Модусы экзистенции персонажей в прозе М. Елизарова

M. Elizarov; modern Russian literature; mysticism; literary character; mode of existence.

Понятие «модус экзистенции» – одно из важнейших понятий неклассической философии. Связанное прежде всего с именем и работами М. Хайдеггера, оно используется также в трудах Ж.-П. Сартра, К. Ясперса и других крупных представителей философии экзистенциализма. Р.А. Бурханов и О.В. Никулина, подводя итог размышлениям Хайдеггера, определяют экзистенцию как «уникальное бытие индивидов», а модусы экзистенции как «формы конкретного существования людей» [Бурханов, Никулина 2018, 11, 12]: «…как всеобщие мировоззренческие конструкции, они объединяют имманентное (повседневное) и трансцендентное (абсолютное) в жизненном опыте личности, конституируют познание и волю, рефлектируют мысли и чувства» [Бурханов, Никулина 2018, 12].

Применение понятия «модус экзистенции» в исследованиях художественной литературы способно существенно обновить теорию литературного персонажа – область литературоведения, «занимающую в круге современных литературоведческих интересов вполне маргинальное или, скорее, подчиненное место» [Макеев 1999, 4]. Рассмотрение персонажа с точки зрения его экзистенциальной модальности позволит исследователю приблизиться к персонажу как к художественному целому, охватить одним взглядом его духовные поиски, социальное функционирование и бытовое поведение. Экзистенциальная динамика персонажей, смена персонажами модусов экзистенции может быть рассмотрена как сюжетообразующий элемент произведений, что внесет значительный вклад в нарратологические исследования. «Завершенный персонаж, персонаж произведения, дописанного писателем, дочитанного читателем, как бы рождается заново. Но и незавершенный персонаж воспринят уже читателем, освоен постепенно по ходу действия» [Гинзбург 1979, 16]: каждое новое «рождение» персонажа, каждую предлагаемую читателю возможность переосвоить его «динамическую многомерную систему» [Гинзбург 1979, 125] можно трактовать как переход экзистенции персонажа из модуса в модус. Если модусы экзистенции представляют собой всеобщие мировоззренческие конструкции, а «персонажи <…> предстают актуализаторами различных картин мира» [Тюпа 2012, 339], то смена персонажем экзистенциальной модальности соответствует фундаментальной корректировке актуализируемой им картины мира.

В прозе Михаила Елизарова роли имманентного / повседневного и трансцендентного / абсолютного, определенное взаимоотношение которых в рамках жизненного опыта образует человеческую индивидуальность, передаются обыденному и мистическому – двум равнозначимым доминантам, чьим столкновением создается оригинальный художественный мир писателя, на чьей границе разворачивается действие основной части его произведений. Принципиальным оказывается при этом неустойчивость таковой границы, возможность определить ее как фронтир, т. е. не линию, а существующую между двумя реальностями подвижную буферную зону. Именно образом отношений того или иного персонажа Елизарова с обыденностью, мистикой и разделяющим, но в то же время и связывающим их фронтиром определяется модус, в котором находится экзистенция данного персонажа. Всего модусов экзистенции в художественном мире прозаика можно обнаружить четыре.

Первые два представляют собой реализации двух полярных возможностей экзистенции: иметь аффилиацию с обыденной реальностью и иметь аффилиацию с реальностью мистической. Модус экзистенции, в котором успешно реализуется первая возможность, может быть назван модусом обывателя, а модус экзистенции, в котором успешно реализуется вторая возможность, может быть назван модусом мага.

Модус обывателя в прозе Елизарова предстает в качестве естественного состояния экзистенции: экзистенция персонажа автоматически принимает этот модус, как только персонаж становится членом социума и более или менее прочно обосновывается в той или другой социальной нише. Социум, согласно Елизарову, и есть субстанция обыденной реальности, укорененность в которой позволяет говорить о пребывании экзистенции персонажа в соответствующем модусе. Обывательская модальность почти никогда не помещается Елизаровым в центр сюжетов его произведений, но, как правило, характеризует среду, осознанный или невольный отрыв от которой оказывается стержневым состоянием протагониста. Например, из модуса обывателя не выходит экзистенция членов семьи главного героя романа «Библиотекарь» Алексея Вя-зинцева. Отец героя не мыслит существования без «твердой профессии» [Елизаров 2012, 70], в то время как герой иронизирует над самим этим оборотом речи. Студентка-сестра даже забеременев заботится о том, «чтобы не потерять учебный год» [Елизаров 2012, 74], – в отличие от Алексея, который «со второго курса <…> почти не учился, а занимался КВНом» [Елизаров 2012, 73]. Зять Вязинцева «действительно любил» [Елизаров 2012, 74] свою избранницу, с которой растил двоих сыновей, и «удачно пристроился в фирме, занимающейся продажей офисной мебели» [Елизаров 2012, 78–79], – в противоположность самому Вязинцеву, разводящемуся с «постылой» [Елизаров 2012, 77] женой «от <…> готовности как можно скорее свистнуть» [Елизаров 2012, 77] привлекательным сокурсницам и зарабатывающему «унизительные копейки» [Елизаров 2012, 79] в результате непоследовательного стремления к работе мечты. «Не рискуй, главное – зацепиться [за агент социализации]» [Елизаров 2012, 77], – таков плохо усвоенный протагонистом урок, преподаваемый ему семьей, состоящей из обывателей.

Сообразно тому, что между обыденной и мистической реальностями в художественном мире Елизарова лежит буферная зона, помимо полярных возможностей экзистенции – быть аффилированной с обыденностью либо с мистикой – писателем обнаруживается также промежуточная экзистенциальная возможность: уже утратить аффилиацию, присущую обывателю, но еще не обзавестись аффилиацией, присущей магу. Реализацию этой возможности Елизаров возлагает сразу на два модуса экзистенции – модус маргинала и модус воина.

В модус маргинала экзистенция елизаровского персонажа входит вследствие ослабления ее укорененности в социуме. Елизаровский маргинал характеризуется не низким, а именно непрочным положением в социальной структуре, не мизерабельностью занимаемой им социальной ниши, но нахождением вне или между каких бы то ни было социальных ниш. Отличие маргинала, т. е. человека, находящегося буквально «ad marginem», «на обочине» социума, от обывателя с низким, но вполне конкретным и устойчивым социальным статусом, подчеркивается Елизаровым в рассказе «Белая», по сюжету которого «сорокалетний дурак Женя» [Елизаров 2023b, 280] пребывает в гармоничных отношениях с окружающей его социальной средой, пользуется ее расположением и отвечает ей взаимностью («Обычно жильцы двора дарили Жене погоны или пуговицы, которыми он украшался. За это Женя делал вид, будто играет на скрипке» [Елизаров 2023b, 280–281]), протагонист же Панкратов живет «изолированной жизнью, как заразный» [Елизаров 2023b, 274], отпугивая социум «умением излучать отвращение в радиоактивных дозах» [Елизаров 2023b, 272]. Сходным образом подлинная социальная неустроенность маргинала Вя- зинцева оттеняется в романе «Библиотекарь» выгодами, извлекаемыми из занятия ниши «бедняка» [Елизаров 2012, 83] его случайным попутчиком: рассказами «о своей нелегкой доле» [Елизаров 2012, 83] этот эпизодический персонаж сумел «разжалобить проводницу и получил задаром матрас» [Елизаров 2012, 83]. Экзистенция, находящаяся в статично маргинальном модусе, является основным предметом изображения в значительной части строго «реалистических», т. е. не запечатлевающих мистические феномены произведений Елизарова. Так, маргиналами предстают перед читателем герой-повествователь рассказа «Ты забыл край милый свой», двадцатисемилетний «перестарок», покидающий родину с запоздалым намерением «зацепиться» [Елизаров 2023b, 92] за границей за любой из трех видящихся ему и равно ненадежных агентов социализации; Дима Заноза из рассказа «Заноза и Мозглявый», серьезно занимающийся спортом и одновременно пьющий «ликер пополам с бабкиной наливкой и водкой» [Елизаров 2019, 38], настолько не вписанный в социум, что радуется «как родному» [Елизаров 2019, 38] случайно встреченному, занимающему ничтожное место в его эстетическом опыте актеру; протагонист рассказа «Кэптен Морган» Олег Григорьевич, чужой для бывшей жены, дочери и любовницы, на вопрос «чем вообще по жизни занят, Олежа?» [Елизаров 2019, 62] реагирующий «изумлением и испугом, точно ребенок, проснувшийся в лесу» [Елизаров 2019, 62]. В финале «Кэптена Моргана», а также в повести «Дом» Елизаровым фиксируется осознание героями глубины своей маргинализации, предвещающее дальнейшую экзистенциальную динамику (курсив далее наш): «Умом Олег Григорьевич понимает: произошло что-то важное – но к добру ли, к худу? Еще не разобрался» [Елизаров 2019, 71]; «– Жизнь [потеряна] вся… – всхлипывал. – Ни семьи, ни детей! <…> никому не нужен! <…> Ни! Кому! – озаренно восклицал Назаров. – Эврика, <…>!» [Елизаров 2019, 221]. Не будучи запечатленной непосредственно в этих текстах, таковая динамика оказывается смысло- и сюжетообразующей для множества других произведений писателя, где «потерянность жизни» и «никому не нужность» открываются перед персонажами в качестве условий попадания на фронтир и встречи с мистикой. «Margo», «обочина» социального бытия, трактуется в этих произведениях как, собственно, полный синоним «фронтира», а сами маргиналы выступают «не изгоями, а <…> ассенизаторами пограничного [Елизаров 2020a, 700]. «Как все изгои, она пестовала свою избранность» [Елизаров 2020b, 428], – говорит о возлюбленной герой-повествователь рассказа «Вот и настал час»; «отверженность сама по себе уже граничила с избранностью» [Елизаров 2012, 31], – констатирует в «Библиотекаре» Вязинцев, под «избранностью» недвусмысленно подразумевая доступ к мистической реальности. Чтобы понять, почему этот доступ открывается в произведениях Елизарова именно маргиналу, необходимо вновь обратиться к тезису о маге как о форме, ранее принадлежавшей, но больше не принадлежащей естественной, т. е. обывательской экзистенции: опустошенная человеческая форма в елизаровском художественном мире, как было показано выше, бывает «заполнена иным», мистическим содержанием. Маргинальная же экзистенция есть дефолтное, апофатическое содержание такой опустошенной формы, еще не принявшей внутрь себя новой субстанции, но уже в большей или меньшей степени ощущающей ее близость, в терминологии Подороги – «расщепленное тело» [Подорога 2016, 294], которое «страдает от нехватки бытия» [Подорога 2016, 294] и, согласно Елизарову, пребывает в готовности компенсировать эту «нехватку» за счет бытия альтернативного, мистического. Маг в прозе Елизарова – это непременно преображенный мар- гинал, и антропная манифестация мага зачастую сохраняет очевидный отпечаток прежнего или – на внешнем, доступном обывательскому глазу уровне – продолжающегося маргинального существования: магические насельники кафе «Ивушка» характеризуются главным героем «Земли» как «похожие на вокзальных бродяг» [Елизаров 2020а, 256], «не старые, не молодые, не крупные и не мелкие, одинаковые обликом, как псы в помоечной стае, размножившейся кровосмешением» [Елизаров 2020а, 256], колдунью из того же романа, по словам Алины, «нехило так корежит» [Елизаров 2020а, 425], «сама она высохшая, волосы грязно-седые, будто шерсть, глаза белые, вены повылазили по ногам-рукам, суставы распухшие» [Елизаров 2020а, 425]. Показательно, что о людях, пытающихся практиковать магию в отсутствие маргинального опыта, та же Алина отзывается как о не имеющих подлинного доступа к мистической реальности обывателях: «…никакие они не колдуны, не мистики, а суеверные, закомплексованные [сумасшедшие], и любая вокзальная цыганка разбирается в магии больше, чем все они вместе взятые» [Елизаров 2020а, 650], практики их представляют собой только «капустник для офисного планктона» [Елизаров 2020а, 650] (дискуссионным представляется поэтому вопрос о подлинности магической сущности Дениса Борисовича и Глеба Вадимовича – персонажей, появляющихся на последних десятках страниц подчеркнуто неоконченной «Земли»: с одной стороны, налицо сила их мистического влияния на главного героя, с другой – они ездят на «майбахе» и наравне с мистическими материями обсуждают бизнес-стратегии). Однако неправомерно было бы утверждать, что маргинальная модальность в произведениях Елизарова по умолчанию подразумевает состояние экзистенции, переходное от обывательского к магическому. В действительности вхождение экзистенции елизаровского персонажа в модус маргинала гарантирует только приближение к мистической реальности, аффилиация же с мистической реальностью и, тем более, возможность функционировать в ней на правах субъекта (т. е., собственно, мага), а не объекта влияния, персонажу могут быть и не предоставлены. Мистический опыт большей части фигурирующих в произведениях Елизарова маргиналов обобщен в обсценной метафоре за авторством персонажа «Земли» Гапона: «…это как только-только подтерся и бумажку вдвое сложил. Тепло [кала] пальчиками чувствуешь, но самого его не касаешься» [Елизаров 2020а, 741]. В «Земле» именно в таких отношениях с мистикой находятся ощущающие ее колебания и стремящиеся приблизиться к ней при отсутствии адекватного магического инструментария «оккультные гопники» [Елизаров 2020а, 717] и «метафизические партизаны» [Елизаров 2020а, 431], которые «землю жрут, <…> типа совокупляются с развоплощенными сущностями» [Елизаров 2020а, 417–418] и т. д.; в романе «Pasternak» их «бесхитростному мракобесию» [Елизаров 2020а, 430] соответствуют практики обитателей района Старые Дома, чьи многочисленные и в то же время однообразные псевдохристианские ереси, в общем и целом воспроизводящие опыт русского мистического сектантства XVII– XIX вв., «не касались сложных и скучных вопросов первородного греха, искупления, дьявола или конца Света, ограничиваясь созданием новых ритуалов и предметов культа» [Елизаров 2003, 156]. Даже прямое столкновение с мистической реальностью отнюдь не является для елизаровского маргинала залогом того, что он принят ею и в нее в качестве активного фигуранта: достаточно примера из рассказа «Белая», где соприкосновение с мистикой не только не производит Панкратова в субъекты мистического делания, но и лишает его остатков какой-либо субъектности вообще.

Для того чтобы действительно сменить маргинальную модальность на магическую, экзистенции елизаровского персонажа приходится, как правило, пройти через еще один модус. Пребывание в нем также не предполагает последующего непременного перехода экзистенции в модус мага, однако существенно увеличивает возможность такого перехода. Этот второй из «буферных» модусов может быть назван модусом воина. Персонаж-воин предстает в прозе Елизарова маргиналом, в полной мере осознавшим свое маргинальное положение и воспринявшим его в качестве единственно должного. Воином фиксируются и чрезвычайно высоко ценятся преимущества такого положения, сводящиеся к близости с мистической реальностью; интересы мистической реальности, аффилиации с которой у воина все еще нет, понимаются им как его собственные и, что имеет принципиальное значение, требующие защиты от посягательств внешнего и внутреннего врага – т. е. в первом случае обыденности как таковой, а во втором – профанической мистики, обыденности, выдающей себя за мистику. «Убийство врага на войне не было жестокостью» [Елизаров 2003, 212], – уверен герой «Pasternak’а» Сергей Цыбашев, понимающий существование на фронтире как перманентную войну между различными силами, претендующими – в подавляющем большинстве случаев неправомочно – на то, чтобы выступать от имени аутентичной мистической реальности. Беспощадность к себе и ближнему, проявляемая воином, когда дело касается интересов мистики (так, в «Библиотекаре» одно сражение, длящееся «не больше трех минут» [Елизаров 2012, 167], сокращает ряды победителей почти вдвое, проигравших – ввосьмеро), понимается в художественном мире Елизарова как показатель того, что персонаж достоин посвящения в маги – например, в рассказе «Элгхаш» вход в мистическую реальность закрывается перед героем-повествователем из-за того, что он не выдержал опасного испытания, в «Pasternak’е» же, напротив, осведомленность в мистических материях тесно сопрягается в образах языческого вероучителя деда Мокара и священника катакомбной церкви отца Григория с воинской доблестью (оба – герои Великой Отечественной войны) и физической витальностью. Воин, пусть и в известных пределах, оказывается в представлении писателя телом трансгрессии, приведенным к этому состоянию не только и не столько принятием мистического влияния, но прежде всего его собственными усилиями, преодолением в себе естественных, обыденных свойств человека – страха перед болью и смертью, а также перед причинением боли и смерти другому. Неслучайно совершенные воины у Елизарова даже сугубо с физической точки зрения выглядят порой не вполне людьми, но до некоторой степени мистическими существами – тот же дед Мокар «коня поднять может» [Елизаров 2003, 26], Иевлев изображается в «Библиотекаре» «гигантопитеком», «ручищами необъятной длины» [Елизаров 2012, 116] могущим приобнять почти два десятка человек, Ольга Данкевич в том же произведении «окрепла настолько, что предпочла себе в оружие крюк от подъемного крана, который держался на трехметровом тросе. Удар этого кистеня уложил бы и носорога» [Елизаров 2012, 51]. Показательно, что именно поединок последних, оборачивающийся гибелью обоих, делается в романе вехой, отделяющей фронтирное существование громовского универсума от непосредственного выхода его выживших представителей в мистическую реальность: встреча этих двух великанов, картина которой «окончательно вышвырнула меня [Вязинцева, героя-рассказчика] из яви» [Елизаров 2012, 345], сигнализирует о беспрецедентной близости аутентичной мистики, а их смерть напоминает о том, что воин в елизаровском художественном мире все же не маг, его экзистенция недостаточно трансгрессивна, недостаточно удалена от естественного для человека состояния.

Характеристика реализации в прозе Елизарова воинского модуса экзистенции будет неполна без указания на то, что вхождением в этот модус маргинальный персонаж, как правило, компенсирует свою десоциализированность: во многих произведениях писателя воины объединяются в альтернативные микросоциальные группы, участников которых роднит враждебное отношение к обыденности в ее явной и скрытой формах и устремление к подлинной мистике. По аналогии со средневековыми рыцарскими организациями, придававшими мистической религиозности милитарную форму выражения, таким группам можно присвоить родовое имя «орденов». Наиболее выразительные примеры фигурирующих в прозе Елизарова орденов – библиотеки и читальни из «Библиотекаря», а также союз четверых демоноборцев из «Pasternak’а». Мечты маргинала об ордене, влияние которого искоренит его экзистенциальную расщепленность, ярко передаются прозаиком в рассказе «Почему не удавили детской шапочкой…»: «Пусть это будут запорожские казаки, мифические великаны с медными спинами. Они защитят меня от блевотного мира, нарекут Стебельком, или Соколиком, или еще как-нибудь ласково, с ними я воспряну, стану носить нож в крепком кожаном сапоге, смеяться с грохотом днепровских порогов, накручивая на палец ус, широкий, как лист папоротника» [Елизаров 2020b, 100–101]. Прозелитизм орденов, направленный прицельно на маргиналов, наиболее полно зафиксирован в «Библиотекаре»: руководители библиотек и читален, как неоднократно подчеркивает Елизаров, составляют свои организации из «людей одиноких, бессемейных, с надломом» [Елизаров 2012, 18].

Таким образом, было установлено наличие в художественном мире М. Елизарова четырех модусов экзистенции, представляющих собой четыре разных отношения персонажа к обыденности и мистике и выражающих себя в комплексе мировосприятия и жизненных практик персонажа.