Мотив судьбы в калмыцких волшебных сказках

Бесплатный доступ

Мотив судьбы в рассмотренных калмыцких волшебных сказках чаще встречается в начале сюжета, давая завязку действию. Он отражает архаические представления о заячи как небесном божестве и духе-покровителе. Сказочные тексты показывают заячи как подателя потомства. Заячи предстает в обликах старухи, мужчины, но чаще старика. Место нахождения заячи – в стороне восхода солнца. При этом представители старшего поколения отправляются к нему пешком, а младшего поколения – верхом на лошади. В сказках на сюжет ATU 508 заячи предстает как податель наследника, а в итоге сын появляется благодаря советам манджика-послушника, встреченного стариком-просителем в пути. После выполнения всех указаний этого мальчика-манджика у супругов рождается ребенок. В рассмотренных сказочных текстах также под обличьем ламы «скрыт образ творца – духа-заячи». Об этом свидетельствует его жилище – сказочная белая юрта-ставка без веревочных креплений – характеристика жилища обитателей иного мира. По своим действиям заячи в проанализированных текстах может быть отнесен к дарителям героя, согласно классификации персонажей В.Я. Проппа. Отметим случай, когда в сказочном тексте образ заячи выходит за круг дарителя героя, расширяя его действиями помощника и участвуя в пространственном перемещении главного героя. Согласно тексту, заячи имеет власть над животным миром, ему подчиняются волки, а также хтонические существа (женщины-алмасы) и небожители (громовержец-дракон – лу, который на земле принимает вид беспомощного верблюжонка). Обладая властью над ними, заячи отправляет их для испытания героя. Пройдя трудные задачи хранителя-заячи, герой наделяется долгой и счастливой жизнью. Анализ текстов показал, что мотив судьбы раскрывается через образ заячи, выполняющего функции дарителя и помощника героя. Круг действий заячи включает также испытание героя. Рассмотренные тексты сказок отражают представления о судьбе через образ заячи. При этом следует отметить, что архаичный образ заячи замещается поздними буддийскими персонажами.

Калмыцкая волшебная сказка \ мотив судьбы \ заячи \ герой \ образ

Короткий адрес: https://sciup.org/149152222

IDS: 149152222   |   DOI: 10.54770/20729316-2026-3-553

Motif of the Fate in the Kalmyk Fairy Tales

The motif of fate in the Kalmyk fairy tales examined here is most often encountered at the beginning of the plot, setting the scene. This motif in Kalmyk fairy tales reflects archaic notions of the hare as a celestial deity and patron spirit. Fairy tale texts depict the hare as a provider of offspring. The hare appears in the guise of an old woman, a man, but most often, an old man. The hare’s location is in the direction of sunrise. The older generation travels to the hare on foot, while the younger generation travels on horseback. In tales based on the plot of ATU 508, the hare is presented as the provider of an heir, and the son is ultimately born thanks to the advice of a novice manjik, whom the old petitioner meets along the way. After following all the instructions of this novice manjik, the couple has a child. In the analyzed fairy tale texts, the image of the creator – the spirit hare – is also hidden beneath the guise of the lama. This is evidenced by his dwelling – a fairytale white yurt-like dwelling without rope fastenings – characteristic of the dwelling of inhabitants of the other world. Based on his actions, the hare in the analyzed texts can be classified as a donor to the hero, according to V.Ya. Propp’s classification of characters. Note the instance where the hare’s image in the fairy tale text extends beyond the hero’s donor circle, expanding it with the actions of a helper and participating in the protagonist’s spatial movement. According to the text, the hare has power over the animal kingdom; wolves, as well as chthonic creatures (the almas women) and celestials (the thundering dragon – lu, who on earth takes the form of a helpless baby camel) are subordinate to him. Having power over them, the hare sends them to test the hero. Having completed the difficult tasks of the guardi an hare, the hero is granted a long and happy life. Analysis of the texts revealed that the motif of fate is revealed through the image of the hare, who acts as the hero’s giver and helper. The hare’s range of actions also includes testing the hero. The fairy tale texts examined reflect ideas about fate through the image of the hare. It should be noted, however, that the archaic image of the hare is replaced by later Buddhist characters.

Текст научной статьи Мотив судьбы в калмыцких волшебных сказках

Представления о судьбе человека являются важной частью картины мира любого народа. Предопределенность человеческой жизни в калмыцком языке обозначается как хөв [хөвъ]: 1) счастье; 2) судьба; участь [Калмыцко-русский словарь 1977, 603]. Понятие «судьба» выражается словом заян : 1) судьба; 2) в знач. второго компонента некоторых парных слов не переводится; перевод делается по значению первого слова пары

[Калмыцко-русский словарь 1977, 243]. В кратком русско-калмыцком словаре «Үгин эрке» лексема « судьба» обозначена как заян , төвлң , хөв [Җиҗән 1995, 138].

Концепт «судьба» в лингвокультуре калмыцкого и других монгольских народов проанализирован исследователями на основе фразеологизмов [Пюрбеев 1998]. Выявлены также сущностные характеристики концепта, анализ лексикографического материала показывает его значимость в языковой картине мира калмыков [Есенова, Есенова, Пюрбеев 2024].

Предназначение человека и связанные с ним представления отражены также в калмыцких народных сказках. Цель данного исследования – проанализировать мотив судьбы в калмыцких волшебных сказках. Актуальность и новизна работы обусловлены тем, что проблема судьбы издавна привлекала внимание исследователей, однако вопрос о предопределенности человеческой судьбы в калмыцких волшебных сказках до сих пор не становился предметом специального изучения. Для достижения поставленной цели нами привлекались методы сравнительно-исторического и интерпретационного анализа калмыцких сказочных текстов. Материалом исследования явились тексты сказок, опубликованные известными востоковедами на «тодо бичик» (ясном письме) [Позднеев 1889, 307–346], в транскрипции на латинице [Kalmückische Sprachproben 1919, 155–171], а также в современной калмыцкой орфографии [Хальмг туульс 1961; Хальмг туульс 1968; Хальмг туульс 1972; Хальмг туульс 1974].

При рассмотрении мотива судьбы в калмыцких сказках мы опирались на труды С.Ю. Неклюдова по мифологии монгольских народов [Неклюдов 1987], работы ученых, изучавших мотив судьбы на фольклорном материале разных этносов [Афанасьева, Семенова 2021; Дампилова, Кузьмина 2024; Закирова 2010; Ивашнева 2013].

В сборнике «Понятие судьбы в контексте разных культур» отмечается, что с этим концептом связан широчайший круг проблем, в том числе в фольклоре [Понятие судьбы… 1994, 3].

В устной традиции монголоязычных народов мотив судьбы рассмотрен Л.С. Дампиловой и Е.Н. Кузьминой. В своем исследовании известные ученые проанализировали мифологические представления о судьбе человека в устном поэтическом творчестве монгольских этносов, выявили связь этих представлений с традицией буддизма, который стал частью духовной культуры народов монголоязычного мира. В результате изучения фольклорного материала систематизированы образы божеств и духов судьбы, отмечены их функции как дарителей жизни и богатства, а также покровителей [Дампилова, Кузьмина 2024].

Дзаячи, дзаян, заян (бурят., калм.), заягша (бурят.), заягч или заяч (калм.) в мифологии монгольских народов, согласно исследованиям С.Ю. Неклюдова: 1) небесное божество, бог-творец, один из основных тен-гри; 2) категория духов-покровителей, подателей счастливой судьбы; 3) термин, обозначающий душу, судьбу, небесное волеизъявление [Неклюдов 1987, 375].

По традиционным представлениям калмыков, покровителем народа является солярное божество с чертами творца, хозяин времени и судьбы [Бакаева 2009, 64].

Согласно анимистическим представлениям калмыков, человека в жизни сопровождает персонифицированный дух-творец, дух-покровитель, покровитель судьбы заячи (заян, заян сэкүсн, заян ах), который считается подателем жизненной основы [Шараева 2011, 23].

Заячи как податель наследника

Мотив судьбы в рассмотренных сказках чаще встречается в начале сюжета, давая завязку действию. Так, в сказках «Алтн Өргчк хаа-ни нутгт бәәдг Мөңгн Өргчк байна көвүн Манҗин Зәрлг ялч көвүн хой-рин тууль» («Сказка о Манджин Зарлике, сыне богача Менген Оргечику из нутука хана Алтан Оргечику, и его мальчике-работнике») и «Алтн Өргч хаана нутгин Мөңгн Өргчк гидг өвгн» («Старик Менген Оргечику из ну-тука хана Алтан Оргечику»), соотносимых с сюжетным типом ATU 508 «Благодарный мертвец», престарелые супруги мифологического возраста обладают несметным богатством, но у них нет наследника. Объехав свои владения и увидев, что верблюды, лошади, коровы и овцы получили приплод, старик по совету жены-старухи решает обратиться к своему за-ячи, чтобы обрести сына [Позднеев 1889, 307–346; Хальмг туульс 1961, 121–127].

При том, что в указанных выше сказках на сюжет ATU 508 заячи предстает как податель наследника, сын у престарелых родителей появляется благодаря советам мальчика-манджика, послушника при хуруле, встреченного стариком-просителем в пути. После выполнения всех его указаний у супругов появляется ребенок.

Здесь примечателен момент принятия своей участи, который представлен в ответе жены-старухи:

Тиигхләнь эмгнь келв: «Өвгн тер чини буру. Эврән сансарн күн бәәҗ болх уга. Теңгрин бәәтхә гисн йосар эврән урдын үүл бо-лад, тәвсн хөвәр зальврад бәй. Бидн хойр үрн һарв чигн үкх, эс һарв чигн үкх, хөөткиг кесн үүл, тәвсн хүв медтхә. Иигәд бәй», – гив [Позднеев 1889, 307].

(Тогда старуха сказала: «Старик, это твоя ошибка. По своему желанию человеку жить нельзя. По воле неба, согласно предопределению судьбы, будем жить, молясь. Мы вдвоем, если и родим ребенка – умрем, и не родим – умрем, пусть будущее наше определят содеянные поступки, отпущенная участь. Так и будем жить» (перевод наш – Б.Г. )).

В данном случае выражается вера монголов, в том числе и калмыков, в неотвратимость и непреодолимость судьбы. В связи с этим Г.Ц. Пюр-беев отмечает следующее:

Поскольку мифические духи-хозяева судьбы заранее предвещают, какой будет удел человека, то, естественно, мотив распределения и раздачи жизненной доли и счастья (заяасан, ноогдосон, тависан хувь / заяаны хувь) превалирует в культурной традиции монгольских народов, их воззрении на мир и «кармические» силы природы [Пюрбеев 1998, 98].

В сказках «Хамгин эзн болгсн хан Бүрн Төгс көвүн» («Юноша Бюрюн Тегес хан, ставший властелином всего») и тексте под номером 19 из сборника Г.Й. Рамстедта на сюжетный тип ATU 513 А «Шесть чудесных товарищей» мифологического возраста (восьми тысяч лет) муж по совету жены отправляется к своему заячи испросить наследника [Ramstedt 1919, 155–171; Хальмг туульс 1972, 78–85]. Отправившись в путь к заячи, в итоге старик приходит к ламе (глава духовного управления и монашеской общины буддистов у калмыков [Буддизм… 1992, 157]). Он отправляет старика к старшему ламе, тот в свою очередь – к главному ламе, который находится в белом дворце-юрте без веревок-креплений. Этот момент, схожий с приведенным в сказке, отмечается А.Ш. Кичиковым на материале тууль-улигер-ного (догероического) эпоса калмыков:

Хотя заячи в дальнейшем назван ламой, ясно, что в действительности в обличье ламы скрыт образ творца – духа-заячи, о чем свидетельствует и его жилище – сказочная белая юрта-ставка без веревочных креплений (характеристика жилища обитателей иного мира) [Кичиков 1994, 35].

В этих двух сказках главный лама интересуется, делает ли старик подношение первинок еды и питья. Получив положительный ответ, он отправляет старика домой, заверив, что дарует ему сына [Ramstedt 1919, 155– 171; Хальмг туульс 1972, 78–85]. Здесь функция заячи как подателя наследника отведена ламе.

Согласно исследованиям Т.И. Шараевой, образ калмыцкого заячи тесно связан с культом предков, который проявляется в обычаях проведения семейных или родовых поминок по умершим, оставлении первинок пищи – дееҗ, совершении подношения душам предков дома и в хурулах (буддийских храмах), во время проведения обрядов календарного цикла и т.д. [Шараева 2011, 25].

Заячи как даритель, помощник и испытатель героя

Заячи в калмыцких волшебных сказках имеет обычно антропоморфный образ. Он предстает старухой, стариком или мужчиной. Местонахождение заячи – в стороне восхода солнца. При встрече с героем заячи дает советы, как ему правильно поступить. Так, в сказке «Һал хаана Отхн Шар көвүн» («Сын Гал хана Отхон Шара»), соотносимой с сюжетным типом ATU 300 «Победитель дракона», герою – младшему третьему сыну хана – помогает его заячи в образе старухи. Накормив и напоив героя, старуха расспрашивает его и подсказывает, как добраться до суженой и отличить ее среди пятисот похожих девушек. Старуха-заячи советует От-хон Шара при возвращении домой ехать прямиком, никуда не сворачивая. Когда герой, нарушив запрет старухи-заячи, был брошен братьями, она появилась и чудодейственным камнем срастила ему ноги [Хальмг туульс 1961, 160–162]. По своим действиям старуха-заячи в этом тексте может быть отнесена к дарителям героя по классификации В.Я. Проппа [Пропп 2001, 73].

Отметим случай, когда в сказочном сюжете действия заячи выходят за круг функций дарителя героя: он становится помощником героя (по Проппу), способствуя его перемещению в пространстве [Пропп 2001, 73]. Так, в сказке «Ах-дү һорвна бичкнь» («Младший из трех братьев») герою, младшему из братьев, заячи отдает свою лошадь и направляет к владыке хозяев вод узнать, как можно спасти животных в пересыхающей реке [Хальмг туульс 1968, 69–71].

Заячи как помощник героя разными способами оказывает ему содействие, но прежде чем вознаградить, в некоторых сказках покровитель выполняет функции испытателя. Так, герой одноименной сказки «Буҗиндә» («Бужиндя») – единственный сын старой женщины. У него был небольшой табун. Однажды, когда юноша гнал своих лошадей, ему встретился старик, который спросил, почему у того растет поголовье. На что тот ответил: благодаря его личным способностям. Старик оказался заячи юноши, услышав такой ответ, он, разгневавшись, посылает семь синих волков загрызть ездовых лошадей Бужинды, затем отправляет двух женщин-алмас забрать его душу. Герой наказывает их, а также небесного дракона, который должен был лишить его жизни. Признав справедливость действий юноши, заячи наделяет его долголетием и счастливой жизнью [Хальмг туульс 1961, 209–210]. Таким образом, круг функций заячи включает также испытание героя. Пройдя проверку заячи, Бужиндя вознагражден.

Согласно этому тексту, заячи имеет власть над животным миром, ему подчиняются хтонические существа – женщины-алмасы, а также дракон-громовержец – лу. Анализируя сюжет сказки «Буҗиндә» («Бужиндя»), Т.Г. Басангова отмечает, что герой пошел против судьбы, предопределенной ему, и был подвержен испытаниям [Басангова 2007, 30].

По мнению Г.Ц. Пюрбеева, слова из калмыцкой народной песни «Урдан тәвсн хүвәс ууляд юуһан авхв» («Чего можно добиться слезами от судьбы, которая уже предначертана») подтверждают представления о предопределенности судьбы. Однако принятие судьбы как нечто неизбежного не исключает проявления воли человека, когда своими поступками и делами он может повлиять на свою судьбу («эзэн хичээвэл, заяаа хичээнэ» – «если хозяин постарается, то и судьба поусердствует») [Пюр-беев 1998, 99].

В сказке «Сохр хан» («Слепой хан») герой разбойничал, воровал, охотился на зверей, ловил рыбу, раков, других водных животных. В степи он встречается с мужчиной, который настоятельно требует не совершать десять черных дел – «арвн хар керг». Мужчина оказывается заячи героя: он трижды разговаривает с ним, в четвертый раз предупреждает его и советует воздержаться от трех вещей. Герой дает согласие: не лезть в нору мыши, не жениться на ханской дочери и не есть мясо тигра. Перестав совершать десять черных дел, не нарушив запрета заячи, он в итоге вознагражден [Хальмг туульс 1968, 65–68].

Приведенный текст отражает буддийские представления о десяти неблагих деяниях, считающихся причинами страданий и препятствием на пути к просветлению. Эти проступки определены действиями на трех уровнях тела, речи и ума.

Калмыцкие сказки являют тесную связь заячи и героя, которая в некоторых сюжетах отражается в атрибуции сказочного персонажа. Так, в сказке «Кишг уга күүнә тускар» («О несчастливом человеке») повествуется о бедном юноше, у которого ничего не складывается. Он решается встретиться со своим заячи. Выясняется, что внешний вид его заячи неказистый, у него хромая лошадь, в то время как у других людей их заячи в богатых одеждах и на скакунах [ПМА Нандышев 2007].

Заключение

Анализ текстов показал, что мотив судьбы может выступать также сюжетообразующим в калмыцких волшебных сказках. Рассмотренные тексты сказок отражают представления о судьбе через образ заячи. Заячи выполняет функции дарителя и помощника героя. Круг действий заячи включает также испытание героя. При этом следует отметить, что архаичный образ заячи затем замещается более поздними буддийскими персонажами.

Результаты данного исследования имеют перспективное продолжение в изучении мотива судьбы на более широком сказочном материале калмыцкой устной традиции.