Межотраслевые коллизии при привлечении к ответственности в форме денежного взыскания за нарушение предписаний уголовно-процессуального закона

Волгоградский государственный университет, Волгоград, Россия, ,

Перечень субъектов, подлежащих уголовно-процессуальной ответственности по ст. 117 УПК РФ, нуждается в существенном расширении. Предпосылки для такого изменения имеются в нормах действующего УПК РФ. Необходимость расширения перечня субъектов отмечается как в предпринимавшихся ранее [1, с. 462; 2, с. 156; 3, с. 12], так и в современных научных исследованиях [4, с. 93–94; 5, с. 25; 6, с. 153].

Нормативную основу для идентификации субъектного состава уголовно-процессуальной ответственности образует императивное предписание ч. 4 ст. 21 УПК РФ, детерминирующее универсальную юридическую обязанность всех учреждений, предприятий, организаций, а также носителей публично-властных полномочий и физических лиц по беспрекословному подчинению законным требованиям субъектов процессуального руководства. Системное толкование данной нормы позволяет констатировать отсутствие в уголовно-процессуальном законе прямых нормативных ограничений на распространение механизма имущественных санкций в форме денежного взыскания на обозначенный круг адресатов процессуальных обязанностей.

Сложившаяся коллизия между общим возложением процессуальной обязанности (ч. 4 ст. 21 и ст. 257 УПК РФ) и отсутствием ее прямой корреляции с механизмом уголовно-процессуального принуждения в форме денежного взыскания (ст. 117–118 УПК РФ) приводит к неопределенности в правоприменительной сфере. Фактически создается ситуация, когда обязанность носит императивный характер, однако ее исполнение не обеспечено эффективным процессуальным инструментарием для воздействия на нарушителей из числа субъектов, не указанных в ч. 2 ст. 111 УПК РФ. Такое положение создает ряд проблем.

Во-первых, если закон возлагает на учреждения, предприятия, организации, должностных лиц и граждан обязанность содействовать уголовному судопроизводству, то должна быть предусмотрена и процессуальная санкция за ее нарушение. Во-вторых, ослабляются гарантии своевременного получения информации органами предварительного расследования и прокурором, поскольку отсутствие действенной санкции снижает мотивацию к надлежащему исполнению запросов и требований. В-третьих, существует риск подмены уголовно-процессуальных мер механизмами ответственности иной отраслевой принадлежности (административной, дисциплинарной). Последняя проблема проявляется наиболее остро: за ряд уголовно-процессуальных правонарушений граждан и организации привлекают к административной ответственности, а лиц, ведущих процесс, адвокатов и прокуроров – к дисциплинарной.

Рассмотрим проблемы, связанные с подменой уголовно-процессуальной ответственности административной ответственностью, в результате чего образовались своего рода парные нормы, а несовершенство уголовно-процессуального регулирования компенсируется за счет применения норм административного права.

Межотраслевая коллизия норм статьи 17.7 КОАП РФ и статьи 117 УПК РФ

Первую группу таких парных норм образуют ст. 17.7 КоАП РФ и ст. 117 УПК РФ. Представляется необходимым провести разграничение объектной сферы и пределов каждого из указанных нормативных предписаний.

Диспозиция ст. 17.7 КоАП РФ устанавливает административную ответственность за волевое игнорирование легитимных предписаний должностных лиц органов прокуратуры, предварительного расследования и субъектов, реализующих процессуальные полномочия в рамках административно-юрисдикционной деятельности. Направленность данного положения состоит в гарантировании эффективности административно-процессуальной формы через укрепление императивной подчиненности участников производства установленным процедурным требованиям. Рассматриваемая норма имеет автономный объект правовой защиты и специфическое процессуально-ситуационное поле реализации: она имплементирована в санкционный механизм административного законодательства и приводится в действие при кумулятивном наличии производства по административному делу, надлежащей компетенции правоприменительного органа и определенного процессуального положения субъекта-адресата.

По мнению С.В. Красильникова, ответственность по ст. 17.7 КоАП РФ предусматривается исключительно в рамках производства по делам об административных правонарушениях, а «к уголовно-процессуальным правоотношениям они не имеют отношения и применяться в рамках уголовного судопроизводства не могут» [7, с. 84].

А.П. Лыга полагает, что «предмет и пределы правового регулирования денежного взыскания в ст. 117 УПК РФ и административного штрафа в ст. 17.3 и 17.7 КоАП РФ достаточно внятно разграничены на законодательном уровне» [8, с. 39].

В проведенном исследовании правоприменительной практики А.С. Есина, Н.В. Макеева и А.В. Борбат обращают внимание на отсутствие у правоприменителя «четкого понимания круга лиц и оснований, при которых следует применять ст. 117, 118 УПК РФ, а в каких случаях есть основания для применения ст. 17.7 КоАП РФ», что приводит к применению положений, установленных в ст. 17.7 КоАП РФ, к лицам, перечисленным в ст. 111 УПК РФ [9, с. 22].

Ошибочность применения положений ст. 17.7 КоАП РФ констатирует и Т.В. Орлова, отмечая привлечение к административной ответственности при недобросовестном исполнении свидетелем или потерпевшим своих процессуальных обязанностей в производстве по уголовному делу [10, с. 17].

Я.А. Шараева обращает внимание на проблему, выражающуюся в том, что, например, при неявке на допрос потерпевшего проще применить положения ст. 17.7 КоАП РФ [11, с. 152]. Органы предварительного расследования обращаются к участковым уполномоченным с ходатайствами о возбуждении административного производства в отношении лица, которое не исполняет свои процессуальные обязанности [12, с. 188].

Негативная практика избрания меры ответственности отмечается В.Д. Потаповым и Г.А. Волковой. Они объясняют ее «практикой подмены профилактики привлечением к административной ответственности участников уголовного судопроизводства, умышленно не выполняющих законные требования следователей, в условиях межотраслевой преюдиции» [13, с. 112].

Недопустимость применения ст. 17.7 КоАП РФ в сфере уголовного процесса объясняется, по нашему мнению, различием отраслевого предмета регулирования и процессуального статуса лица, привлекаемого к ответственности. Требование, исходящее от дознавателя, следователя, прокурора или суда в рамках уголовного дела, не является «требованием органа, осуществляющего производство по делу об административном правонарушении», а потому не подпадает под диспозицию ст. 17.7 КоАП РФ. Объект посягательства и процессуальные предпосылки применения нормы несоизмеримы.

Возможность применения ст. 117 УПК РФ в уголовном судопроизводстве вытекает из ее назначения: норма направлена на противодействие тому же типу антисоциального поведения (уклонение от исполнения процессуальной обязанности), однако делает это средствами и в пределах уголовно-процессуальной формы, обеспечивая процессуальную автономию и системную непрерывность уголовного судопроизводства. Попытка заменить уголовно-процессуальные меры административной санкцией фактически влечет подмену процессуальной формы и коллизию компетенций: орган, возбуждающий дело по ст. 17.7 КоАП РФ по факту неисполнения обязанности в уголовном процессе, выходит за пределы установленной законом юрисдикции.

В научной литературе встречается иная позиция: ст. 117 УПК РФ предлагается исключить как избыточную, оставив единственным механизмом реагирования на нарушение предписаний уголовно-процессуального закона и требований лиц, ведущих процесс, привлечение к ответственности по ст. 17.7 КоАП РФ. Необходимость исключения из закона ст. 117 УПК РФ аргументируется тем, что данная норма содержит в качестве основания административное правонарушение, а не уголовно-процессуальное, ответственность за которое предусмотрена КоАП РФ [14, с. 103].

Иной точки зрения придерживается С.В. Красильников, предлагающий исключить из нормативных правовых источников (за исключением УПК РФ и УК РФ) нормы, в которых предусматривается ответственность за уголовно-процессуальное правонарушение [7, с. 82]. Не соглашается с исключением ст. 117 из УПК РФ и И.Б. Тутынин, поскольку такой подход не упростит процедуру привлечения правонарушителя к ответственности, а приведет к затягиванию сроков [15, с. 34–35].

Исключение из уголовно-процессуального закона ст. 117 УПК РФ и перенос меры ответственности в плоскость административного регулирования теоретически упрощает порядок применения санкций, но практически ведет к снижению эффективности уголовного судопроизводства и риску разрыва логики процессуального принуждения. Обоснованным представляется совершенствование ст. 117 УПК РФ при одновременном разграничении уголовно-процессуальной и административной ответственности по объекту правонарушения.

Одним из направлений совершенствования ст. 117 УПК РФ является распространение ее положений на лиц, не вовлеченных в процесс. Следует согласиться с А.Р. Шариповой, предлагающей не ограничиваться исключительно участниками уголовного судопроизводства, а распространить перечень субъектов уголовно-процессуального правонарушения на лиц, не предоставляющих по соответствующим запросам информацию, необходимую по делу [6, с. 150]. В настоящее время для обеспечения исполнения таких запросов в распоряжении правоприменителя нет ничего, кроме «единственного рычага воздействия – ст. 17.7 КоАП РФ» [16, с. 146].

Аргумент в пользу распространения положений о наложении денежного взыскания на лиц, не вовлеченных в процесс, подтверждается результатами анализа других видов процессуальной ответственности, субъектами которой могут выступать любые лица, совершившие правонарушение (ст. 103 и 105 ГПК РФ, ст. 110 и 119 АПК РФ, ч. 1 и 2 ст. 114 и ст. 122 КАС РФ и др.).

Межотраслевая коллизия норм статьи 17.3 КоАП РФ и статьи 258 УПК РФ

Обращение к законодательной формуле ч. 1 ст. 258 УПК РФ обнаруживает использование конструкции «лицо, участвующее в судебном заседании», которая создает иллюзию расширения субъектного состава перечня, зафиксированного в ч. 1 ст. 111 УПК РФ.

Однако данное расширение носит преимущественно номинальный, а не содержательный характер. В практической плоскости круг субъектов, присутствующих в судебном заседании и потенциально подпадающих под действие института денежного взыскания согласно ст. 117 УПК РФ, остается ограниченным.

Принципиально важным представляется разграничение понятий «лицо, участвующее в судебном заседании» и «участник уголовного судопроизводства», поскольку они не тождественны по объему и содержанию. К нарушению императивных предписаний председательствующего судьи или представителей Федеральной службы судебных приставов может быть причастен, в частности, слушатель (посетитель судебного заседания), к которому формально применимы все дисциплинарные санкции, предусмотренные ст. 258 УПК РФ, за исключением имущественной меры в форме денежного взыскания. Аналогичная правовая аномалия наблюдается в отношении тех участников уголовного судопроизводства, которые не вошли в исчерпывающий перечень субъектов, перечисленных в ст. 111 УПК РФ.

Данная нормативная несогласованность порождает системную правоприменительную проблему. Законодатель, с одной стороны, возлагает на всех присутствующих в зале судебного заседания обязанность соблюдения установленного порядка (ст. 257 УПК РФ), а с другой – лишает правоприменителя эффективного механизма принуждения к исполнению этой обязанности в отношении значительной части потенциальных нарушителей.

Более того, отсутствие возможности наложения денежного взыскания на лиц, не включенных в ст. 111 УПК РФ, фактически стимулирует безответственное поведение в судебном заседании, поскольку альтернативные санкции ст. 258 УПК РФ (предупреждение, удаление из зала) в ряде случаев недостаточно действенны. Существующая законодательная модель противоречит принципу процессуальной экономии и эффективности правосудия, требуя пересмотра с позиций универсализации субъектного состава уголовно-процессуальной ответственности за нарушение порядка в судебном заседании.

В настоящее время денежное взыскание к таким лицам применяется на основании ст. 17.3 КоАП РФ. Так, из материалов дела следует, что подсудимая по уголовному делу прибыла в суд в состоянии алкогольного опьянения, вела себя вызывающе, перебивала судью. После неоднократных замечаний со стороны предстательствующего судьи в отношении подсудимой был составлен протокол об административном правонарушении, предусмотренном ч. 1 ст. 17.3 КоАП РФ1. Подобная практика нередка и сложилась на фоне непринятия идеи о допустимости применения к подсудимому мер уголовно-процессуальной ответственности, перечисленных в ч. 2 ст. 111 УПК РФ, поскольку подозреваемый и обвиняемый не указаны в рассматриваемой части статьи.

Полагаем, что положения ст. 257 УПК РФ, указывающей на недопустимость неисполнения требований председательствующего или сотрудника органов принудительного исполнения, вводят процессуальную обязанность для всех лиц, присутствующих в зале судебного заседания, нарушение которой должно влечь наложение денежного взыскания как при исчерпании неимущественных санкций, перечисленных в ст. 258 УПК РФ, так и наряду с ними при наличии состава уголовно-процессуального правонарушения. Такая позиция неоднократно высказывалась в юридической литературе [17, с. 11].

Заключение

Проведенное исследование позволяет сформулировать следующие выводы относительно определения субъектов уголовно-процессуальной ответственности и разграничения смежных видов юридической ответственности (административной и уголовно-процессуальной).

Во-первых, установлено наличие системной коллизии между общим возложением процессуальных обязанностей на широкий круг субъектов (учреждения, предприятия, организации, должностные лица и граждане, согласно ч. 4 ст. 21, ст. 257 УПК РФ) и ограниченным перечнем лиц, к которым применимо денежное взыскание в соответствии со ст. 117–118 УПК РФ.

Во-вторых, выявлена практика подмены уголовно-процессуальной ответственности административной при правонарушениях, совершаемых в рамках уголовного судопроизводства. Применение норм КоАП РФ (ст. 17.7 и ст. 17.3) вместо положений УПК РФ (ст. 117–118) противоречит принципу отраслевой автономии, нарушает процессуальную форму и влечет коллизию компетенций. Критерием разграничения должен выступать объект правонарушения: при воздействии на уголовно-процессуальные отношения применению подлежат исключительно меры уголовно-процессуальной ответственности.

В-третьих, обоснована необходимость расширения перечня субъектов уголовнопроцессуальной ответственности путем распространения положений ст. 117 УПК РФ на всех субъектов, на которых возложены процессуальные обязанности: учреждения, предприятия, организации, должностных лиц и граждан, не исполняющих законные требования органов предварительного расследования, прокурора и суда, а также на лиц, не вовлеченных в процесс в качестве его участников, но обязанных предоставлять информацию по соответствующим запросам.

В-четвертых, аргументирована допустимость применения денежного взыскания к любым лицам, включая подсудимых, слушателей и иных, присутствующим в зале судебного заседания и нарушающим требования председательствующего или сотрудника органов принудительного исполнения. Такая возможность вытекает из императивного характера обязанности, установленной ст. 257 УПК РФ, и должна реализовываться как при исчерпании неимущественных санкций, предусмотренных ст. 258 УПК РФ, так и наряду с ними при наличии состава уголовно-процессуального правонарушения.