Мотив искушения в творчестве Л. М. Леонова 1920-х годов

М отив искушения является одним из типичных для древнерусской агиографии и религиозного искусства в целом.

Логически он связан с мотивом аскезы, так как сам смысл искушения подвергает сомнению необходимость намеренного отказа от земных благ. Значимость мотива обусловлена его функцией — испытание веры, «искушение рассматривается как испытание для духа, двигатель праведности и внутренней силы» [Коноваленко: 359]. Смысл испытания раскрывается в действенной реакции героя на него, то есть герой преодолевает или не преодолевает затруднение. На этом этапе мотив может обрастать дополнительными значениями в конкретном тексте ( алломотивами , см.: [Путилов]), которые и формируют семантическое ядро мотива [Силантьев: 44]. В библейском сюжете об искушении Христа в пустыне Спаситель проходит испытание голодом, гордыней и властью — данные этапы духовного испытания представлены и в судьбах героев Л. М. Леонова¹.

Воплощение и трансформация мотива искушения-испытания в произведениях Л. М. Леонова позволяют предположить характер взаимоотношений писателя с ортодоксальным православием. Для Леонова во главе угла всегда стоит человек — сложный, многогранный, противоречивый. Этот человек не вписывается в прокрустово ложе догм, он зачастую становится нарушителем Божьих заповедей, но лишь потому, что ему самому нужно их открыть. К вере леоновский герой приходит (если приходит), только пройдя тернистый путь собственных заблуждений. Именно поэтому мотив искушения является ключом к образам многих героев Леонова: живой человек может и должен искушаться, в этом искушении и есть познание жизни (см.: [Задорина, 2020a, b; 2021]). В «Пирамиде» Л. М. Леонов пишет о своей непреходящей тяге как художника, мастера, исследователя к проблеме искушения-испытания:

«…почему так пресен хлеб богача, почему не совратили святого Антония первоклассные прелести адских женщин, почему все обольщения цивилизации не могут заглушить в нас тоски о некоем блаженном прадетстве»?2

В центре нашего внимания разработка в леоновских романах 1920-х гг. мотива искушения как испытания веры, связанного с выбором пути, духовной аскезой и отчаянием, движением к Богу или в бездну. Один из самых выразительных примеров искушения гордыней и властью представлен в романе «Барсуки» (1923–1924) в притче о Калафате. Этот вставной эпизод часто становился предметом исследования3. Н. Л. Леонова (дочь писателя) описала творческую историю создания данного сюжета (см.: [Леонова]) и опубликовала его первоначальный вариант и дальнейшие редакции. Интерпретация притчи о неистовом Калафате как крестьянской версии библейского сказания о Вавилонской башне, весьма популярного в искусстве 1920-х гг. (см.: [Вахитова: 166]), давно стала общим местом. Соглашаясь с мнением ученых, мы лишь дополним его мотивным анализом событий, происходивших в эпизоде до начала чудесного строительства. Очевидно, что сам мотив строительства башни становится завуалированной формой мотива искушения — человек искушается возможностью стать демиургом. Однако этот мотив задается и в другой части притчи, предшествующей повествованию о башне.

Само имя Калафат («до всего доберусь») уже намекает на амбиции его носителя, и действительно, Калафат претендует на статус вседержителя. Первое действие Калафата — перепись всего сущего на земле, что соотносится с первыми действиями Адама, первочеловека:

Калафат	Адам
«На рыб поставил он клейма, птицам выдал пачпорта, каждую травину записал в книгу»4	«И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым» (Быт. 2:20)

2 Леонов Л. М. Пирамида: в 2 т. М.: Голос, 1994. Т. 1. С. 582.

3 См. след. работы: [Семенова], [Вахитова], [Якимова].

Действие Калафата повторяет действие Адама — оба направлены на то, чтобы закрепить явление в Книге Жизни при помощи слова, обратить хаос в космос; различие лишь в форме — изначально устной, у Калафата — письменной. Тем самым Калафат как бы заново начинает историю бытия человека на Земле. В начале Бог создает Словом мир (первый ономатет в христианской традиции), затем Адам создает слова для описания этого мира (первый ономатет среди людей, второй после Бога), после Калафат составляет перепись всего в мире (первый ономатет-чиновник). Встречаются интересные трактовки приведенного библейского эпизода, которые не только дают его буквальное прочтение, но и уточняют возникшую при этом картину мира. Так, например, еп. Виссарион замечает:

«Обозревая животных и нарекая им имена, Адам не встретил между ними ни одного, с которым бы мог разделить владычество над земными тварями, предстоявшие ему труды телесные, также мысли и чувства»⁵.

Получается, что и для Адама, и для Калафата мотив обретения власти над другими явлениями мира воплощается через мотив именования, однако в леоновском тексте этот процесс получает ироническую окраску, ведь у зверей, птиц, трав уже были имена, но теперь им зачем-то выдают новые, что приводит к путанице:

«Медведь и тот чахнет, не знает, человек он или зверь, раз пачпорт ему на руки выдаден»6.

Лишенный возможности стать демиургом и даже ономатетом в высшем смысле этого слова (имена, данные ономатетом, неразрывно связаны с предметами и даже могут заменять их [Донских]), Калафат предлагает формальную ономатопею (связь между именем и явлением редуцируется до номера в списке). Он выдает бессмысленные паспорта, которые вместо создания космического порядка приводят к хаосу, то есть в каком-то смысле действия Калафата обратно противоположны действиям Ад ама и Бога.

В «Провинциальной истории» (1928) мотив искушения гордыней связан через сему падения с суицидальным мотивом. Василий Прокопьич, отчаявшийся в блудном сыне его Андрее, видит освобождение от этой ситуации в самоубийстве, но свое намерение ни от кого не скрывает, напротив, все вокруг («Тут-то я и сообщил… <…> — Налька уже говорила…»7) знают, что это из-за Андрея. Демонстративность жеста подкреплена мотивом пари, самопожертвование превращается в игру, лежащую в основе любого искушения:

«— Он страдалец по преимуществу… по профессии, — глумился он над отцом. — Такой не прыгнет!

— Василий Прокопьич поспорил с Полуектом на три тысячи, — сделал я нажим на сумме Андреевой растраты.

Он вздрогнул и задумался.

— Тогда, пожалуй, и прыгнет… — В лице его, впрочем, не приметить было огорчения; вскоре он покинул нас» (здесь и далее выделено мной. — А. З .) (99).

Так мотив публичного самопожертвования становится вариантом искушения гордыней: Пустыннов-старший, сообщив Андрею через разных людей, какую цену он, его несчастный отец, может заплатить за сыновние прегрешения, еще более возвышает себя над блудным сыном. Структурное единство леоновского сюжета и фабулы библейского текста прослеживается и в продолжении повести. В Евангелии от Луки читаем:

«И повел Его в Иерусалим, и поставил Его на крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься отсюда вниз , ибо написано: "Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя , да не преткнешься о камень ногою Твоею"» (Лк. 4:9–11).

У Леонова евангельский текст включен в размышление о сути чудес (а точнее, об их отсутствии) в редуцированном виде, но сохранившем узнаваемые компоненты:

«— Для чего живем, у каких стен плачем, какую скуку питаем собою!.. В окаянстве живем, а свет где? Хха, прыгни, а ангелы поддержат т я . Попробуй, прыгни...» (96).

Если Иисус отвергает дьявольское искушение, то Василий Прокопьич поддается ему. Герой собирается броситься с обрыва, но главное в этом намерении не отчаяние, не желание покончить со страданиями земной жизни, а надежда на то, что «на руках понесут» — что сын придет и остановит его. Однако Андрей не поддается искушению стать спасителем отца, и на Чудиловом обрыве Василий Прокопьич встречает только рассказчика. Очевидно, что отец блудного сына может чаять воскрешения мертвых (т. е. раскаяния сына), но не может заставить полюбить себя через манипуляцию, искушение.

В романе «Соть» (1928–1929) искушение властью и гордыней показано в эпизоде сна казначея Вассиана. Будучи одним из самых активных монахов в скиту, Вассиан мечтает о контрастной перемене своей роли в мире. Он простой казначей, все свободное время выращивает овощи, рассказчик с улыбкой отмечает их «ошеломительные размеры» (185) и запах. Но, по собственному мнению, Вассиан достоин большего, и даже овощи у него чуть ли не божественного происхождения:

«— Неслыханно, — дивился не раз Ипат Лукинич, председатель из Макарихи, любитель чинной беседы. — Это уже не редька, а целый продукт!

— Нет, — себе на уме улыбался Вассиан, поглаживая хвостатого своего младенца» (185).

Известный канонический образ Мадонны с младенцем, вдохновлявший художников Ренессанса, Леонов травестиру-ет, заменяя его фигурой попа с огромной редькой в руках. Однако, как мы знаем из существующих биографий Леонова, писатель был человеком весьма остроумным, и подобный маневр был вполне в его духе. Мечты Вассиана о возвышении над прочими иноками показаны и в его сне через мотив изобилия, которое несомненно наступит благодаря ему (жирным шрифтом выделены ключевые понятия):

«Мнятся ему обширные пространства вырубленного леса, а на них цветут благолепные монастырские палаты. Возглавляет их шатровая колоколенка, видная из четырех волостей, строенная по собственной его, Вассиановой, причуде. Кружевные яруса легко взбегают вверх, а вверху развешаны колокола, басовитые деды со звонкими внучатами. И будто бы в знойное утро Духова дня, напоенное колокольным плеском и птичьим щебетом, ждет обитель губернаторского приезда… <…> Сам он, Вассиан, стоит у ограды, прямо против паперти, слаженной из кованого рисунчатого чугуна, и зорко блюдет порядок и благочиние… И будто всех он знает по имени-отчеству, и его тоже знают все. Потом ветроподобно проскакивают взмыленные кони, и вот сам губернатор, сверкая сановной чешуей, сходит из коляски на хрусткий, незатоптанный песок. Он улыбается, и все улыбаются ему, и даже могучий архангел, который в огненных сапогах изображен на стене собора, смягчает свой немилосердный, темный лик» (184).

Итак, сон формирует картину изобилия, противоположного нищете скита, и причина этого изобилия, типичного для изображения Царствия Небесного, кроется в самом Вассиане: через его творчество, через его надзор Бог открывает вход в Царствие до Страшного суда. Однако этот вход не для живых — и сон заканчивается прозрением казначея о грядущей смерти.

Искушение гордыней и властью тесно связано с мотивом полета — вспомним, как Сатана предлагает Иисусу броситься вниз, и если Он действительно Сын Божий, то не погибнет, а полетит, несомый крыльями ангелов (Лк. 4:9–11). Мотив соблазнительного полета звучит в горделивых мечтах казначея:

«Воистину краше Соти не обрести было Вассиану места на земле. Огромными пространствами владел здесь глаз; они порождали пугающее желание подняться над ними и лететь » (187–188).

Однако не имеющий вечной жизни погибнет, а имеющий — вознесется. Помимо глагола лететь мотив воплощается через бинарную оппозицию верх/низ . Манящая мечта сопряжена с тематическими единицами, указывающими на верх:

« Возглавляет их шатровая колоколенка, видная из четырех волостей, строенная по собственной его, Вассиановой, причуде. Кружевные яруса легко взбегают вверх , а вверху развешаны колокола, басовитые деды со звонкими внучатами» (184).

При этом сам Вассиан стоит внизу, по-прежнему в миру, хотя и окруженный почестями и даже удостоенный снисхождения архангела. Возможность продвижения снизу вверх показана, следуя логике евангельского сюжета об искушениях, через включение в эпизод мотива изобилия: множество земель, лесов

(которые нужно вырубить для строительства палат и не только) даст герою изобилие власти и славы.

Интересно, что именно Вассиану, алчущему возвышения над прочими иноками, является бес-искуситель. Рассказчик подчеркивает, что происходит это как бы по заказу самого монаха, а не по дьявольскому наущению:

«…и скорбел сильно, что никогда не доводилось ему встретить беса и сразиться с ним» (186).

Однако автор ломает традиционную фабулу встречи святого с искушающим дьяволом — бес даже не пытается соблазнять Вассиана богатствами, властью, он просто смеется над его Геракловым трудом (Вассиан чистит выгребные ямы) и исчезает. Эта ситуация свидетельствует о том, что никакой борьбы уже не происходит, скит давно сдал позиции, и демону не нужно никого переманивать на свою сторону. Леонов, будучи приверженцем приема обыгрывания говорящих имен и фамилий, наделяет явившегося беса именем, которое мы не встретим ни в одном реестре, — Бумага. Бумага побеждает Священное Писание — материя побеждает дух, место скита займет коммунистическая стройка, дьявольское искушение сменяется атеизмом.

Итак, в романном творчестве Л. М. Леонова реализуются такие варианты мотива искушения, как искушение властью и гордыней. Как и в библейском первоисточнике, у писателя данные варианты сцеплены с мотивом полета и его противоположным по модальности вариантом — падением. Герои, сталкивающиеся с искушением, обладают особым социальным статусом, т. е. они воплощают основу основ и Закон: например, отец, правитель, священник и др. Несмотря на ряд художественных инноваций автора в обработке сюжетов Священного Писания, связь с первоисточником сохраняется, прочитывается и распознается знающим читателем через аллюзии, реминисценции, вариации на тему претекста [Гимранова: 59], становясь при этом проводником к одной из ключевых идей в леоновском творчестве — идее познания.