Мифопоэтическая модель смерти в поэме С. А. Есенина «Черный человек»

«Черный человек» С. А. Есенина представляет особый интерес для исследователей, которые пытаются осмыслить, кем или чем в действительности является центральный образ поэмы — Черный человек, и какова его функция в структуре мифопоэтической модели смерти, выстроенной автором.

Как заметил Н. Асеев, С. А. Есенин написал это произведение в преддверии своей гибели [Асеев: 159]. Это утверждение во многом объясняет причину всплеска такого интереса исследователей к проблеме «Черного человека» в творчестве поэта, ведь окончательную правку поэмы, создававшейся на протяжении двух лет, Есенин сделал в ночь с 13 на 14 ноября 1925 г. за полтора месяца до своей гибели. Несмотря на сверхъестественные совпадения, многие ученые [Воронова, 1997], [Дударева], [Лейдерман], [Чижонкова] тем не менее не склонны интерпретировать образ Черного человека как некое пророчество смерти поэта, хотя бы на том основании, что начальная версия произведения была создана им еще в 1923 г. во время его пребывания в Америке, а также в свете буквального прочтения заключительной строфы поэмы: «Я один… / И — разбитое зеркало» [Есенин, 1998: 194].

При всех различиях во взглядах, исследователей творчества С. А. Есенина объединяет одно: поэма «Черный человек», по их мнению, пронизана трагическим мироощущением, своего рода “sensus mortis” ( лат. чувство смерти). Так, Л. В. Чижон-кова, анализируя речевые слои в поэме, утверждает, что Черный человек — это судья-обличитель [Чижонкова: 72], а А. Ю. Писаренко, изучая мотивно-образные константы и художественную генеалогию (мистический аспект) в тексте, приходит к выводу о том, что Черный человек — представитель темной силы [Писаренко: 64]. Как отражение личности поэта, его зеркального двойника рассматривает Черного человека В. Г. Руделев [Ру-делев: 66]. Интересный взгляд на толкование образа Черного человека представляет М. А. Дударева: «…в поэме один герой — у которого очень болит голова, поэтому ум его, своего рода нафс (на эзотерическом языке суфизма так обозначаются страсти, неуспокоенный ум), превращается в некое существо, терзающее лирического героя» [Дударева: 57]. В несколько ином ключе интерпретирует образ Черного человека О. Е. Воронова:

по мнению исследователя, в поэме раскрываются самые потаенные глубины сознания автора и выражена его личная трагедия в контексте своего времени [Воронова, 1997: 343]. Трагизм произведения отмечает и Н. Л. Лейдерман, утверждая, что «у Есенина этот образ изначально окрашен в инфернальные тона» [Лейдер-ман: 71], а сама поэма представляет собой «травестийную версию отпевания» [Ло Худе: 333]. Еще дальше эту мысль развивает Н. Ф. Неделько, который считает, что поэма С. А. Есенина — результат умопомешательства поэта [Неделько: 134, 136–137].

Фокусировка исследователей на психологических аспектах «Черного человека» оставляет без внимания фантастическую и фольклорную природу поэмы, в рамках которой текст произведения можно рассматривать как воплощение темных предчувствий поэта и развернутую мифопоэтическую модель смерти, а образ Черного человека — как ее ключевой персонаж и предвестник гибели. Основаниями для такого рассмотрения могут служить некоторые любопытные факты из жизни автора поэмы.

Во-первых, сам С. А. Есенин говорил, что вся его биография отражена в стихах, где выражены его личные переживания, мысли и жизненный опыт. В частности, описав некоторые эпизоды детства, в автобиографии 1925 г. он заметил:

«Что касается остальных автобиографических сведений, они в моих стихах» [Есенин, 2005: 20].

Известно также, что С. А. Есенин был религиозным человеком: поэт с детства воспитывался по церковным законам, посещал церковь вместе со своей бабушкой, учился в церковноприходской школе в селе Константиново, затем продолжил обучение в Спас-Клепиковской учительской школе. Помимо этого, религиозная тематика нашла отражение и в творчестве поэта: это софийно-пантеистические мотивы, традиции соборности и эпического православия, опыт необиблейского мифотворчества (см.: [Федосеева: 103], [Воронова, 2002: 17]).

Во-вторых, предчувствие некой надвигающейся беды терзало поэта еще задолго до смерти. Так, по свидетельству В. Т. Кириллова, еще в 1924 г. Есенин говорил:

«Чувство смерти преследует меня» [Летопись жизни и творчества: 282].

Среди прочего Н. Тихонов вспоминал, как в том же году С. А. Есенин рассказывал ему о своих дурных снах:

«Бедный странник знал не только скитанья и песни, серые птицы не давали ему спать и не только спать, они волочили свои крылья по его стихам, путали его мысли и мешали жить» [Летопись жизни и творчества: 400].

В этом контексте Есенин предстает как «поэт мифологического <…> чутья» [Галиева: 144] и демонстрирует глубокое осознание архаической действительности через обращение к мифологемам и фольклору [Астащенко: 245]. Отсюда проистекает его непоколебимая вера в суеверия, знаки, предзнаменования и обряды, которые при правильном прочтении позволяют расшифровать «значную эпопею [его] Вселенной» [Галиева: 145].

В свете вышесказанного совсем неудивительно, что особое значение в поэме приобретает пейзаж, при описании которого поэт использует заложенную еще в фольклоре и перешедшую в литературу традицию знамения перед трагическими событиями (см. об этом: [Муравьева: 505]) — в данном случае речь идет о появлении Черного человека: «То ли ветер свистит / Над пустым и безлюдным полем, / То ль, как рощу в сентябрь, / Осыпает мозги алкоголь» [Есенин, 1998: 188].

В пейзаже-предзнаменовании Есенина наибольшее внимание притягивают несколько составляющих его суть композиционных приемов: это внедрение в текст хтонических символов, в роли которых выступают птица и лошадь; нисходящая (обратная) и восходящая градация, используемая автором при описании Черного человека, его речевой и поведенческой манеры; прием кольцевого и лексического повтора, касающийся первой строфы поэмы из семи строк, природной символики, глаз, — все это позволяет рассматривать есенинский пейзаж в качестве говорящего универсума.

Мрачное мироощущение в поэме подчеркивается наличием большого количества маркеров танатологической символики: «Голова моя машет ушами / Как крыльями птица…» [Есенин, 1998: 188]; «…Снег до дьявола чист…» [Есенин, 1998: 189]; «Тих покой перекрестка. <…> Вся равнина покрыта / Сыпучей и мягкой известкой, / И деревья, как всадники, / Съехались в нашем саду. // <…> Деревянные всадники / Сеют копытливый стук» [Есенин, 1998: 191]; «Я один… / И — разбитое зеркало» [Есенин, 1998: 194] и др. Из вышеприведенных примеров становится очевидно, что «топика смерти в поэтике С. Есенина заключена не только и не столько просто в определенных лексемах типа "труп", "гроб", "кладбище" и т. д., сколько в этно-поэтических константах, фольклорных формулах, связанных с поисками "иного царства" или его моделями…» [Дударева: 56]. Именно эти этнопоэтические константы формируют в поэме устойчивую мифопоэтическую модель смерти, основанную на архаических представлениях о переходе между мирами.

В этом отношении особенно привлекают внимание используемые автором метафоры, содержащие упоминания таких хтонических символов, как птица и лошадь. Как отмечает И. За-хариева, «представление о жизненной судьбе <…> объединяется скифским образом коня, символизирующим вечное кочевье» [Захариева: 60]. На основе самостоятельно собранного материала А. А. Лазарева пришла к выводу, что в народных поверьях актуализируется понимание лошади/коня как «некого демонического существа (его персонификации или атрибута)» [Лазарева: 159]. Действительно, в славянской традиции конь — «одно из наиболее мифологизированных священных животных. <…> …атрибут высших языческих богов (и христианских святых) и одновременно хтоническое существо , связанное с культом плодородия и смертью, загробным миром, проводник на "тот свет"». Он «наделялся способностью предвещать судьбу, прежде всего — смерть: ср. смерть Олега Вещего от коня и распространенный фольклорный мотив — конь предвещает смерть в бою своему хозяину»¹.

В тексте поэмы С. А. Есенин обращается к символу лошади не напрямую, а ассоциативно («…И деревья, как всадники, / Съехались в нашем саду»; «…Деревянные всадники / Сеют копытливый стук») [Есенин, 1998: 191], создавая таким образом гнетущую и зловещую атмосферу приближения чего-то страшного.

Птица — еще один часто встречающийся в творчестве С. А. Есенина символ загробного мира. В статье «Символика природных образов у М. А. Шолохова и С. А. Есенина (на материале романа-эпопеи "Тихий Дон" и повести "Яр")» Н. М. Муравьева отмечает частое обращение Есенина к птицам, которые становятся своеобразной символической проекцией на судьбу героев и отражением их духовного состояния [Муравьева: 505]. Н. А. Агапова также пришла к выводу о том, что в фольклоре птица часто воспринимается как символ приближающейся смерти. Такое толкование связано с тем, что все образы птиц «объединены общей культурной семантикой, опирающейся на веру в то, что души умерших вселяются в маленьких диких птиц» [Агапова: 12]. Действительно, в связи с этим сложно не согласиться с утверждением Э. В. Пугачевой о том, что «архетип Птицы многолик, в большинстве случаев разгадка употребления того или иного вида восходит к мифологическим преданиям давно минувших веков. Хотя, порой, авторская интерпретация предлагает собственное прочтение конкретного образа» [Пугачева: 140].

В поэме «Черный человек» Есенин обращается к символу птицы дважды, причем один раз в метафорическом смысле при описании головы, а второй — в буквальном: «Где-то плачет / Ночная зловещая птица…» [Есенин, 1998: 191]. Ни в первом, ни во втором случае С. А. Есенин не упоминает, о какой именно птице идет речь. С одной стороны, это могут быть такие издающие по ночам звуки птицы, как соловей, козодой, серая неясыть, коростель и некоторые виды сов. С другой — Есенин мог также обращаться к образу птицы Гамаюн, который хоть и не является центральным в творчестве поэта, но все же встречается в его произведениях (см.: [Жилина: 222]). В частности, в контексте русской мифологии и народных представлений о судьбе и предопределении Гамаюн как вещая птица, предвещающая будущее, соотносится с темой рока и неизбежности, которая пронизывает поэму «Черный человек». Во всяком случае, не вызывает сомнений, что имеется в виду птица как предвестник беды, что подчеркивается выбранным автором эпитетом «зловещая».

Безусловно, самым загадочным, ярким и танатологическим образом в поэме является Черный человек. Этого героя можно соотнести с целым рядом литературных и фольклорных образов: романтическим двойником, Тенью (фантомом), Дьяволом и Чертом. Появление визитера сопровождает особо гнетущая атмосфера: все происходит в ночное время суток, при луне. Поэт также упоминает заряженные негативной символикой пространственные топосы: это и перекресток, и поле, и лес, на что указывает наличие большого количества деревьев, напоминающих всадников. Мрачная атмосфера среди прочего акцентируется цветовой гаммой произведения. Сам посетитель описан как человек, облаченный исключительно в черное — черные цилиндр и сюртук. Примечательно, что эпитет «черный» в отношении непрошеного гостя используется в тексте поэмы 13 раз и звучит как роковая формула предопределенности, неотвратимости надвигающегося рока: число 13 часто ассоциируется с негативными суевериями, такими как дьявол, чертова дюжина и предзнаменование несчастья.

Наряду с черным цветом в поэме присутствуют и оттенки синего. В первую очередь они связаны с описанием глаз самого поэта. В первой части поэмы — это глаза, «покрытые голубой блевотой» [Есенин, 1998: 191], во второй — ясные голубые глаза ребенка: «…В одном селе, / Может, в Калуге, / А может, в Рязани, / Жил мальчик / В простой крестьянской семье, / Желтоволосый, / С голубыми глазами…» [Есенин, 1998: 193]. Описания глаз построены поэтом по принципу бинарной оппозиции: смерть — жизнь, настоящее — прошлое. Так, если во втором примере отсутствует негативная коннотация, то в первом — описание глаз вызывает стойкую ассоциацию со смертью: из-за типичных изменений глаза (потускнение, веретеновидные зрачки) на фоне потери воды, ишемии и умирания тканей возникает эффект подернутых туманом, покрытых пленкой глаз покойника.

Мутные глаза представляются важной характеристикой центрального образа поэмы — Черного человека. В этой связи особый интерес вызывает метафора «водолазова служба», с помощью которой поэт дает описание гостя: «Ты ведь не на службе / Живешь водолазовой» [Есенин, 1998: 190]. С одной стороны,

Мифопоэтическая модель смерти в поэме С. А. Есенина… 205 как отмечает Е. А. Самоделова, здесь прослеживается возвеличивание автором Черного человека над монахом, как в старых преданиях [Самоделова: 61]. Подобным образом и Н. Л. Лей-дерман, особенно в свете строчек «Черный человек / Водит пальцем по мерзкой книге» [Есенин, 1998: 188], утверждает, что Черный человек «имитирует псаломщика, отпевающего мертвеца», а «назначение этого ритуала — своего рода мистическая "адвокатура"», и потому «сочувственное отпевание превращается в нечто противоположное — в обвинительное слово» [Лейдерман: 71]. Таким образом, данный взгляд на Черного человека постепенно смещает фокус с религиозного плана в политический.

Тем не менее можно интерпретировать как поэму, так и образ Черного человека в другом ключе. Для этого следует в первую очередь обратиться к поведенческим особенностям Черного человека, движения которого соответствуют принципу восходящей градации. Так, Черный человек норовит приблизиться к поэту — лирическому герою: он садится то на кровать, то в кресло, наклоняясь к поэту все ближе и смотря на него в упор, будто пытаясь проникнуть в его душу и завладеть ею.

Особую значимость приобретает и речевая манера Черного человека. О стиле речи визитера в поэме говорится трижды, и каждый раз искаженно: сначала автор замечает, что Черный человек гнусавит, затем — бормочет и, наконец, хрипит. Здесь очевидна нисходящая градация: если гнусавость предполагает речь в полный голос, а бормотание — снижение голосового тона (своего рода дисфония), характеризующееся разнообразием низких и повторяющихся звуков и слов, то хрипение — это уже нижний регистр голоса, шепот. Манера Черного человека говорить, используя русскую некнижную (вульгарную) речь [Успенский: 26], свидетельствует о его принадлежности к нечистой силе. Следовательно, в поэме обыгрывается не столько сцена отпевания или судебного заседания, сколько ритуал, целью которого становится погружение в душу поэта и своеобразное слияние с ней, завладение ею.

С учетом вышесказанного метафора «водолазова служба», как и характеристика глаз поэта («покрытые голубой блевотой»), прочитывается по-новому. «Водолазова служба» отсылает к погружению в душу поэта и слиянию с ним, вследствие чего и возникает эффект плохой видимости, помрачения и тревоги как истинного значения «блевоты» глаз.

Не случайны однотипные конструкции и финальные строки поэмы: «Ах, ты, ночь! / Что ты, ночь, наковеркала! / Я в цилиндре стою. / Никого со мной нет. / Я один… / И — разбитое зеркало…» [Есенин, 1998: 194]. Упомянутое автором зеркало обретает здесь особую символичность. В славянской традиции оно рассматривается как мистический предмет2. Отсюда его частое использование для проведения различных обрядов, в частности гаданий и предсказаний судьбы. При этом зеркало служит своего рода порталом между мирами. Так, при смерти человека зеркальные поверхности часто закрывают тканью, чтобы предотвратить попадание человека в зазеркалье или воспрепятствовать проникновению злых духов в дом.

В этом контексте разбитое зеркало в поэме может символизировать попытку изгнания злого духа, воссоединившегося с героем. Такую же символичность имеет и фольклорная формула «синеющее утро»: «…Месяц умер, / Синеет в окошко рассвет» [Есенин, 1998: 194]. Она связана со старыми народными верованиями, в которых существует представление о том, что злые духи наиболее активны в темное время суток, а с рассветом, который служит границей между светом и тьмой и символизирует победу света и начало нового дня, они ослабевают и уходят [Валенцова: 116], [Гуляева: 137].

Таким образом, поэма «Черный человек» С. А. Есенина благодаря большому количеству маркеров танатологической символики пронизана ощущением приближающейся смерти. Центральный образ поэмы, Черный человек, может рассматриваться как вестник нечистой силы, что подчеркивается его внешними, поведенческими и речевыми характеристиками. Целью визита непрошеного гостя становится погружение в душу поэта и завладение ею в результате проведенного ри туала. Разбито е зеркало в финальных строках поэмы выступает,

Мифопоэтическая модель смерти в поэме С. А. Есенина… 207 с одной стороны, как стремление поэта предотвратить несчастье, а с другой — как показатель неотвратимости нависшего над ним рока. Как и в фольклоре, разбитое зеркало в поэме Есенина воспринимается как зловещий знак: согласно поверьям, оно пророчит беду, болезнь или смерть. В этом смысле поэма «Черный человек» выстраивается как мифопоэтическое осмысление смерти, опирающееся на фольклорные и архаические представления.