тщательной проверке партийными и государственными органами безопасности. Это была своего рода первичная фокусировка ‒ отбор только тех специалистов, чья лояльность не вызывала сомнений.

Во-вторых, советские инструкции жестко регламентировали круг общения и объем передаваемой информации. Запрещалось делиться сведениями о внутреннем устройстве советской науки, производственных мощностях и тем более о военном применении разработок ГОИ.

В-третьих, командировка была миссией по сбору данных. Специалисты ГОИ, «переступая порог Запада», должны были не просто перенимать опыт, а вести целенаправленный сбор информации о технологиях. По возвращении они предоставляли детальные отчеты, которые напоминали снимки, сделанные через объектив: точное описание увиденного, подкрепленное чертежами и техническими деталями, но без лишних политических или личных подробностей.

Подготовка гоивца к заграничной командировке в 1930-е гг. включала сбор огромного количества ведомственных и отраслевых документов, которые служили своего рода пакетом «технической документации» на самого человека, его работу и цели поездки. Эти бумаги, по мнению надзорных госструктур, были призваны обеспечить максимальный контроль и безопасность в тылу «врага».

В 1934–1935 гг. в этот пакет входили обязательные ведомственные документы и разрешения, а также отраслевые и технические документы. К числу первых относилось личное заявление на имя руководства ГОИ. Например, в своем письме директору ГОИ заместительначальникафотографическогосек-тора руководитель группы коллоидной химии К. С. Ляликов сообщает, что «в 1935 г. от 9 до 14 июля в Париже состоится Международный Фотографический конгресс (по научной прикладной фотографии). В виду того, что в этом году впервые Советский Союз выступает на конгрессе в качестве полноправного участника (наш национальный комитет был сорганизован только два года назад), необходимо возможно полнее представить научные работы по фотографии, ведущиеся у нас в Союзе.

Работы фотографического сектора ГОИ занимают среди них довольно видное место и, потому я прошу командировать меня на конгресс, для того чтобы иметь возможность доложить о результатах наших работ и изучить работы желатиновых и пленочных фабрик. Мною лично заявляется доклад на тему “Исследование процесса созревания фотографических эмульсий”, являющийся результатом нашей многолетней работы»6 (стилистика и орфография источника сохранены. – Н. А., А. С., Е. А.). Странами и городами для командировки К. С. Ляликов выбрал: Францию (Париж, Лион), Голландию (Утрехт, Дельерт, Амстердам), Германию (Берлин, Дрезден, Лейпциг).

Исследовательский интерес представляет заявление коллеги по сектору, заведующего группой работ по проявлению и по фотожелатину Г. П. Фаермана, поскольку для ученого его калибра такое масштабное научное событие середины 1930-х гг. было личной стратегической миссией по преодолению изоляции и поддержанию хрупкого моста международного сотрудничества в мире, стоящем на пороге войны. Г. П. Фа-ерман, будучи отобранным кандидатом на Международный фотографический конгресс сообщает, что «ведущиеся в Фотографическом секторе им работы по теории проявления являются новым шагом в этой области и стоят на уровне работ Западной Европы и Америки, а в некотором отношении и опережают их. Вследствие этого представляло бы значительный интерес сделать о них доклад и подвергнуть их дискуссии на Конгрессе, где несомненно будут представлены и другие работы в этой же области, сделанные за границей. Мною заявлен доклад на тему “Теория окислительно-восстановительных потенциалов и проблема фотографического проявле-ния”»⁷ (стилистика и орфография источника сохранены. – Н. А., А. С., Е. А. ). В итоге цель предстоящего пребывания в Париже Г. П. Фаерман видит в «прочтении этого доклада и для ознакомления с французской фотографической промышленностью и исследовательскими лабораториями».

Еще одним обязательным документом к выезду был подробный анкетный лист (форма № 164, разработанная спецсектором Народного комиссариата тяжелой промыш- ленности Ленинградской области). Например, анкета известного нам К. С. Лялико-ва представляет собой многоступенчатый фильтр, вопросы которого можно условно разделить на четыре основных «контрольных блока», направленных на тотальную проверку личности и лояльности8.

Первый блок ‒ биографический и социальный (определение социального статуса и происхождения, что в классовом обществе СССР имело первостепенное значение). Ключевые вопросы: Ф. И. О., дата и место рождения, национальность, образование (когда и какие вузы окончил). «Изюминкой» анкеты были индивидуальные физические характеристики (приметы). Например, К. С. Ляликов сообщил, что он «среднего роста (167 см), глаза серо-зеленые, нос прямой, волосы шатеновые»9.

Интерес для исследователя представляют «подводные камни» блока: вопросы о социальном происхождении родителей и ближайших родственников «сословие или происхождение до революции (из крестьян, мещан, дворян, купцов, почетных граждан, духовного звания, военного сословия и т. д.» (стилистика и орфография вопроса сохранены. – Н. А., А. С., Е. А .), а также о профессии до и после революции. «Неправильное» происхождение (например, если родители были лишены избирательных прав) могло стать непреодолимым препятствием для выезда.

Второй блок – политический. Самый критичный блок, направленный на выявление идеологической благонадежности и политического прошлого. Ключевые вопросы: партийность, участие в Гражданской войне, служба в «войсках и учреждениях белых правительств белых армий)»¹⁰ (стилистика и орфография вопроса сохранены. – Н. А., А. С., Е. А. ).

Из «подводных камней» здесь выделяются вопросы об арестах, судимостях, участии в оппозиционных партиях (меньшевики, эсеры, анархисты) или «антисоветских»

группировках. Любое пятно в политической биографии требовало детального объяснения и часто приводило к отказу в выезде.

Третий – блок связей и контактов. Иными словами, этот блок был разработан для оценки потенциальных «путей отхода» и предотвращения эмиграции. Ключевые вопросы: семейное положение, наличие детей и их местонахождение, информация о близких родственниках (родители, братья/се-стры, супруги, дети), их месте жительства, месте работы и должности.

Из «подводных камней» ‒ вопросы о наличии родственников за границей. Если у ученого были близкие, проживающие на Западе, это резко повышало подозрения в невозвращении и ставило под сомнение его благонадежность. Идеальный кандидат не имел никаких связей вне СССР.

Особую ценность для государства представлял служебно-профессиональный блок. Здесь определялась научная и производственная ценность специалиста, а также конкретная цель поездки. Ключевые вопросы: место работы, занимаемая должность, перемещение по службе с указанием причины перехода, период (от, до, лет, месяцев), основные научные достижения, цель командировки (конкретная конференция, стажировка, научная задача), сроки пребывания за границей, кто рекомендовал на заграничную работу или командировку, знание языков, кроме русского, и степень владения ими. Например, товарищ К. С. Ляликов читал и говорил на немецком и французском, а вот английский ему доступен был только для чтения. Отметим «подводные камни». Ответы на эти вопросы позволяли оценить, насколько рискованно выпускать данного конкретного специалиста и какую пользу он принесет государству по возвращении. Научная ценность должна была перевешивать политические риски.

Таким образом, анкетный лист К. С. Ля-ликова представлял собой комплексный инструмент отбора, где каждый блок служил «системой оповещения» для органов госбезопасности, определяя дальнейшую судьбу советского ученого.

Немаловажным документом являлась характеристика с места работы, которая давала оценку не только профессиональным качествам, но и политической благонадежности, моральному облику и преданности делу партии. Например, в характеристике сообщается, что «тов. ЛЯЛИКОВ, один из крупнейших в Союзе специалистов по научной фотографии, является с момента организации фотографического сектора ГОИ его основным работником возглавляющим и руководящим рядом научно-исследовательских работ, как в области теоретической, так и в области технической. Так напр. им организованы и руководятся работы по исследованию процесса изготовления фотографических эмульсий, при чем последний исследуется во всей полноте, начиная от каллоидных химических вопросов образования дисперсной фазы и кончая разработкой новых сортов эмульсий. Такая широкая постановка вопроса возможная лишь у нас в Союзе делает очень ценными результаты этой работы, выставляемой тов. Ляли-ковым в качестве доклада. Мы можем смело утверждать, что этот доклад займет видное место на Международном Конгрессе»¹¹ (стилистика и орфография источника сохранены. – Н. А., А. С., Е. А .).

Какие же документы входили в число отраслевых и технических? Во-первых, официальное письмо от директора ГОИ, содержащее обоснование необходимости командировки. Например, в письме начальнику НИС Техпроп НКТП СССР А. А. Арманду директор ГОИ Л. А. Ольберт четко прописывал цель поездки, ее стратегическую важность для советской промышленности и ожидаемые результаты. Далее сообщается: «Перед оптической промышленностью Союза поставлены сейчас очень большие задачи, решение которых в значительной степени зависит не только от научно-технической работы в Союзе, но и от освоения иностранного опыта. За последние 3–4 года как промышленность, так и научноисследовательские институты весьма слабо информированы в этом отношении. Приходится пользоваться почти исключительно журнальной литературой и каталогами фирм, в лучшем случае изучением образцов прибо- ров, приобретенных за границей, которые часто и копируются.

В связи с создавшимся положением и крайней необходимостью ознакомиться с фактическим положением состояния оптики заграницей, мы просим о командировании в течении 1934 г., на двухмесячный срок 4–5 специалистов, на которых будет возложено ознакомление с оптическим приборостроением в следующих странах: Германия, Франция, Италия, являющихся в настоящее время европейскими центрами оптико-механической промышленности. В частности, Государственный оптический Институт считает необходимым командировать академика С. И. Вавилова являющегося техническим руководителем Института, начальника Оптотехнического Сектора т. В. П. Линника, Начальника прикладной физической оптики А. А. Лебедева, ст. научного сотрудника, только что окончившего аспирантуру А. А. Новикова (канд. партии). Гос. Оптический Институт просит о Вашем решении поставить его в известность»¹² (стилистика и орфография источника сохранены. – Н. А., А. С., Е. А .).

В условиях строго регулируемых международных контактов советских ученых для того, чтобы пересечь государственную границу, требовался еще один, не менее важный документ – персональное приглашение от зарубежных коллег.

Это приглашение было не просто формальностью, а своеобразным «входным билетом» и мощным подтверждением научной ценности и благонадежности специалиста. В нашем случае свидетельством, подтверждающим наличие официального приглашения от принимающей стороны, является письмо директора ГОИ Л. А. Оль-берта в адрес иностранного отдела (ИНО) НКТП СССР. Далее по тексту источника «в дополнение к посланным материалам по заграничной командировке в Италию, Францию, Германию и Польшу т. т. Оль-берта и Вавилова при сем препровождаем приглашения: Итальянского Королевского Оптич. Института, Французск. Оптического Института и визу в Польшу на выезд Ва- вилова, согласно приглашения полученного через Акад. Наук от Польского Физического Общества13 (стилистика и орфография источника сохранены. – Н. А., А. С., Е. А.).

Далее для командировки требовалось составить краткий перечень основных отраслевых и технических документов: рабочий план (программа) командировки, тезисы доклада (если предполагалось участие в конферен-ции/конгрессе), финансовый отчет/смета.

Таким образом, для советского ученого – физика-оптика 1930-х гг. получение разрешения для краткосрочного выезда за границу было лишь финальным штрихом в процессе сбора десятков справок и разрешений, подтверждающих его «оптическую чистоту» перед государством.

Помимо вышеуказанных советских ученых – физиков-оптиков ГОИ, которые в 1934–1935 гг. побывали в заграничных командировках и впоследствии благополучно вернулись в Советский Союз для продолжения научной деятельности, можно назвать В. П. Линника, А. А. Лебедева, А. А. Новикова, Л. А. Ольберта, М. В. Савостьянову, А. А. Гершуна, Н. А. Шальберова, что также подтверждают архивные источники фонда ЦГАНТД СПб.

В 1930-е гг. финансирование заграничных командировок советских ученых, в том числе физиков-оптиков Государственного оптического института, представляло собой сложную и многогранную систему. Помимо очевидных и основных источников, таких как централизованный государственный фонд и целевые средства отраслевого института (сам ГОИ), существовали и другие интересные механизмы поддержки – личные средства ученого и средства от внешних организаций и предприятий. Однако использование двух последних источников финансирования, скорее, было исключением или дополнением, а не систематической практикой, учитывая тогдашние экономические реалии и валютные ограничения.

К началу 1940-х гг. международное сотрудничество ученых ГОИ способствовало формированию научно-технологической базы, которая позволила в военные годы оперативно внедрять оптические решения для нужд обороны, опираясь на лучшие мировые практики. Однако основным резервом развития Оптического института в этот период были советские научные школы и усилия по индустриализации страны. Международные связи, хотя и существовали (например, научные форумы, командировки, закупки оборудования, обмен публикациями), но не были определяющими в становлении института как ведущего центра оптической науки и промышленности в СССР. Формирование базы было прежде всего результатом целенаправленной государственной политики и труда советских ученых-физиков и инженеров.

Заключение

Резюмируя, отметим, что актуальность проблематики международного сотрудничества ГОИ в 1930-е гг. определяется несколькими важными факторами: научно-технический прорыв института требовал обмена опытом и знаниями с зарубежными коллегами для дальнейшего развития оптической науки; промышленная значимость разработок ГОИ в области оптического стекла и приборов создавала потребность в международном технологическом сотрудничестве; геополитическая обстановка того времени, характеризующаяся нарастанием международной напряженности и подготовкой к войне, требовала укрепления научного потенциала страны через между- народное взаимодействие; стратегическая важность оптической промышленности для обороноспособности государства делала необходимым изучение передовых зарубежных технологий; инновационный характер исследований ГОИ в области физической оптики, спектроскопии и разработки оптических систем требовал интеграции в мировое научное сообщество; производственные задачи института, связанные с созданием новых марок оптического стекла и разработкой оптических систем, могли быть эффективнее решены при обмене опытом с зарубежными партнерами; экономические факторы, связанные с необходимостью снижения зависимости от импорта оптических материалов и технологий, также стимулировали развитие международного сотрудничества в области обмена научно-техническими достижениями.

Таким образом, международное сотрудничество ГОИ в указанный период было обусловлено как внутренними потребностями развития оптической науки и промышленности, так и внешними факторами геополитического и экономического характера. Оптико-механическая промышленность за небольшой срок своего существования дала стране возможность освободиться в этой отрасли от иностранной зависимости в обеспечении обороноспособности страны и обеспечить запросы внутреннего рынка в приборах культурного развития населения.