Мифотворчество в лирике Г. Раднаевой

Творчество бурятской поэтессы Галины Раднаевой представляет собой яркое и самобытное явление, в котором на новом уровне претворились национальные художественные традиции. Исследователи уже отмечали роль мифосознания как организующего начала ее художественного мира: «Мифоцентрические мотивы в поэзии Г. Раднаевой, дополняясь метафорическим видением ми ра, составляют одну из ведущих тем», — отмечает Л. С. Дампилова [1, с. 36]. На наш взгляд, применительно к поэзии Г. Раднаевой можно говорить о том, что логика мифосознания определяет творческую интенцию автора в такой степени, что мифотворчество становится организующим принципом ее поэзии, ее стилеобразующим фактором.

Следует отметить в произведениях Г. Раднаевой четкую выраженность лирического «я», более того, особая философичность взгляда возникает как следствие рефлексии лирической героини. Свойственное восточной поэзии неразличение субъектно-объектных отношений, слитность с окружающим природным миром у Г. Раднаевой получает особое преломление, в котором можно усмотреть не просто мифологический мотив превращения, а, скорее, мотив тождества человека и природы: «Һая задарһан ногоон набшаһанби, — / Һудаhаарни газарай шүүhэн урдана. / Һэбшээн соогуур ёохорлоһон наб-шаhанби, — / Хатарни ургалагдаагүй хүгжэм наадана» (Недавно распустившийся зеленый лист я, — / По жилам текут соки земли. / Под ветром танцующий ёохор листок я, — / Мой танец необузданной музыкой играет» [2, с. 4]. В выраженности лирического «я» проявляется осознанность рефлексирующего сознания, что первоначально воспринимается непривычным на фоне предшествующей традиции бурятской философской поэзии, где созерцательность обусловливает концентрацию лирического чувства. Отношение к традициям, опора на них и переосмысление их — важный вопрос, позволяющий проследить направление авторских поисков.

Обращение к традициям у Г. Раднаевой всегда происходит как их творческое переосмысление в новых условиях, проявляется по отношению к образам национальной культуры, ее мифологемам и архетипам. Так, предчувствие смерти у старика-охотника осознается как зов Хангая — хозяина и духа тайги. Компонент веры, обязательный для мифосознания, включен в более широкий контекст авторского осознания жизни. Философская мысль об энергетической единосущности различных явлений во Вселенной оформлена как предположение, что выражено в синтаксической структуре: « Булгаша ябаhан / зүнтэг нохойн / улижа хонолгон — /унтажа ядаhан / үбгэн абын / бодол ха. / Нарынь буляалдаhан / нойргүй һүниин / таhархай сууряан / наhаарнь агнуулhан / Баян Хангайн дуудаан ха » (Некогда охотившейся на соболей, / одряхлевшей собаки / ночной вой — / скорее всего, это мысли старика, страдающего от бессонницы. / Солнце у него отбирающее, бессонной ночи прерывистое эхо — скорее всего, это зов могущественного Хангая, / позволявшего ему охотиться всю жизнь) [3, с. 69]. В данном случае ассоциативный ряд развивается по логике метонимии, отождествляются и «меняются местами» в причинно-следственной связи явления, совпадающие по времени: вой собаки и мысли старика. Далее же звуковые образы разворачиваются в символический образ смерти как зова вечности.

Традиционные образы национальной культуры в лирике Г. Раднаевой приобретают философско-символическое звучание. Так, в стихотворении «Сэдьхэлэйм ой соо» (В лесах моей души) лес и все образы, связанные с ним, — это символы, помогающие раскрыть сложность и противоречивость протекающих в глубине человеческой души творческих процессов. С одной стороны, создается лесной пейзаж, в котором предметно описан целый ряд животных — обитателей леса. Ассоциативным звеном, соединяющим предметный ряд с идеальными процессами в глубине человеческой души, становится образ снега как чистого листа бумаги, ведущий к развертыванию метафоры творчества как охоты. « Сэдьхэлэйм гүнhөө энэ һүни дуулдажа / Бо-долни аба хайдагта гарахаар түхеэршэнэ. / Саһандал тульба саар һаяа ур-даа ябталжа, / Бэеэ зэһэһэн миниишье агнуури эхилшэнэ » (Из глубины души этой ночью послышались, / мысли мои на облаву собрались. / Словно снег передо мной бумага расстилается, / Я уже готова к охоте и начинаю ее) [3, с. 149]. Затем разворачивается уже ряд, где все образы леса получают метафорическое звучание. Эта же тема разворачивается в другом стихотворении « Ангай мүрөөр / Баян Хангайн / Yгэ агнажа гараhандам… » (По звериным тропам могущественного Хангая / Вышла охотиться на слова я…».

Мифотворчество поэтессы Г. Раднаевой проявляется в создании нового контекста привычных образов через четко обозначенную призму субъек- тивного восприятия. Таково восприятие природы, когда автор сверкающую нетающую льдину на скале видит как слезинку Гэсэра, оплакивающего своих богатырей: «Гушан гурбан баатарнуудаа шаналжа, / Гэсэрэй унагааhан хатаагүй нулимса аал?» (Тридцать трех богатырей своих оплакивающего / Не Гэсэра ли невысыхающая слеза?) [3, с. 157]. Выстраивая этот образ, автор опирается на предание, в котором говорится о том, что Гэсэр и тридцать три богатыря превратились в горные вершины Восточных Саян, но далее разворачивается уже авторский образ как предположение о том, что в ландшафте гор застывают и жизни обычных людей, претворяясь в вечность. «Мүнхэрөөд баhал hаншаг дээрэнь / манай наhан унадаггүй аабза, яларна» (Может быть, застыв (снегом) на висках (скалы) / наша жизнь тоже так засверкает?) [3, с. 157].

Другой образ из «Гэсэриады» — образ хозяина Срединного неба, хана Хурмасты, оживает в воображении поэтессы по закону мифотворчества в стихотворении, где создается развернутый ряд образов: месяц в ночном небе — меч Хурмасты, звезды — костры, разведенные его войском, утренняя звезда — супруга Хурмасты, а кроваво-красный рассвет — поле брани небожителей [3, с.193]. Культ Вечного Синего неба, исторически присущий монгольским народам, выражен у Г. Раднаевой как обращение к Хурмасте: « Холын мүшэдые тодоруулдагтань, / Хурмаста тэнгэриин үнгэдэ һүгэдөөб » (Далекие звезды проявляющему ярко / перед цветом неба Хурма-сты преклоняюсь) [3, с. 193].

Мифотворчество автора проявляется в личностном преломлении мифологем национальной культуры. Так, культ праматери Лебедицы осознается через призму творческого начала личности поэтессы, само небо уподобляется лебедю, а земля — его гнезду, и это большая Вселенная. Возвращается же лебедь песней в поэтическую душу — малую Вселенную: « Унтажа ядаhан / энээхэн зүрхэмни / Далинь ха, саарhыем сохино » (Может, сердце мое, не знающее покоя и сна, / это крылья (лебеди), бьющиеся о бумагу) [3, с. 187]. Субъективность осознания поэтессой мифологического наследия своего народа проявляется и в создании образного ряда, присущего именно женскому восприятию мира, это касается материализации образов времени, в частности, и, шире, природного мира: весна с иголками — ледяными сосульками, собравшаяся заплатками латать степь; ночь, убирающая арсу с зерном с плиты, засыпающая угли золой; погода, уподобляемая выжившей из ума старухе; солнце, заваривающее чай, старушка-луна, массажирующая вымя чернушке-ночи.

Персонификация в лирике Г. Раднаевой имеет свой гендерный отпечаток, в основе метафор — действия, традиционно относящиеся к функции женщины как хранительницы домашнего очага. Исследователи уже отмечали, что «образ земли-матери в поэзии Г. Раднаевой рисуется в разных ипостасях, в одной из которых она является, например, «беременной невесткою»… Пример отождествления земли и матери, тесно связан с мотивом очага, материнства, продолжения рода» [4, с. 34]. «Эхэнэр хүнэй табисуур сахижа, / Уран дуунайнгаа үдые дэбдеэд, / Yлгы гүүлэhэн дэлхэйгээ иигэжэ / Эхын альгандал зөөлэн болгоод, / нарбажа байгаа сагаан үүлые / Һая уга- алгаһан мансытай сасуулааб. / Һаргама урин энэ нарые / нарайгаа хуу-райлһан эхэтэй жэшээб». (Женское предназначенье оберегая, / расстелив перьями мои песни, / Землю, ставшую колыбелью, / Сделав мягкой, как материнская ладонь, / Белые облака я сравниваю / С постиранными пеленками, / Яркое и ласковое солнце сравниваю с матерью, / перепеленавшей ребенка) [3, с. 148].

В символической модели мира, создаваемой Г. Раднаевой, ключом к постижению становится метафора, которая соотнося различные явления реального мира, подготавливает восприятие символической сущности вещей и явлений, когда происходит отсылка от явлений реального мира к их идеальному плану. По мнению Л. Ц. Халхаровой, «… объекты культурного ландшафта и природной среды…могут подчеркнуть глубину эмоционального состояния героев, метафоричность образного мышления автора, философию национального образа жизни» [5, с. 36–37].

В поэзии Г. Раднаевой авторской является поэтическая концепция природного мира как явления искусства. Ее новаторство в том, что таким образом устраняется противопоставление природы и культуры, присущее европейскому взгляду на мир, это понимание природы и природных явлений как результата творческого акта. Так, наблюдая на кромке неба кудрявые облака, поэтесса вспоминает ушедшего в мир иной — в рай Диваажин мастера-плотника, так как видит их «рукотворность»: « Нэгэтэ үглөөгүүр / нарһаар / өөртөө / хуурсаг бүтээгээд, / Суглуулжа тэрэнэй хаяһан / зоргодоһон шэн-геэр үзэгдэлэй / энэ үүлэн » (Как будто однажды утром / Он смастерил себе гроб из сосны, / И как стружки, собранные и выброшенные им, / эти облака…) [3, с. 220]. Ассоциативный ряд актуализирует идею вечности, показывая, что на земле остаются творения мастера, а результаты творческого акта человека понимаются очень широко.

В поэтическом восприятии Г. Раднаевой метафоры природного мира разворачиваются в целый ряд, так, ручеек напоминает серебряные струны хура (народного музыкального инструмента), и тогда уже берег напоминает музыканта в бархатных лацканах, музыка же становится слышна от полета птицы, тенью задевшей струну [3, с. 216]. Идея природы-творца дополняет представление о природе как о творении, как о высшем искусстве, в этом, на наш взгляд, через призму авторского взгляда на мир проявляется свойственная бурятской традиции особая экологичность сознания. « Молор хүхэ тэнгэриин хаяаада / Мойhоной hөөгые уралан зуражархёод, / Намаалжа һагсайһан буржагар мүшэртэнь / Наадхуур мэтээр нарые үлгжэрхёод, / Сэсэрлиг соогуур һүүдэр дахааар, /Маряажажа шалхайшаһан намар уухил-на ». (На краю хрустально-синего неба, / Куст черемухи искусно нарисовав, / На ее кудрявых, раскидистых ветвях, / Как игрушку, подвесив солнце, / В поисках тени в саду / Располневшая щекастая осень тяжко дышит) [3, с. 87].

Мотив сотворенности природного мира достаточно частотен в лирике Раднаевой. Так, в стихотворении о детстве дана метафора степи как детского одеяла, сшитого из разноцветных лоскутков, облака же — вышитые узоры, а очертания гор нарисованы в детстве лирической героиней [3, с. 180].

Мифотворчество Г. Раднаевой заключается не только в том, что дается свое генетическое объяснение явлений окружающего мира, но и в воссоздании своего женского, материнского взгляда на мир. Как известно, в мифологии одной из функций культурного героя является создание орудий труда, первых изделий культуры. Древнейший пласт бурятской мифологии актуализирует в символической модели мира идею акта творения, таков показанный в «Гэсэриаде» образ бабушки Манзан-Гурмэ, в основе которого лежит архетип матери. В эпосе она является обладателем тайного знания, хранительницей книги судеб. В стихотворении Г. Раднаевой эта идея света знаний, хранимых старшей в роду, реализуется в мотиве восхода солнца как результата плодотворного женского труда. « Тулга дээрээ / тогоогоо табиба / Ман-зан-Гүрмэ төөдэмнай. / Түлиһэн галайнь утаанһаа бүрхэбэ / Майхан тэнгэ-риин орой. / Зоной түлөө зула бадараахаяа, / Тоһоо иигэжэ шарлуулна. / Су-уханай дүүрэсэ бэлдэбэ хаяа — / Тотогтонь бадаршаба наран » (На треножник поставила котел свой / Наша бабушка Манзан-Гурмэ. / От дыма разожженного огня потемнела / Верхушка неба. / Чтобы разжечь лампаду за всех живущих, / Так растапливает масло. / Полный сосуд (мочевой пузырь), поди, растопила — / В дверях запылало солнце) [3, с. 185–186].

Мотив творения и творчества не случайно соотносится в художественном сознании автора, ведь осознание личного творческого процесса основывается на традиционной картине мира. Вместе с тем в анализируемом стихотворении отражается вся сложность мировоззренческого комплекса бурятского народа, в сознании которого органически сплетаются мифологические и религиозные представления. Возжигание лампады на благо всех живущих есть элемент буддийской обрядовости, который не противоречит, а органически вписывается в общую картину природного явления как результата творческого акта.

В осмыслении темы творчества в лирике Г. Раднаевой выявляются и архетипические основы, такова интерпретация творческой души поэта как родника, источника живой воды, которая оформляется на языке своей национальной культуры в развернутой метафоре — образе целительного аршана: « Бии юм даа досоом / Нажар үбэлгүй / Бурьялhан аршаан. / Нютагжаа юм даа тэндэм / Бугын дуунай ута наhан » (Есть в душе у меня / И зимой, и летом / бьющий целебный источник. / И нашла там себе приют / Протяжная, как песнь изюбра, жизнь» [3, с. 94].

Образ лирической героини этого стихотворения многолик и универсален, как образ самой природы. Так, описывается, как к роднику приходят косули, люди развешивают буддийские флажки «хии морин», символизирующие жизненную энергию и потенциал. Картины природной и космической жизни сливаются в душе поэта, так звезды отождествлены с медными монетками подношений культового места, а приход стихов приравнивается приезду гостей-сватов. В самом образе жизни как песни изюбра поэтическая картина вечности предстает прекрасноым мгновеньем из природной жизни. «Интересные переклички с фольклором и примеры того, как фольклорная стилистика растворяется в самой пластике и экспрессии образа можно про- следить в поэтических ассоциациях Галины Раднаевой, которые явственно несут отзвук национального поэтического мышления» [6, с. 60].

Мифологемы помогают автору выстраивать свою символическую картину мира, к которой выводят эмоциональное восприятие образов и размышления. В лирике Г. Раднаевой мифопоэтическая модель становится основой для выражения в том числе и религиозных, буддийских воззрений автора, таким образом, складывается сложный комплекс мировоззренческих установок и верований.

Мифотворчество Г. Раднаевой создает уникальную художественную модель мира, особый склад лирики, в которой «чувство глубокой слиян-ности с природой продиктовано глубоким философским осмыслением возможности взаимного сосушествования всех уровней жизни в одном субстанциональном круге» [7, с. 19]. Философичность художественного мира Галины Раднаевой определяется универсальным обобщением человеческого, природного, космического бытия, которое становится возможным благодаря мифологемам и символам, выработанным в национальной культуре.