Мифологическая и магическая лексика в русских говорах Симбирского Поволжья

Исследования этнологов, фольклористов, лингвистов свидетельствуют об устойчивой сохранности веры людей в потустороннее, в силу колдовства, в методы народного целительства, что находит отражение в фактах языка. Хотя формы этих верований претерпевают определенные трансформации, полевые материалы демонстрируют ограниченное влияние образовательных и религиозных факторов на изучаемые стороны духовной жизни диалектоносителей. Вера в колдовство и магию, как показывают исследования ученых, является культурной универсалией [Христофорова 2010: 45] и находит свое отражение в лексической сфере языка.

Изучение мифологии, как части духовной культуры народа, представляет собой междисциплинарную задачу, над решением которой работают историки, этнографы, антропологи, фольклористы [Дынин 2012; Христофорова 2010; Виноградова 2000] и, конечно, лингвисты, ведь формой ее (мифологии) существования является текст. Мифологическая и магическая лексика, функционирующая в рамках мифологических текстов, неоднократно подвергалась исследованиям в трудах по этнолингвистике. Монография О. А. Черепановой «Мифологическая лексика Русского Севера» (1983) посвящена изучению тематической группы наименований мифологических персонажей в системе народных верований с XVIII до XX в. Автор исследования вскрывает глубинную семантику ряда мифологем, рассматривает этимологические гипотезы, описывает трансформацию изучаемой лексической группы в новых исторических условиях [Черепанова 1983]. В своей докторской диссертации И. И. Русинова детально описывает лексику колдовства, знахарства, функционирующую в русских мифологических текстах, как особую идеографическую сферу [Русинова 2022]. Е. Е. Левкиевская в диссертационном исследовании «Восточнославянский мифологический текст: семантика, диалектология, прагматика» рассматривает восточнославянский мифологический текст как совокупность представлений о мифологических персонажах и мифологических функциях, являющих собой основные тематические и структурные элементы мифологической системы [Левкиевская 2007].

Материалом для данного исследования послужили записи диалектной речи, производившиеся с 2012 по 2024 г. в ходе экспедиций в ряде населенных пунктов Старомайнского, Черда-клинского, Мелекесского, Николаевского, Инзенского, Карсунского, Сенгилеевского районов Ульяновской области, а также фрагменты диалектной речи из коллективной монографии

«Традиционная культура Ульяновского Прису-рья. Этнодиалектный словарь» (2012). Помимо выявления ареальных и мотивационных особенностей диалектной мифологической и магической лексики, в исследовании применяется комплексный подход с привлечением этнокультурных данных и этимологических сведений в отношении некоторых лексем. В связи с полевым характером материала актуальным представляется функциональный подход к описанию особенностей ряда слов.

Отметим, что в наших материалах наиболее возрастная группа информантов оказалась 1930-х гг. рождения. Несмотря на сохранение в народной среде веры в колдовство и магию, в настоящее время многие мифологические представления практически ушли из народной жизни. Лексика, которую удалось собрать, представляет собой «осколки» прежних тематических групп мифологической и магической лексики, которая молодым людям уже практически не известна или едва знакома по рассказам родственников преклонного возраста. Рассмотрим основные подгруппы исследуемой тематической группы.

Наименования мифологических персонажей

• 1 . Персонажи-устрашители. Бо_́ льшая часть наименований мифических и полумифических существ в рассказах сельских информантов используется для воспитания (предостережения, запугивания) маленьких детей с целью предохранить их от совершения опасных действий (уйти без сопровождения старших на речку, в лес, в баню и т. д.), приводящих к жизнеугрожающим последствиям. По словам О. А. Черепановой, персонажи устрашения обладают основными признаками мифологичности, хотя и с некоторыми ограничениями: если даже они генетически реальны, «то в узусе их реальный характер или забыт, или неясен на данной территории, в данной социальной группе» [Черепанова 1983: 45]. В числе таких наименований зафиксированы следующие:

• –    баба_́ й ( Бабака фсё нас бабаим пугала. Кре-стово-Городище Чердаклин.), лексема в значении ‘фантастическое существо в образе страшного старика, которым пугают детей’ зафиксирована в (СРНГ 2: 15) с территориальными пометами Том., Свердл., Иссык-Куль; бабай – слово тюркского происхождения: татар. бабай – обращение к дедушке, деду, старику (ТРС 1: 181); также используется общеупотребительная лексема ба-ба_́ йка ( Вот бабайка придёт и уташшыт тебя. Рязаново Мелекес.);

  – само_́ шка ‘мифическое существо, которым пугают детей’ ( Самошкай вот нас пугали, если

не слушалисʼ . Красная Река Старомайн.), зафиксировано в с. Красная Река, вероятно, по своему происхождению связано с именем Самуил (уменьшит. Самошка ), локальная лексема (нет в СРНГ);

• –    тата_́ рин (то же): Тиха, татарин идёт, вон стучыт в окошка. Красная Река Старомайн.); представители иных этнических и особенно конфессиональных групп, проживавшие в сельском социуме, осознавались как чужие, а следовательно, опасные, способные причинить вред; как указывает И. И. Русинова, иноэтничные представители (в частности, татары) воспринимались как «знающие», способные причинить вред колдовством или излечить сверхъестественным способом [Русинова 2022: 166];

• –    бука_́ н (то же): Как-та страшны_́ ми бу-ка_́ нами нарижалисʼ, маски на лицо-та наденут из кудели. Борады такия ис канапли-ти. Адни глаза астанут, яво и ни разбирёш, эта чей, какой. Проломиха Инзен. (ТКУП 2: 105), в СРНГ в значении ‘сказочное страшилище, которым обычно пугают детей; бука’ с пометами Влад. и Твер., также Сиб. (СРНГ 3: 262); также бука_́ нка ( Там бани вон пазади двароф-та: «В бани, – га-варят, – букáнки сидят, вас забярут!» Первомайское Инзен. (ТКУП 2: 420)), в СРНГ приводится в значении ‘фантастическое существо, живущее в доме; домовой’ с пометами Калуж., Перм. (СРНГ 3: 262);

• –    бабо_́ ськи ‘бесы’ ( Бабос’ки – эта мелкие па-кастные существа, как и чиганашки. Барановка Николаев.), локальная лексема;

  – чигана_́ шка – обычно мн. ‘бесы’ ( Патаму шта бегают чигана_́ шки, эта нечистые духи, ани бегают везде. Барановка Николаев.), часто упоминаются в связи с запретом мыться в бане после двенадцати ночи (подробнее см. в следующем пункте).

• 2 . Другая группа наименований мифологических существ, связанных с низшей мифологией, функционирует в рамках нарративов (быличек) или поверий и запретов. Чаще всего встречаются наименования домового, русалки и беса в образе умершего ( летун ).

Таким образом, в данной группе имеются как общеупотребительные и интердиалектные наименования мифических существ ( бабайка, букан ), так и лексемы регионального распространения ( бабай, татарин, буканка ) и локального характера ( бабоськи, чиганашки, самошка ).

Домовой относится к персонажам низшей мифологии – «хозяевам», обитающим «в доме» в широком смысле слова [Черепанова 1983: 22]. Основная функция домового – охрана домашнего очага. Проанализировав полевые материалы по Ульяновскому Присурью, а также данные фоль- клорных исследований по сопредельным регионам [Мифологические рассказы и поверья… 2007; Дынин 2004; Власова 1998], авторы монографии «Традиционная культура Ульяновского Присурья» приходят к выводу о преобладании в регионе таких номинаций домового, как дедушка , а также домоведушка с вариантами домови-душка, домовитушко (ТКУП 1: 117). По данным СРНГ, наименования домоведушка и домови-душка фиксировались еще в XIX в. в Сызранском уезде Самарской, затем Симбирской губернии (СРНГ 8: 119). «Это позволяет предположить, что слово «домоведушка» является региональным маркером для данного персонажа» (ТКУП 1: 117). Наименование дедушка зафиксировано и в наших полевых материалах в Симбирском Заволжье: До синякоф, вот у меня был, знаш как зажмёт, начнёт кавырят’-тъ. Нада ставит ’ еду: «Дедушка, можэт, ты один, тебе плоха, айда с нами жыт’». Большая Кандала Старомайн. В некоторых селах домового называют хозяин: Эта хозяин, домовой. <...> Манин’кый такой, волысы на нём вот так, длинны вроди волысы на нём. Вальдиватское Карсун. (там же: 357).

Согласно данным Е. Е. Левкиевской, по типу наименований домового Симбирское Поволжье является частью ареала восточных территорий Русского Севера (включая Каргопольский р-н Архангельской обл.) и Средней Волги, «где наряду с нейтральными обозначениями персонажа типа домовой распространены диминутивы с суффиксами - ушк-/-юшк- (к примеру, де-душко-домовеюшко )» [Левкиевская 2007: 28]. О. А. Черепанова пишет: «Слово, дедушка используется как табуистическое именование домового, оно обязательно в комплиментарных обращениях к домовому и дворовому, а к женскому персонажу – бабушка , матушка » [Мифологические рассказы и легенды… 1996: 77]. Домашние пенаты онтологически предстают как души умерших, предки, которые не покидают своего очага, участвуют в жизни потомков, предопределяют их судьбу, нередко помогают им [там же].

В ряде областей Поволжья (Владимирская, Нижегородская, Ярославская, Пензенская) домового называли шутом. В Симбирском Поволжье, в частности в Ульяновском Присурье, встречается наименование шутушка (в селах Большое Шу-ватово и Валгуссы): Любк, эта у вас шутушка! Кто-нибут’ жыл - ни взял. Большое Шуватово Инзен. (ТКУП 1: 362). «Слово «шут» в данном регионе чаще всего обозначает принадлежность к сфере демонического, что позволяет предположить причисление домового к вредоносным персонажам» (там же: 118). Однако в речи в обращениях к домовому такое наименование обычно смягча- ется уменьшительным суффиксм -ушк- и сочетанием с другими уменьшительно-ласкательными формами: Шутушка-батюшка, айда с нами ужинат’! Большое Шуватово Инзен. (там же: 363); «Шутушка-дамавитушка, я ухажу вот в новый дом, айда са мной!» Пригаваривали и фсё. Валгус-сы Инзен. (ТКУП 2: 170).

По сделанным записям, домовой чаще всего положительно реагирует на доброжелательное отношение, поэтому обращения к домовому обычно представляют собой имена с уменьшительноласкательными суффиксами ( -ушк-, -еньк- ), сложные слова, включающие корни с положительной оценкой ( добро- ), словосочетания и сочетания с приложением и с главным словом дедушка и шутушка : дедушка-доброхотушка, добродедушка, шутушка-батюшка, шутушка-домовитушка, дедушка-домовой, дедушка-домовитенький, дедушка-домоведушка . Наблюдается широкое варьирование эпитетов в составе двойных наименований домового: домови-тушка // домовидушка // домоведушка , сближая данное определение домового с корнями вид(еть) и вед(ать) , что соответствует основным функциям домового. По словам Л. Н. Виноградовой, связь домового с домом не ограничивается его соотнесенностью с определенным локусом, это опекун всего хозяйства, «в определённом смысле хозяин и глава всей семьи, живущей в доме» [Виноградова 2000: 271]. В рассказах о переселении в новый дом часто используются эпитеты доброходушка // добро-хотушка : Дедушка-дабраходушка, пайдём с нами! Сухой Карсун Карсун. (ТКУП 1: 363); Де-душка-доброхотушка, айда к нам жыт’! Ждами-рово Сур. (ТКУП 2: 172). Возможно, во внутренней форме этих приложений актуализируются значения словосочетаний добра хотеть и с добром ходить , существует поверье о необходимости забрать своего домового в новый дом: Чай гава-рят, дамавой какой-та жывёт ф каждым даму, ф каждым, слыш, даму должын он жыт’, а если ни будит жыт’ — дома ни будит, сгарит или чаво. Ждамирово Сур. (ТКУП 1: 365).

М. А. Гранова анализирует материалы пермских говоров и показывает, что ритуальные формулы-обращения к духу дома имеют контактоустанавливающую и защитную, апотропейную функцию. При этом вербальными средствами для задабривания демонов могут являться термины родства, «через использование которых человек пытается “побрататься” с духами и таким образом избежать возможного вредоносного воздействия с их стороны, и ласкательные суффиксы, которые часто имеются одновременно и в структуре стержневого слова, и в структуре приложения» [Гранова 2020: 187].

Из наименований других низших мифологических существ, живущих в одном пространстве с человеком, в селах Николаевского района было зафиксировано название демонологического персонажа, живущего в бане, – баня_́ -веду_́ н : Ка-торый в бане жыл, ево звали баня_́-веду_́ н, эта дух, каторый жывёт в бане. Барановка Николаев.; Помер ветʼ мужык в бане, запарили ево, вот эхтат самый баня-ведун. Барановка Николаев. Данная лексема отражает влияние мордовского субстрата в сёлах Николаевского р-на, так как представляет собой композит, первая часть которого определяет вторую часть, такого рода сложение основ с выражением определительных или конкретизирующих отношений является характерной чертой мордовской грамматики [Евсевьев 1931: 29], ср. мордовские наименования мифологических существ: морд. банява ( баня + ава ) ‘божество – покровительница бани’, авинава ( авин + ава ) ‘божество – покровительница овина’ [Девяткина 2007: 311].

Из низших мифологических существ, обитающих вне дома, важным персонажем в Симбирском Поволжье является русалка. Н. Ю. Трушкина, по экспедиционным материалам из Ульяновской области 1970–1990-х гг., описывает несколько женских демонологических персонажей, которые характеризуются сходными функциями, внешним обликом, статусом, генезисом, локализацией и общностью сюжетных схем и мотивов: русалка , шутовка , шишига , чеганаш-ки / жиганашки (обычно только во множественном числе), беломойка [Трушкина 2003: 45]. В проанализированных нами диалектных записях говорится о встречах с русалками у водоема: ночью они купаются, сидят на берегу, на камне, на дереве и расчесывают волосы. Когда стемнеет, их можно встретить в бане. В Симбирском Поволжье используются такие наименования русалок, которые соотносят их с бесами, нечистыми духами, например, чигана_́ шка ‘русалка, мифическое существо’: Айдати, а то чигана_́ шка вый-дит, и вас захватит, и утащит в речку! Потьма Карсун. (ТКУП 2: 457); Да эта адно и то жы — што чиганашка, што русалка. Потьма Карсун. (там же: 450). Упоминание о чиганашках часто связано с запретом мыться в бане после двенадцати часов ночи, так как они могут запарить или защекотать до смерти. Как пишет Н. А. Криничная, использование бани «сопряжено с определенной регламентацией, нарушение которой чревато для посетителей незамедлительным наказанием» [Криничная 2004: 50]. Днем же мифические существа встречаются редко, они сходятся вместе на берегах рек, озер. В Симбирском Поволжье лексема чиганашки также употребляется в значении ‘бесы’.

Лексема чиганашка отмечена в русских говорах Республики Мордовия в значении ‘мифическое существо’, а форма множественного числа – в значении ‘дети, ребята’ (СРГМ 2: 1474). При этом в русских говорах Мордовии зафиксировано целое гнездо с корнем шига_́ н ‘цыган’: шига_́ на ‘злая, сварливая женщина’, шигана_́ шка ‘ведьма’, шигана_́ шки ‘дети, ребята’ (также используется как бранное слово). Для обозначения детей в русских говорах Мордовии есть еще один вариант наименования – шигайта_́ шки (также используется в качестве ругательного слова) (там же: 1517). Возможно, источником лексемы чиганаш-ки в значении ‘бесенята’ послужили слова чига-нашки ( шиганашки , шигайташки ) в значении ‘дети, ребята’ (из ‘цыганята’). Полевые данные свидетельствуют о том, что чиганашки появляются только в одном локусе – в бане, где они пугают, щекочут, запаривают [Трушкина 2003: 45–46].

Авторы словаря «Традиционная культура Ульяновского Присурья» допускают, что название «чиганáшка» происходит от диалектного «чигáн» ‘цыган’ (ТКУП 1: 119). Действительно, лексемы чиган ‘цыган’, чиганка ‘цыганка’, чига-нить ‘попрошайничать, выпрашивать’, очига-нить ‘обмануть’ имеют многочисленные фиксации в русских говорах, например, в вологодских (Кондаков 2022: 82, 137, 192, 207, 237 и др.; Мишнев 2013: 49, 167, 204 и др.) и в других говорах, характеризующихся цоканьем. Как было сказано выше, представители иных этнических и конфессиональных групп в закрытом сельском социуме воспринимались как потенциально опасные. По словам Н. А. Криничной, для наименования ведьм, колдунов, знахарей используются и определенные этнонимы, в южнорусской мифологической традиции это «татарин», в общерусской традиции – «цыган» [Криничная 2004: 390– 391]. «Как и всем чужакам, цыганам приписывались контакты с нечистой силой и потусторонним миром» [Белова 2012: 495]. Исследуя магическую лексику Пермского края, И. И. Русинова пишет: «Не является неожиданным среди единиц, называющих людей, которым приписываются магические возможности, появление слов цыган, цыганка » [Русинова 2022: 167].

В похожих контекстах используется и слово шиши́ га. (ТКУП 2: 611). Во Владимирской области и в Поволжье шишигой именуют существо, связанное с водой и напоминающее русалку; шишига, как и чиганашка, часто упоминается в связи с запретом мыться в бане в ночное время [Власова 1998: 559–560]. О. А. Черепанова разъясняет: хотя лексикографические источники определяют значение слова шишига как ‘чёрт, бес, нечистая сила’, текстовый и этнографиче- ский материал показывает, что шишига – чаще женский персонаж, связанный прежде всего с водой или с баней [Черепанова 1983: 135]. К. Е. Корепова в своих комментариях к мифологическим рассказам пишет о том, что повсеместно в Нижегородском Поволжье русалку называют водяной чертовкой и шишигой [Мифологические рассказы и поверья… 2007: 89]. Авторы словаря «Традиционная культура Ульяновского Присурья» приводят пояснения информантов о более позднем, современном использовании слова русалка по отношению к лексеме шишига: Вот на речки вот шышыги, бывала, называли. А тут уж начили их, грит, «русалки» – шышыгаф-ти. Чумакино Инзен. (ТКУП 2: 450). В Симбирском Поволжье лексема шишига используется и в более обобщённом значении ‘нечисть, ведьма, чёрт’: Родители што-та дитя ни слушаица: вот, мол, шышыга придёт, там или ищо каво памя-нут... Новосурск Инзен. (там же: 420). Одно из наиболее частых употреблений слова шишига у современных диалектоносителей – в переносном значении в качестве ругательства: Шышыга – эта ругалисʼ, чай «шышыга, ведʼма!» – чай руга-лисʼ ранʼшы. Вот хто-нибутʼ спаругаеца с бабай там или с кем: «Шышыга бы тибя взяла, матʼ тибя!» Вот эт уш вроди шышыга. Ведʼма, шышыга – и адно и то жэ чай. Ну ни най, чай эт самы лукавый и эт сама шышыга. Кадышево Карсун. (там же: 611).

Другое наименование, отражающее бесовскую природу русалки, – шуто_́ вка : Сидят – шу-тофки-те… Вот идёш када ночйю в двянадцатʼ часоф или ф три часа ночи, если кто баица, скажыт: «Ага, кто-та там – шутовка или там эта… па ваде шлёпат». Палатово Инзен. (там же: 452). Название шуто_́ вка для русалок встречается во владимирских и костромских говорах [Дынин 2004: 114; Власова 1998: 566–567], таким образом, именование русалки шутовкой свидетельствует о миграционных потоках из Верхнего Поволжья (ТКУП 1: 118). В исследуемом регионе использование мифологемы «шут» расширилось и закрепилось не только по отношению к русалкам, но и применительно к домовому, ряженым, что является, по мнению В. И. Дынина, особенностью лексики «низшей демонологии» средневолжского локального типа [Дынин 2004: 140–141, 145–146]. Это положение подтверждается полевыми данными по Симбирскому Поволжью, «где русалки называются шутовками , домовой – шутом , а кроме того, это название носит популярный персонаж весеннего ряженья» (ТКУП 1: 121).

В нарративах о русалках часто вообще не содержится прямого названия, только описательные обороты с указанием наиболее выразитель- ных признаков: Глидит: как дефка стаит, го́ ла, и вот эта, гаврит, дефка, я как, гаврит, я хлопнул, ана рас в воду — и болʼшы иё нет. Княжуха Сур. (ТКУП 2: 451).

Одним из распространенных в Поволжье сюжетов нарративов (быличек) являются рассказы о летунах – так называют «ходячих» покойников, которые являются к излишне тоскующим по ним родным, чаще всего – к женам, плачущим по умершим мужьям [Мифологические рассказы и поверья... 2007: 143]. Летун обычно осознается информантами как бес, нечистая сила, принимающая обличье родного человека. Главная причина появления летуна и прихода покойника – излишняя тоска, плач, думы об умершем: Ну, вот лятун литит, вроди таво, кто умрёт, таскуит, – вот лятун. Коржевка Инзен. (ТКУП 1: 655–656). Наименование летун мотивировано способом передвижения нечистой силы – в виде летящего огненного шара с хвостом. «Постоянным качеством летающего является огненность, что в местных традициях закрепляется иногда терминологически» [Мифологические рассказы и поверья... 2007: 144]. В связи с этим в быличках могут встречаться наименования шар, огненный (огневой, огнЯстый, красный) шар : Как шар, он как с крылʼйими литит, такой агнястый этат шар литит. Засарье Сур. (ТКУП 1: 656) .

В настоящее время в Симбирском Поволжье лексема летуны в форме множественного числа часто используется в качестве бранной, как аналог словам чёрти , бесы : Хазяйка: «Литуны! Да вы чаво эта тут принисли! Вы чаво делаити!» Шеевщино Сур. (ТКУП 2: 110). Лексема летун зафиксирована в костромских говорах в значении ‘дух, прилетающий к вдовам по ночам’ (Ганцовская 2015: 193), в русских говорах Республики Мордовия в значении ‘чёрт, нечистая сила’ (СРГМ 1: 488; СГСС 1: 382).

Наименования людейсо сверхъестественными свойствами

Данная группа лексем включает наименования людей со сверхъестественными способностями, для которых наиболее частотными являются номинации литературного характера колдун (колдунья) и знахарь (знахарка). По данным диалектных записей, выявляются скорее отрицательные свойства по отношению к окружающим для колдуна и скорее положительные – для знахаря. Но в целом ситуация в Симбирском Поволжье не отличается от описанной И. И. Русиновой для Пермского края: «Мифологические тексты территории не дают оснований для строгого деления “знающих” людей, то есть тех, кто наделяется сверхъестественным знанием, на “добрых” и “злых”: например, в диалектных сло- варях Пермского края в толковании таких единиц одновременно могут использоваться слова колдун и знахарь» [Русинова 2022: 115]. Всех этих людей со сверхъестественными свойствами объединяет сакральное знание, закрытое для большинства обычных людей. Лексемы данной группы именуют людей, которые применяют свое тайное знание как для причинения вреда магическим способом, так и для лечения и противодействия уже нанесенному магическим способом вреду. Сакральным знанием, по словам И. И. Русиновой, могут обладать весьма различные персонажи: «колдуны, знахари, “профессионалы” (пастух, охотник и т. п.), старые люди, обладающие богатым жизненным опытом и традиционными знаниями своих предков, разного рода чужаки» [там же: 116].

Колдуны, использующие свое знание для причинения вреда, как правило, обладают и другими сверхъестественными способностями, например, летать, превращаться в животных (как правило, в свинью, собаку, кошку, птицу), наводить морок на человека, дезориентировать его в пространстве. А вот пра Ната-Маньку рассказывали, што ана дажэ летала. Ана магла ф каво хо-чеш превратица, в жывотных превращаласʼ, ф свинʼйю, например. У нас тятёк к ней пахажывал. И ана зделала так, штоб он дамой не хадил, а вот именна к ней. И адин рас он вот вокрук фсё ходит, а дамой зайти он не можэт. Барановка Николаев.

Другие наименования людей со сверхъестественными способностями чаще всего представляют собой словообразовательные диалектизмы:

– веду_́ н, веду_́ нья ‘колдун, колдунья’ ( Като-рые на плахое – те калдунʼйи или ведун, а ва-ражэя – болʼшэ к лечебнаму. А катора калдавала – эта ведун. Барановка Николаев.), лексема приводится в (БАС 2: 112), где помечена как просторечная; в Симбирском Поволжье сближается с колдунами, то есть на шкале обладающих способностью вредить – лечить располагается ближе к полюсу вреда;

– волху_́ н, волху_́ нья ‘колдун, знахарь; колдунья, знахарка’: Окала этава калоцца сабираюцца такии вот нидобрыи. Ну, эта гаварили, вот эти валхуны-та литают, валхуны. Княжуха Сур. (ТКУП 2: 468), словообразовательный диалектизм;

– глазу_́ нья ‘колдунья, причиняющая вред взглядом’ ( Она была страшная глазунʼйя вот. Красная Река Старомайн.), словообразовательный диалектизм, локальная лексема, образованная по продуктивной для слов с подобной семантикой модели;

– ви_́ тница ‘человек, умеющий лечить воздействием рук’ ( А поправляла витниця, руками поправляла, руку или ногу, вывих поправляла. Вот

Илифор-баба, она поправляла фсё, если не рожала. Телятниково Николаев.) – заимствовано из мордовского, ср. мордовское эрзя витемс 1) ‘выправить, выпрямить’, 2) ‘исправить’, 3) ‘починить’, 4) ‘расправить’, 5) ‘вправить’ (ЭРС: 137); витнемс – многокр. к витемс ; также эрзя виде 1) сущ. ‘правда’, 2) прил. ‘прямой, правильный’ (там же: 132); отметим, что в сёлах Николаевского р-на в сфере целительства наиболее употребительным является глагол пра_́ вить ‘воздействовать на человека руками в лечебных целях’, по-пра_́ вить ‘вылечить при помощи воздействия руками’ ( Была у нас баб Дуня, у нас у Толика была апущение жэлутка, и ана ему падняла жэлудак. Ани правили, паправляли, кагда апущение. Гава-рили: править. Барановка Николаев.);

– вороже_́ ц, вороже_́ я ‘знахарь, целитель; знахарка, целительница; человек, обладающий способностью колдовать’ ( А ехатʼ нада к варожцу, старичку. Красная Река Старомайн.; Варажэя – ана па-разнаму: варажытʼ можна – калдаватʼ, и варажытʼ можна – лечитʼ. Барановка Николаев.); спецификой использования этих лексем в Ульяновской области является преимущественное отношение к целительству при помощи применения особых знаний, ворожбы.

Зафиксировано несколько наименований людей, обладающих знаниями и сверхъестественными способностями в лечении людей, с акцентом на тот или иной мотивационный признак:

– лека_́ рка ‘целительница, знахарка, применяющая знания для лечения людей’ ( Цэлителʼницу лекаркай зовут. Красная Река Старомайн.);

– тра_́ вник, тра_́ вница ‘народный целитель, практикующий лечение травами’ ( Они её [дочь] и к травникам возили. Красная Река Старомайн.);

– чернокни_́ жница ‘целительница, знахарка, лечащая ворожбой’ ( Цэлитилʼницу лекаркай зовут, кто и чэрнокнижницэй зовёт. Красная Река Старомайн.)

– бабка, баушка ‘опытная целительница, знахарка’: Ну, тётя Зина – ана хароша баушка. Ана толʼка людям дабра делала. Ана варажыла. Каво – сглазу, каво — карову. Вот эдак-та. Большое Шуватово Инзен. (ТКУП 1: 285); У каво там спинка забалела или чао, пайдут там к бапке какой-нибутʼ – к лекарке. Княжуха Сур. (там же: 285) – номинация с акцентом на возраст и опытность, наиболее частотная лексема для обозначения целителей.

Глаголы с семантикой применения сакральных знаний и сверхъестественных способностей Значительную часть тематической группы «Мифологическая и магическая лексика» состав- ляют глаголы, значения которых можно обобщить следующим образом: ‘обладать сакральными знаниями и сверхъестественными способностями и использовать их для оказания помощи или нанесения вреда окружающим’. Максимально обобщенным значением обладают глаголы:

• -    уметь ‘обладать даром’: Была тёт’ Дуня, ана дажэ в бане, ана лечила чо-та вот бесплодие, умела вот. Барановка Николаев., диалектное значение (СРНГ 47: 184);

• -    знать ‘обладать магическим даром’ Кал-дун’йя была. Значьт, ана знат чаво-та. Палато-во Инзен. (ТКУП 1: 568), диалектное значение (СРНГ 11: 311).

Ряд глаголов передаёт использование сакральных знаний и умений во вред окружающим:

• -    делать, сделать, наделать ‘наводить (наводить) порчу, портить’: Там двор. Там пришли што-та наделали: у нас ес’т’, кому делат’, и знаем кто. Крестово-Городище Чердаклин.; Она умет з’делат’. На смерт ’ з’делана. Большая Кандала Старомайн., слово используется в диалектном значении, в СРНГ не зафиксировано;

• -    портить, испортить ‘наводить (навести) порчу на кого-л’: Могут испортит’, порчу навес’ти. Большая Кандала Старомайн. Эта в Васил’йефки-та была: и портила, и личила - фсё делыла. Пятино Карсун. (ТКУП 1: 285), диалектное значение, широко распространено в русских говорах (СРНГ 30: 93);

• -    съедать ‘наводить порчу’: Как тол’ка карова телилас’ где-та ва дваре, Полкан-Натал’ка шла и забирала што-та са двара, то ес’т’ камен’ паднимет, щепку паднимет, и абязатил’на ана сйедала этава или телёнка, или ягнёнка, или парасёнка, здыхал этат парасёнак. У нас гавари-ли, что ана сйедала, пра калдун’йю, эта как порчу навела. Барановка Николаев., лексема используется в диалектном значении, которое хорошо известно южнорусским говорам (СРНГ 43: 107).

Другая группа глаголов передает использование сакральных знаний и умений для оказания помощи окружающим:

• -    ворожИть, поворож11ть - в Симбирском Поволжье имеет основное значение – ‘лечить при помощи особых знаний, магических приёмов’: Баба Зина личила. Варажыла. Ана очин’ памагала. К ней приижжали дажы с Дал’нива Вастока. Большое Шуватово Инзен. (ТКУП 1: 287);

• -    править ( поправить, поправлять ) ‘воздействовать на человека руками в лечебных целях’: Бывает, жэнщина неражала - прихадили к бабе Марусе в баню или к себе звали. Ана их па-правит, паправит и радит. Жэлутки паправляли, спину точна таг жэ. Барановка Николаев.; в данном диалектном значении лексемы фиксиру-

• ются в южнорусских, севернорусских говорах, в Поволжье, на Урале и в Сибири (СРНГ 31: 57);

• –    лексемы заговаривать ‘лечить при помощи словесного воздействия (молитвами и заговорами)’ и наговаривать (воду, масло, чай) ‘придавать целебную силу путём словесного воздействия (молитвами и заговорами)’ являются общеупотребительными, приводятся в (БАС 4: 352; 7: 106);

• –    лексемы отмыва_́ ть ‘снимать сглаз при помощи молитвы, наговорённой на воду’ ( Тут и сами старухи атмывали такоя, малитвай. Зде-лают вадичку, за ушами намажут, лоп намажут, папит’ дадут. Любой вадичкай, вот ма-литву прачитают и эта. Коржевка Инзен.) и отлива_́ ть ‘снимать сглаз при помощи молитвы, наговорённой на воду’ ( Ана балезни личила. Вот три раза пайдёш: утрам три дня па два раза, утрам - вечирам, утрам - вечирам. Это ана, как гаварицца, называцца «отливания». Балезн’ ат-ливают как бутта, вот эта и правда. Чирис три дня бол’ эта праходит. Большое Шуватово Ин-зен. (ТКУП 1: 289–290)) используются в диалектном значении, в СРНГ не зафиксированы.

Большая часть глаголов, обозначающих применение сакральных знаний и сверхъестественных способностей, представляют собой ограниченные определенными контекстами значения общеупотребительных лексем. «Значительная их часть является семантическими дериватами, пришедшими из иных тематических сфер, т. е. это слова, большей частью общерусские, употребляемые в мифологических значениях в определенных коммуникативных ситуациях – при описании магических практик» [Русинова 2022: 275].

Глаголы со значением магического превращения

Авторы словаря «Традиционная культура Ульяновского Присурья» приводят следующие номинации «оборачивания», то есть превращения колдунов в животных и предметы в Ульяновском Присурье: сделаться, становиться, обернуться, (оборачиваться, обращаться, обратиться), перевёртываться, кувыркаться (перекувыркиваться), перекатиться, перепрыгнуть (перепрыгивать), прыгать и переворачиваться, наряжаться. (ТКУП 2: 191). По нашим данным, наиболее типичными лексемами для реализации значения ‘превратиться, принять иное обличие’ в Симбирском Поволжье являются глаголы делаться (и производные, например, сделаться), нарядиться (наряжаться), кувыркаться и другие глаголы с исходной семантикой переворачивания, как правило, имеющие в своем составе приставку пере-: перевернуться (переворачи- ваться), перекатиться, перекувырнуться. Мотив переворачивания символизирует обряд перехода из одного состояния в другое, из одного мира («этого света») в другой (потусторонний), что перекликается с действиями по переворачиванию предметов, одежды для того, чтобы запутать представителей потустороннего мира (лешего, «ходячего покойника», беса). Как правило, объект превращения используется в форме творительного падежа: наряжаться кошкой, перекатиться свиньей.

Е. В. Сафронов и И. А. Морозов обращают внимание на использование глагола наряжаться для обозначения процесса превращения: «В При-сурье оборачивание и обрядовое ряженье обозначались одним и тем же термином «наряжаться»: «Колдуны наряжаются лошадью», то есть ‘оборачиваются лошадью’» (ТКУП 1: 121). Как отмечают авторы, рассказы об оборотнях часто пересекаются с описанием реальных случаев ряженья. В то же время ряженые на святочных гуляньях (их называли святка_́ ми, свято_́ шниками , русалками ) часто наряжались цыганом и цыганкой, татарином и татаркой, мордовкой либо надевали на себя вывернутые наружу шубы, шапки, тулупы, рваную одежду, «оборачиваясь» «пужа_́ лой» (чучелом), «чертом», «стариком», «лошадью», «медведем», страшным «бука_́ ном» (ТКУП 2: 105). Авторы словаря «Традиционная культура Ульяновского Присурья» пишут: «Маркером средневолжской и, шире – поволжской традиции, можно считать оборачивание в кошку или свинью, зафиксированное в наших записях» (ТКУП 1: 121). Зафиксированы следующие глаголы со значением магического превращения:

– наряди_́ ться, наряжа_́ ться (кем-л.) : Эт кал-дуны. Адна нарижаласʼ свинʼйёй, што ли? Свинʼйёй нарижаласʼ. Ночйю нарижалисʼ ани. Када, им, наверна, требувацца. Вот жэншина адна кошкай нарижаласʼ, тут вот, где мы жы-ли. Кадышево Карсун. (там же: 575);

– де_́ латься, сде_́ латься (кем-л.) : Ну вот у ней матʼ-та была колдунʼйя. Вот сделыицца тилён-кам или ищё чиво, или свинʼйёй сделыицца. Сухой Карсун Карсун. (ТКУП 2: 191);

– кувы_́ ркаться : Ани какой-та загавор гава-рят и – кувы_́ ркуюцца. Да, и привращаюцца вот в эту в свинʼйю или ва што-та. Такии вот вещи. Потьма Карсун. (ТКУП 2: 196);

– перекувыркну_́ ться (кем-л.) : Вот двянац-цатʼ рас чириз нажы пирикувыркну_́ цца чем ты – на чаво въражыш. <…> Делыцца он и ходит ноч-та, и ходит. Тияпино Инзен. (ТКУП 2: 196);

– перевора_́ чиваться : Пириварачиваюца чириз двинадцатʼ, грит, нажэй. Да, лезвиим так вверх, наверна. Потьма Карсун. (ТКУП 2: 196);

– перекати_́ ться (кем-л.) : Как-та ана умела чириз двинаццатʼ нажэй – пирикувыркнёца, пи-рикáтица свинʼйёй. Калдывала чорнай магией. Белый Ключ Сур. (ТКУП 2: 195).

Как и предыдущая группа слов, глаголы магического превращения представляют собой обусловленные определенной коммуникативной ситуацией диалектные значения общеупотребительных лексем.

Наименования результатов магического воздействия и состояний, излечиваемых таким воздействием

В числе результатов вредоносного магического воздействия, а также состояний (заболеваний), излечиваемых при помощи такого воздействия, нашедших отражение в лексических единицах, можно назвать общее недомогание, тяжелое состояние, названия конкретных болезней, причиненных колдунами, а также названия болезней, возникших как естественным путем, так и в результате колдовства:

– испу_́ г ‘болезнь от сильного страха, испуга’: От испуга, испугаца – тожэ лечыли, да, заговаривали. Большая Кандала Старомайн., лексема есть в (СРНГ 12: 249) с пометами Енис., Смол.;

– крик ‘громкий, беспрерывный, болезненный плач ребёнка’: И крик лечыла, тожэ выходила на_́ зарю, лечыла. Ходили к ней вот, к матери. Старая Майна Старомайн., лексема употребительна в Поволжье (СРНГ 15: 254);

– дурно_́ та ‘плохое самочувствие’, позево_́ та ‘зевота’: Пъзевота бывает ат зглаза, и дурнота, и пъзевота. Крестово-Городище Чердаклин.;

– при_́ тка ‘по суеверным представлениям – внезапная болезнь, которая могла быть вызвана колдовством, сглазом’: Если напугасса как-та чово-та, потом мот где упала ты, чово вот там с тобой ззелаласʼ чово-та, эта вот вылечывают тожэ есʼ эта, притки называлисʼ, каке-та притки. Вот она сохнет, не ест ничово, чо такое. Красная Река Старомайн., интердиалектная лексема;

– кила_́ ‘опухоль, грыжа’ У нево между нок килы появилисʼ. Я гыт толʼка где не был, по врачам хвалыстал да хвалыстал, фсё, я уш, гыт, болʼшэ перестал ходитʼ, ноги не идут. Телятни-ково Николаев., интердиалектная лексема с варьированием семантики, как правило, обозначающая болезнь, вызванную колдовством;

– ро_́ жа ‘болезнь кожи’: Рожа? Рожа эт на ноге, тожэ заговаривала. Большая Кандала Ста-ромайн.

К этой группе существительных примыкают слова других частей речи, обозначающие результат магического воздействия:

• - сделалось (безл.) : ‘о плохом самочувствии, возникшем в результате сглаза, наведения порчи’: А вот к старухе-тъ повели, она сказала: «С тобой з’делалас’». Красная Река Старомайн.;

  – ора_́ тый ‘испорченный в результате магического воздействия’: А сосетка бапка наша, она тожэ кое-чо умела. Пришла я, гъворю так и так, она гъворит: «Хватит оратых таскат’ короф-та, иди сйезди в Милзавот, зайди ф сарай, где корова». Она гъворит: «По трём местам ты тол’ка воз’ми соринки, навос, и ска-жы: я забираю своё, забираю своё, и принеси домой сюда - ты меня позовёш». Телятниково Николаев., локальная лексема.

Большая часть наименований результатов магического воздействия в диалектной среде являются широко известными лексемами с присущей диалектным лексемам варьированием в семантическом наполнении ( кила, притка, дурнота ). Лексемы крик , испуг в указанных значениях являются диалектными, но скорее всего распространены шире, чем это обозначено в диалектных словарях. Лексема оратый является локальной.

Наименования каналов магического воздействия

В данной группе лексем зафиксированы следующие:

– отно_́ с ‘вещь, предназначенная для того, чтобы отвести от её хозяина болезнь или порчу’: А на перекрёстке лежыт варешка, не наша, она пъдняла, два месяца потом чир’йями мучылас. Этъ называлса относ: нагъворят-нагъворят там чэво-та как-тъ вот, умели фсё, на перекрё-стак, нада обязатил’на на перекрёстак. Большая Кандала Старомайн., диалектная лексема, фиксируется в разных говорах, в СРНГ с пометами Сарат., Смол., Пск (СРНГ 24: 250);

– подкла_́ д ‘вещь, предмет, подброшенный человеку для магического воздействия на него’: Для порчи бывает патклад делают, не нада ево трогат’: ямку выкапал и в землю, пус’т’ в земле. Барановка Николаев., диалектная лексема, в СРНГ приводится с пометой Смол. (СРНГ 28: 31).

Обе лексемы ( относ, подклад ) мотивированы соответствующими глаголами, их внутренняя форма прозрачна, скорее всего, лексемы встречаются шире, чем это представлено в словарях.

Выводы

Итак, мифологическая и магическая лексика частично уходит из языка, сохраняясь лишь в традиционных произведениях фольклора, в бранном или переносном употреблении. В Симбирском Поволжье зафиксированы локальные и региональные традиции функционирования и этнокультурного наполнения наименований ми- фологических персонажей. В различных подгруппах отмечены лексемы регионального распространения (бабай, татарин, буканка) и локального характера (бабоськи, чиганашки, самошка, оратый). Диалектная лексема домове-душка является региональным маркером для домового, а использование форм с суффиксами -ушк-/-юшк- (дедушко-домовеюшко) объединяет Среднее Поволжье с более обширным северовосточным ареалом. В селах Николаевского района с выраженным мордовским субстратом отмечена лексема баня-ведун с субстратной структурой. В Симбирском Поволжье используются диалектные наименования русалок, отражающие их бесовскую природу: чиганашка, шиши-га. Функция «ходячих» покойников в изучаемом регионе реализована в демоническом персонаже с наименованием летун. Также отмечены региональные наименования существ демонического характера с корнем шут- (шутовка ‘русалка, ведьма’, шутушка ‘домовой’). В группе наименований людей со сверхъестественными способностями выделяются названия тех, кто использует свои знания во вред окружающим, – имена с суффиксом -ун/-ун('а) (колдун, колдунья, ведун, ведунья, волхун, волхунья, глазунья) - и названия людей, чаще применяющих свои знания для лечения (ворожец, ворожея, баушка, бабка, травница, лекарка). Зафиксирована локальная лексема витница, которая, вероятно, появилась под влиянием мордовского (эрзя) языка.

Список сокращений районов Ульяновской области

Инзен. – Инзенский район

Карсун. – Карсунский район

Мелекес. – Мелекесский район Николаев. – Николаевский район Старомайн. – Старомайнский район Сур. – Сурский район

Чердаклин. – Чердаклинский район