Миф о народе в драме Л. Н. Толстого «Власть тьмы»

М иф о народе — главный аксиологический миф классической русской литературы XIX–XX вв. Крестьяне Антон Горемыка, Хорь, Калиныч, некрасовский Влас, мужик Марей, солдат Платон Каратаев, крестьяне Г. Успенского и Н. Зла-товратского — наиболее яркие персонажи этого мифа. Они индивидуальны как характеры, но общи в ценностном аспекте (см.: [Собенников])¹.

Термин «миф» мы рассматриваем в аспекте феноменологии: есть феномен и есть его понимание, интерпретация этого явления. Автор «Мифологий» справедливо полагал: «…мифом может стать все, что покрывается дискурсом. Определяющим для мифа является не предмет его сообщения, а способ, которым оно высказывается…» [Барт: 233].

Однако к концу XIX в. ощущалась некоторая усталость от мифа. Когда появилась повесть А. П. Чехова «Мужики» (1897), С. А. Венгеров заметил: «Такую же неумолимую жесткость Чехов проявил и по отношению к недавнему предмету литературно-общественного идолопоклонства — народу. В русской литературе нет более мрачного изображения крестьянства, чем то зверье, которое Чехов описал в своих знаменитых "Мужи-ках"»2. С Чехова начинается процесс демифологизации, деконструкции мифа о народе. Но «Власть тьмы» была написана Толстым раньше повести Чехова. Крестьянская семья представлена в ней в крайне неприглядном виде: отравление мужа женой, прелюбодеяние, убийство новорожденного ребенка. Можно ли сказать, что и Толстой приложил руку к разрушению мифа о народе? Попытаемся разобраться в этом вопросе.

Известно, что сюжетом послужило «подлинное судебное дело, которое слушалось в Тульском суде еще в 1880 году. <…> …во время свадьбы в одной тульской деревне отчим невесты покаялся перед народом в совершенном преступлении. Оказалось, что он соблазнил падчерицу, затем убил ее ребенка» [Полякова: 12]. Но Толстого интересует не само преступление, а причины, которые к нему привели, и что человек может противопоставить искушению. По словам Л. Д. Опульской, «он вложил в нее все свое великое знание крестьянской жизни, любовь к ее светлым сторонам и сострадание к темным, глубочайшее понимание народного характера, темперамента, психологии, речи пореформенного мужика» [Опульская, 1979: 59]3. Пьеса была напечатана в 1887 г. в издательстве «Посредник» тиражом более 100 000 экземпляров.

Современник Толстого свидетельствовал: «Второе издание этой драмы исчезло из продажи скорее, чем это можно было предположить. Такой громадный спрос на умственную пищу есть наглядный признак того, что обществу не чужда еще правда, которая в таких поразительно живых образах вылилась в произведении Льва Толстого»4. О какой правде писал Толстой? Миф о народе в русской литературе в значительной степени определялся этим концептом.

Первая правда — социально-экономическая. Ее мы находим и в пьесе Толстого, и в чеховских «Мужиках», и в «Деревне» Бунина. В трактате «Так что же нам делать?» Толстой писал:

«Богатые люди собираются в городе и там, под охраной власти, спокойно потребляют все, что привезено сюда из деревни. Деревенскому же жителю отчасти необходимо итти туда, где происходит этот неперестающий праздник богачей и потребляется то, что взято у него с тем, чтобы кормиться от тех крох, которые спадут со стола богатых, отчасти же, глядя на беспечную, роскошную и всеми одобряемую и охраняемую жизнь богачей, и самому желательно устроить свою жизнь так, чтобы меньше работать и больше пользоваться трудами других» [Толстой; т. 25: 230].

О необходимости деревенскому жителю идти в город говорилось и в повести Н. Н. Златовратского «Крестьяне-присяжные» (1875):

«Ноне у нас вон где поселенье-то развеселое. Не весело в своих-то отцовских избах! — показал старик по направлению к фабрике. — Где весело!… Вишь, она, деревенька-то родная, как замухри-лась… — Замухряешь! Ноне мы за собой не смотрим… Ноне мы на купцов работники…»5.

Вот и у Толстого мы узнаем в первом действии, что Никита «работал на чугунке» в артели. Железная дорога в XIX в. — символ городской цивилизации. Жизнь вне семьи, артельная жизнь, способствовала первому моральному падению героя Толстого. Никита соблазнил сироту Марину и бросил ее. В третьем действии он приезжает из города с новой любовницей — своей падчерицей, «пьяный с мешком и узлом под мышкой и с покупками в бумаге» [Толстой; т. 26: 185]. Идеал Никиты — «пользоваться трудами других».

В третьем действии отец говорит сыну:

«Ты в богатстве, тае, как в сетях. В сетях ты, значит. Ах, Микишка, душа надобна!» [Толстой; т. 26: 197].

И «дурковатую» Акулину в четвертом действии готовы взять в крестьянский дом из-за денег. Кума говорит:

«Да больше за приданым гонятся. Легко ли, дают за девкой-то две шубы, матушка моя, расстегаев шесть, шаль французскую, холстов тоже много что-то да денег, сказывали, две сотни» [Толстой; т. 26: 200].

У Никиты есть старик-работник Митрич, вся мужская работа по крестьянскому дому лежит на нем. Но в первом действии сам Никита был работником у богатого мужика Петра. О значении труда Толстой писал в трактате «В чем моя вера?»:

«Труд есть необходимое условие жизни человека. И труд же дает благо человеку. И потому удержание от других людей плодов своего или чужого труда препятствует благу человека. От-давание своего труда другим содействует благу человека» [Тол стой; т. 23: 4 31].

После отмены крепостного права прошло 26 лет, и крестьяне у Толстого уже другие, не такие как у Тургенева в «Записках охотника». Деньги, богатство становятся целью и смыслом жизни. Однако, по мысли Толстого, меняются формы жизни, но человек меняться не должен. М. М. Бахтин заметил: «Деревенский быт Толстому служит лишь для конкретизации "общечеловеческой" и "вневременной" борьбы добра со злом, света с тьмою. Социально-экономический строй и крестьянский быт — вне действия драмы; они не создают конфликтов, движения, борьбы — они, как постоянное давление атмосферы, вовсе не должны ощущаться. Зло, тьма зарождаются в индивидуальной душе, в душе же и разрешаются» [Бахтин: 752].

Вторая правда автора — это вопросы пола. В 80-е гг. XIX в. в России были известны работы Г. Т. Бокля, А. Шопенгауэра, Г. Спенсера, Д. С. Милля, в которых говорилось об основных различиях мужчин и женщин6. Были публикации на эту тему и у отечественных исследователей7. Сам Толстой считал, что сфера мужчины — это физический и «умственный общественный» труд, а доля женщины — семейный очаг:

«Мужчина для исполнения воли Бога должен служить Ему и в области физического труда, и мысли, и нравственности: он всеми этими делами может исполнить свое назначение.

Для женщины средства служения Богу суть преимущественно и почти исключительно (потому что кроме нее никто не может этого сделать) — дети» [Толстой; т. 25: 413].

Главная проблема пьесы — это даже не деньги, а пол, взаимоотношения мужчин и женщин, родителей и детей. Сам Толстой писал В. Г. Черткову:

«Чем я занят? — Написал драму на прелюбодеяние. Кажется хорошо» [Толстой; т. 85: 410–411].

Об этом же — эпиграф из Евангелия от Матфея:

«А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геену» (Мф. 5:28–29).

Петр, как известно, — «камень», но он болен, работать не может. В гендерной психологии есть понятие мужской и женской роли, в мужской роли есть «норма твердости» [Берн: 173]. В крестьянской семье — хозяин, мужчина, главное лицо. Но уже в начале первого действия мы видим, что власти у Петра нет. Работник Никита, вместо того чтобы загнать лошадь, «калякает» на улице за углом. И бывший солдат Митрич догадывается о грехе, убийстве новорожденного, но молчит. И только один мужской персонаж соответствует норме — отец Никиты Аким. Когда Никита возвращается домой из города с покупками, он говорит жене грозно , играя мужскую роль хозяина:

«Н и к и т а.

Анисья, жена! Кто приехал?

( Анисья взглядывает и отворачивается. Молчит .)

Н и к и т а ( грозно ).

Кто приехал? Аль забыла?

А н и с ь я.

Будет форсить-то. Иди.

Н и к и т а ( еще грознее ).

Кто приехал?

А н и с ь я ( подходит к нему и берет за руку ).

Ну, муж приехал. Иди в избу-то» [Толстой; т. 26: 185].

В этой сцене представлена норма — мужчина должен быть хозяином в крестьянской избе. Жена подыгрывает мужу. Однако в реальной жизни в третьем действии уже жена командует и заставляет мужа совершить грех — убить новорожденного. С точки зрения автора, главная проблема современного брака — забвение евангельской истины. Толстой писал сыну в октябре 1887 г.:

«Так вот я и говорю: людям, собирающимся жениться именно потому, что их жизнь кажется им полною, надо больше чем когда-нибудь думать и уяснить себе, во имя чего живет каждый из них» [Толстой; т. 64: 118].

Герои Толстого живут половым инстинктом, они не «думают». После смерти супруги Петр женился на Анисье, которая младше его на десять лет. К моменту начала пьесы он болен, жене опротивел. Она говорит ему ( вдогонку ):

«Гнилой чорт, носастый!» [Толстой; т. 26: 127].

По словам Г. Успенского, Петр «делает первый культурный грех — женится, старый, на молодой девке Анисье; молодая, красивая, работящая Анисья ни во веки веков не шла бы за старика, не польстилась на его хозяйство, если бы только строй народной жизни не был пошатнут и расстроен»⁸. Дочь Петра от первого брака Акулина — «дурковатая». Автор не случайно указывает возраст всех персонажей. Анисья при живом муже становится любовницей Никиты, но она старше Никиты на 9 лет. Акулина же младше Никиты на 9 лет. После смерти Петра Никита женится на Анисье по расчету, а не по любви. Жена наследует имущество и деньги «богатого мужика». Но и дочь Петра от первого брака тоже имеет право на наследство. В третьем действии Аку лина говорит Никите:

«Любил? Есть кого любить, толстомордую-то. Бросил бы ее тогда, ничего б не было. Согнал бы ее к черту. А дом все равно мой и деньги мои» [Толстой: т. 26: 193].

Взаимная вражда Анисьи и Акулины кроме денежного интереса объясняется взаимоотношениями полов . Шопенгауэр так писал об этом: «В отношениях между мужчинами самой природой установлено равнодушие, а между женщинами — враждебность»⁹. Враждебность объясняется соперничеством. Половой инстинкт приводит к тому, что «дурковатая» дочь Петра становится любовницей Никиты и беременеет от него. Герберт Спенсер, работы которого были известны Толстому, заметил: «Всякий знает случаи, когда телесная красота, при отсутствии всяких других совершенств, возбуждала все ниспровергающую страсть <…>. Факт тот, что при возбуждении любви первое место занимает физическая привлекательность, затем нравственные совершенства, а ум только на третьем месте»¹⁰.

Поэтому «дурковатость» Акулины не мешает Никите. Убийство новорожденного в пятом действии — кульминация правды пола, «страсть превращается в страшную неконтролируемую силу, инициирующую преступление и влекущую к гибели» [Нагина, Толстолуцкая: 143]. Она приводит к моральному кризису и покаянию Никиты. В нравственно-философском конфликте у Толстого сталкиваются Божья правда и правда пола. «Коготок увяз» — это артельная жизнь Никиты и Марины, убийство ребенка — «всей птичке пропасть» [Толстой: т. 26: 242]. Сам автор хорошо знал страшную силу пола, которую и показал не только в этой пьесе, но и в «Дьяволе», в «Анне Карениной», в «Крейцеровой сонате». «Но по самому Толстому видно, что Эрос — субстанция Абсолюта, страшная, метафизическая, а что Любовь — перед этим? Так, сироп… <…>. Да, грознейший бог — вожделение пола. И Бог, которого все искал Толстой, — не эта ли самая ширма-заслонка, крышка гроба, какой укрыться от…?» — спрашивал Г. Гачев [Гачев: 40].

Особая роль на фабульно-сюжетном уровне отведена матери Никиты. Современник Толстого говорил о «преступной и злой натуре Матрены»11. Другой современник счел, что «мать Никиты, Матрена, поставлена в пьесе недостаточно определенно и ясно»12. Однако Матреной движет материнский инстинкт, сильнейший у женщины. Никита — единственный ребенок в семье, и вся женская энергия героини направлена на него. Толстой писал о материнской любви:

«И потому любовь к своим детям, вложенная в женщину, исключительная любовь, с которой совершенно напрасно бороться рассудочно, всегда будет и должна быть свойственна женщине-матери» [Толстой; т. 25: 413].

Критик Л. Оболенский справедливо заметил: «Итак, первый росток драмы вовсе не в Никите, а в желании его матери видеть своего сына богатым и хорошо пристроенным, т. е. вовсе не в каком-нибудь специфически-злодейском желании, а в очень прекрасном чувстве материнской любви, но только любви, не просветленной более высоким моральным чувством»13.

К страшному греху — убийству невинного младенца — приводит «исключительная любовь» к сыну. Обратим внимание и на такую деталь: в крестьянских семьях, как правило, было много детей, у Акима и Матрены Никита — единственный ребенок. Это, конечно же, не случайно. Вся женская материнская энергия любви не имеет другого адресата. Уже в первом действии мать оправдывает сына, когда он обнимает Анисью. Ремарка автора: « входит и долго крестится на образа ». Когда Никита и Анисья « отстраняются друг от друга », Матрена говорит:

«А я что и видела, не видала, что и слышала, не слыхала. С бабочкой поиграл, — что ж? И теленок, ведашь, и тот играет. Отчего не поиграть? — дело молодое» [Толстой; т. 26: 130].

Божья запове дь «Не прелюбодействуй» легко ею обходится.

Матрена нарушает и другую заповедь — «Не убий!». Она приносит Анисье порошок и говорит:

«А ты, ягодка, потеснее держи, чтоб люди не знали. А коли что, помилуй Бог, коснется, от тараканов мол…» [Толстой; т. 26: 135].

И не забывает взять за порошок «рублевку». Матрена всю энергию направляет на то, чтобы после смерти хозяина ее сын, работник, завладел его имуществом. Она загодя узнает у знающего человека юридическую сторону вопроса:

«Первым делом, говорит, надо твоему сыночку в ту деревню приписаться. На это денежки нужно, — стариков попоить. Они, значит, и руки приложат. Всё, говорит, надо с умом делать. Глянь-ка сюда ( достает из платка бумагу ). Вот и бумагу отписал, почитай-ка, ведь ты дошлый» [Толстой; т. 26: 168].

Современники Толстого именно практичность считали основой женского характера. «Превосходство женского ума и воли в непосредственно-практической жизни над мужскими издавна считается несомненно-признанным», — писал П. Е. Астафьев14.

В четвертом действии мать понуждает сына убить ребенка, так как Акулину с ребенком замуж не возьмут. Матрена говорит сыну:

«Э, живая душа! Чего там, чуть душа держится. А куда его деть-то? Поди, понеси в воспитательный, — всё одно помрет, а помолвка пойдет, сейчас расславят, и сядет у нас девка на руках» [Толстой; т. 26: 206].

Главный грех Никиты в аспекте правды пола тот, что не он, мужчина, решает экзистенциальные проблемы. За него решают женщины — мать и жена. После убийства собственного ребенка Никита говорит матери:

«Матушка, родимая, дошло, видно, до меня. Что вы со мной сделали? Как захрустят эти косточки, да как запищит!‥ Матушка родимая, что вы со мной сделали!» [Толстой; т. 26: 212].

Убийство открывает перед героем экзистенциальный ужас, ему кажется, что ребенок все еще жив.

«Н и к и т а ( сидит, закрыв лицо руками.

Митрич и Анютка замерли ).

Пищит, право пищит, во, во… внятно. Зароет она его, право зароет! ( Бежит в дверь. ) Матушка, не зарывай, живой он…» [Толстой; т. 26: 223].

Десятилетняя Анютка потрясена, она кричит Митричу:

«Дедушка, золотой! Хватает меня ктой-то за плечушки, хватает ктой-то, лапами хватает» [Толстой; т. 26: 224].

Но «хватать» мог только черт, он и привиделся ребенку.

Ребенок и старик выступают у Толстого носителями третьей, высшей правды — правды Божьего суда. «Одним словом, должно признать, Толстому в лице Акима удалось блестящим образом показать всю громадную величину значения истины и правды — все облагораживающей и очищающей», — писал современник Толстого15. И. Милютин заметил: «В нем мы видим живой образец того простого сердечного верующего человека, каковыми во все времена отличалась русская земля»16.

В социальном плане Аким находится в самом низу — он золотарь в городе, бедный крестьянин в деревне. В связи с образом Акима можно говорить об аскезе. Ее целью, как известно, является спасение мира. Косноязычие Акима — прием автора, который боится риторического высказывания, риторических фигур речи. Но косноязычие может быть отсылкой и к юродству как форме русской святости. К. Н. Ломунов говорил о близости Акима и Платона Каратаева, «оба они одной, юродствующей породы» [Ломунов: 132]. Для автора важнее слова — дело, т. е. жизнь Акима. В первом действии Аким пытается женить сына на Марине и тем загладить грех:

«А Бог-то, Бог! Разве она не человек, девка-то? Значит тоже, тае, Богу-то она человек» [Толстой; т. 26: 138].

Власть золотого тельца Аким не признает. «В богатстве-то избалуется человек», — говорит он [Толстой; т. 26: 180]. По Толстому, могут меняться внешние формы жизни, но духовная жизнь человека меняться не должна: «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф. 10:39). Жить на проценты от банка, считает Аким, — грех:

«Это, тае, не по закону, не по закону, значит. Скверность это» [Толстой; т. 26: 182].

В третьем действии Аким приходит к сыну за деньгами на покупку лошади и не берет их, узнав о связи Никиты с падчерицей:

«Не могу, значит, тае, брать и не могу, тае, говорить с тобой, значит. Потому в тебе, тае, образа нет, значит» [Толстой; т. 26: 189].

Близкие Акима живут телесными радостями, Аким же все время напоминает о душе. Сыну он говорит:

«Ты в богатстве, тае, как в сетях. В сетях ты, значит. Ах, Микишка, душа надобна!» [Толстой; т. 26: 197].

В конце жизни Толстой так сформулировал эту необходимость:

«Что же может понять человек? А одно то, для чего не нужно ни места, ни времени, — свою душу» [Толстой; т. 45: 34].

После встречи с Мариной у Никиты болит душа, он «сам себе опостылел» [Толстой; т. 26: 229]. Все его действия после — это пробудившаяся совесть, которая помогает ему «понять свою душу». Когда его зовут благословлять молодых, он отвечает:

«Да кого благословлять-то буду? Что я с ней сделал?» [Толстой; т. 26: 233].

Совесть заставляет его признаться в отравлении Петра, т. е. он берет на себя грех Анисьи. Автор не дает нам бесспорных улик против Анисьи и Никиты. Возможно, Анисья и не прибегала к помощи яда, ее муж был смертельно болен и умер своей смертью. Признается он и в убийстве ребенка. Никита просит прощения у народа: «Прости меня, мир Православный! ( Кланяется в землю .)» [Толстой; т. 26: 242].

В аспекте аксиологии следует особое внимание уделить словам Акима, обращенным к Никите:

«Бог простит, дитятко родимое. ( Обнимает его .) Себя не пожалел, Он тебя пожалеет. Бог-то, Бог-то! Он во!‥» [Толстой; т. 26: 242].

Божья правда, по Толстому, — главная в жизни отдельного человека и в жизни народа. Молчание крестьян поэтому не случайно. Оно напоминает пушкинское «Народ безмолствует» в «Борисе Годунове». У Толстого, как и у Пушкина, убийство ребенка — страшный грех, который нельзя отмолить. Покаяние грешника имеет в русской литературе свою традицию. Можно вспомнить некрасовского Власа, роман Достоевского «Преступление и Наказание»; да и Позднышев в «Крейцеровой сонате» Толстого перерождается для новой жизни. Покаяние — первый шаг к обновлению и очищению грешника.

В драме «Власть тьмы» Толстой не разрушает миф о народе, он встраивает его в новую социально-экономическую реальность Российской империи. Божья правда — это аксиологический центр мифа о народе. Именно она довлеет над правдой социально-экономической или правдой пола у Толстого, именно она дана автором в финале в качестве морального императива.