«...Не для себя, не для других, но со всеми и для всех...»: материалы для историографического описания философской судьбы Николая Федоровича Федорова и его последователей-федоровцев (к 120-летию со дня выхода в свет первого тома «Философии общего дела»)

Введение . Н.О. Лосский в «Истории русской философии» писал, что Н.Ф. Федоров был, несомненно, «праведником», но отнюдь не «канонизированным святым» и вовсе не «хрестоматийно безупречным» (Лосский, 1991: 85). Скорее, Н.Ф. Федорова допустимо признать философским праведником (Н.Ф. Федоров..., 2004: 352–362). Он прежде всего опирался на практическое дело.

Его жизнь сочетала черты праведника – в повседневном подвижничестве, а в трудах и вере некоторые усматривали черты, близкие к святости. Л.И. Шестов писал: «Федоров был в своем мышлении, и в своей жизни “святым” – то есть ценил то, чего люди не ценят, и думал о том, о чем люди никогда не думают» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 715). По-настоящему понять Н.Ф. Федорова можно, лишь глубоко изучая его наследие.

Анализ современных публикаций о Н.Ф. Федорове показывает, что его биография обросла легендами, в то время как философское учение остается на периферии широкого интеллектуального обсуждения и не приобрело общезначимого статуса.

Сохраняет актуальность замечание А. Святогора о том, что все мы «понаслышке» знакомы с его философией (Н.Ф. Федоров..., 2008: 416). По-прежнему современна и ремарка члена-корреспондента АН СССР С.Р. Микулинского: при всем обилии публикаций о Н.Ф. Федорове «круг их авторов очень узок» (Микулинский, 1982: 152).

Задача историков русской философии – сделать философию Н.Ф. Федорова доступной и понятной для всех, а его биографию – узнаваемой.

Философ-чудак . Биографы Н.Ф. Федорова подчеркивают, что он «в своей жизни не знал ни последовательности, ни компромиссов» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 175). Немецкий историк русской философии Л. Мюллер назвал Н.Ф. Федорова «философом-чудаком» (Мюллер, 2000: 336). Контраст между величиной его философского поиска и бытовой эксцентричностью личности всегда оценивался как необходимый диссонанс (См.: Бердяев, 1990: 75).

Он «был порождением православия и царизма, в форме несложной и спутанной программы уездного учителя. На этой программе “закона божия” и легкого знакомства с естественными науками построена вся его “философия”» (Цит. по: Гройс, 2015: 153). Если внимательно почитать самого Н.Ф. Федорова, воспоминания и суждения о нем, то предстает образ человека, «страдающего от отсутствия семьи и занимающего в социальной иерархии ущербное место»1. «Показательно, – пишет А.Г. Дугин, – что он всю жизнь прожил светским девственником, не монахом и благочестивым христианином, но скорее шаманом, выжимающим из своей аскезы всполохи нумиозных видений и интуиций» (2011: 54).

Глубокий философский смысл Н.Ф. Федоров придавал вертикальному положению человека. «С вертикальным положением ... начинается и живое», – писал он (1982: 519). В работе «Горизонтальное положение и вертикальное – смерть и жизнь» Н.Ф. Федоров утверждал, что вертикальное положение – это первый акт самодеятельности человека и уход от смерти (См.: Федоров, 1982: 507–521). Сам он старался по возможности не сидеть и не лежать. Он «никогда не сидит», – вспоминал литературовед Н.Н. Черногубов (Н.Ф. Федоров..., 2004: 227).

«Он не столько мыслит, сколько бредит», – подчеркнул А.Г. Дугин (2011: 54). Ольга Форш писала А.М. Горькому: «Отчего от Федорова ... как-то тошнотно, будто нанюхаешься хлороформу?» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 517). А.М. Горький согласен: действительно «...от Федорова “тошнотно”, как после хлороформа» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 517).

Современников восхищал его «подвиг добровольной нищеты» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 160). Но эта нищета была особого рода. Более 25 лет он работал библиотекарем. Считал грехом всякую собственность, «хотя бы на идеи и книги»1. Недаром Л. Толстой при встрече с «истинным опрощенцем Федоровым стыдился» себя (Н.Ф. Федоров..., 2008: 429). Федоров каждый день покупал три калача: один отдавал прислуге, которая мела ему комнату и подавала самовар, другой – дворовой собаке, а третий калач оставлял себе. Свой он делил на две порции: одну съедал вечером за чаем, а другую – утром (См.: Н.Ф. Федоров..., 2004: 122). Умирая, он беспокоился о семи рублях, которые не успел раздать. Чувствуя свое бессилье, он бранился: «Остались, проклятые» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 159).

Михаил Пришвин в письме к А.М. Горькому сообщал: «...узнал я от кого-то о Федорове, что он был истинный бытовой аскет, вши у него были в большом количестве, и спал он на досках... В “отшельнике” вошь очень к месту..., а в Музее ... так мне противно стало (хотя вшивый холостяк приятнее, чем очень чистый), и с тех пор я смотрю на Федорова только краешком глаза...» (Горький и советские писатели…, 1963: 336).

«“Правда жизни” светится в его “юродстве”» – подвел итог жизненного пути Н.Ф. Федорова известный богослов С.А. Голованенко (Н.Ф. Федоров..., 2008: 429).

Федоров, федоровцы и федоровщина . Н.Ф. Федоров и федоровцы неразделимы. Невозможно говорить о Н.Ф. Федорове, не принимая во внимание федоровцев: именно они сделали его учение философией. Но постепенно идеи федоровства его последователи трансформировали в федоровщину.

Программный сборник федоровцев «Вселенское дело» (1914) открывается решительным призывом: «Смертные всех стран, племен, народов, всех занятий, званий, состояний, всех верований, мнений, убеждений – соединяйтесь!» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 258). Этот призыв объединил совершенно разных людей, которых условно можно назвать федоровцами. А.Г. Гачева нашла верные слова о федоровцах: «В чем-то они были как первохристиане, ибо несли слово о “всеобщем спасении” ...» (Цит. по: Горский, Сетницкий, 1995: 8). Федоровцам, тем не менее, не удалось создать новую церковь.

Первая канонизирующая волна федоровцев – Н.П. Петерсон и В.А. Кожевников. Вторая проективная волна федоровцев – К.Э. Циолковский, А.К. Горский, Н.А. Сетницкий и А. Святогор. Лидеры третьей академической волны федоровцев – С.Г. Семенова и А.Г. Гачева. С.Г. Семенова анализировала и развивала идеи активного христианства. Как идеи Н.Ф. Федорова резонируют с современным миром, анализирует А.Г. Гачева.

Н.Ф. Федоров предпочитал устные беседы. По свидетельству современников, иногда Николай Федорович записывал мысли на обрывках бумаги – часто мелким, неясным почерком, нередко карандашом и обычно ночью при тусклом свете керосиновой лампы. А.В. Гулыга подметил, что письменные тексты Федорова «не отшлифованы и местами сумбурны» (Гулыга, 2006: 121). Только благодаря ученикам его слова были систематизированы, изложены и опубликованы. Н.Ф. Федоров писал, а его ученики переписывали. Да и само название федоровского учения – «Философия общего дела» – не является авторским. Это название было дано корпусу его сочинений учениками (Федоров, 1982: 19). Книга вышла под названием «Философия общего дела. Статьи, мысли и письма Николая Федоровича Федорова» (См.: Федоров, 1906; Федоров, 1913).

Сам Н.Ф. Федоров называл свое учение «супраморализмом» («Всеобщий синтез»). Супраморализм – синоним «Философии общего дела» (См.: Федоров, 1982: 473–507). Вопрос о том, является ли учение Н.Ф. Федорова теоретической или проективной философией, до сих пор остается без четкого ответа. В.С. Соловьев первым стал называть размышления Н.Ф. Федорова «проектом». «...Ваш “проект”, – писал он в письме Федорову, – есть первое движение вперед человеческого духа по пути Христову» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 100). Н.А. Бердяев также отмечал, что Н.Ф. Федоров понимал философию «проективно» (Бердяев, 1990: 76).

В.И. Шишкина и Г.М. Пурынычева удачно подчеркнули, что «сердцевина “Философии общего дела” Федорова – “проект”, идея воскрешения из мертвых. Не воскресение мертвых, в которое верили христиане, а воскрешение мертвых»2.

«Вопрос о “воскрешении умерщвленных” – самый неясный вопрос в философии Н.Ф. Федорова» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 357). Н.А. Бердяев писал: «В скромном деле библиотекаря музея, которое Федоров исполнял с необыкновенной добросовестностью, он видел начало всеобщего воскрешения мертвых» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 429).

Большинство федоровцев считает, что христианское воскресение («Чаю воскресения мертвых») – это чудо, а федоровское воскрешение без Христа – это знание. «Воскрешение будет делом не чуда, а знания», – указывал сам Николай Федоров (1982: 627). Смерть побеждается наукой и общим делом. «Воскрешение есть возможная задача прикладной науки...», – считал В.Я. Брюсов (Н.Ф. Федоров..., 2008: 287). Наука должна собрать «рассеянный прах» для воссоздания тел. Задача – остановить физические и биологические процессы, обратить время вспять – остается актуальной и пока неразрешимой.

Идеи Н.Ф. Федорова диалогизировал А. Платонов. В повести «Котлован» (1930) звучит мучительный вопрос: «Сумеют ли успехи высшей науки воскресить назад сопревших людей?»1. При этом уже ранее в тексте «Котлована» проступает гуманистический мотив: «Мертвые тоже люди»2.

Далеко не все современники и последующие мыслители вдохновлялись идеями Н.Ф. Федорова. К феномену Федорова и федоровства критически относились такие вдумчивые мыслители, как Л.П. Карсавин, А.Ф. Лосев и С.Н. Дурылин. Л.П. Карсавин писал о нелепых бреднях Н.Ф. Федорова (Карсавин, 2011: 525). А.Ф. Лосев характеризовал федоровское учение как неимоверную вульгаризацию «общечеловеческих мечтаний о лучшем будущем» (Лосев, 2000: 69). При этом А.Ф. Лосев с раздражением подчеркивал «грозный и ужасающий недуховный характер его учения о физическом воскрешении покойников» (Лосев, 1991: 488). По мнению С.Н. Дуры-лина, федоровцы превращают учение Н.Ф. Федорова в своеобразную интеллектуальную «гастрономию» – погоню за философской экзотикой. С.Н. Дурылин писал, что «...федоровство для федоровцев есть пряность; есть суп с наваром из перца, корицы и гвоздики, вместо навара из простых овощей. Религиозной воды пить не хотим, – давай религиозного шампанского! Вспоминаешь поневоле слова К. Маркса, сказанные про русскую аристократию: “Она всегда гонится за самым крайним из того, что делает Запад. Это чистая гастрономия”» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 540).

В интерпретации федоровцев учение Н.Ф. Федорова нередко упрощалось и приобретало черты сектантского уклона. Князь Н.С. Трубецкой призывал «резко порвать с федоровщиной» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 687).

Федоров и философия . Философия Н.Ф. Федорова не представляет собой целостного учения. Б.В. Яковенко писал, что свои «своеобразные философские идеи» Федоров выражал крайне «нефилософски» (Яковенко, 2000: 876).

Иногда Н.Ф. Федоров опирался на авторитет преподобного Сергия Радонежского, а также на труды церковных писателей – и тогда его философия становится более упорядоченной. Но в «его глубоко оригинальном учении нет ничего заимствованного», – отмечала С.Г. Семенова (1989: 4).

Сам Н.Ф. Федоров негативно относился к сословной философии. По мнению Н.Ф. Федорова, философия – признак человеческого несовершеннолетия. «Блуждание в мысли есть философия...» (Цит. по: Кожевников, 2004: 61). Он считал философию бесплодной и бесполезной. Люди стали философствовать от лишнего самомнения. «Философ, – писал Федоров, – не идеал человека, а односторонность, уродство; философия – как мысль без дела – есть абсурд, порок» (Федоров, 1906: 581). Н.Ф. Федоров «восстал против идололатрии идей, отвлеченного мировоззрения» (Левицкий, 1996: 173).

«Федоров спустил с облаков философию» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 357). Философия должна быть не просто умозрительным объяснением сущего, а практическим делом. Мысль несостоятельна, если она без дела. Философия для Н.Ф. Федорова – «призыв к делу» (Федоров, 1982: 19).

«Мировой бог философии, – писал он, – есть бог только живущего поколения, а не живых в христианском смысле» (Федоров, 1982: 191). Философия живущих «все разделяет, все отвлекает и тем самым умерщвляет» (Федоров, 1982: 191). Он упрекает философию живущих в том, что она разрушает и мир, и семью (Федоров, 1982: 191). Философия, по его словам, приводит к «...сомнению – матери философии, вместо веры, и к плодам ее: отчаянию, вместо надежды и бесстрастию, или равнодушию, покою, бездействию, вместо любви» (Федоров, 1982: 206).

«Бог Запада, Бог философский, не-отец» (Федоров, 1982: 279). «В западной философии можно видеть только желание остаться при своих игрушках» (Федоров, 1982: 153). Н.Ф. Федоров неистово ругает всех западных философов: Сократа, Канта, Гегеля, Шопенгауэра, Ницше. Он называет их «банкетными философами» (Федоров, 1982: 279).

Особое место в радикальной критике Н.Ф. Федорова уделено Сократу. По мнению Н.Ф. Федорова, Сократ сыграл преступную роль в истории человечества. Он перенес оракул с Парнаса в сознание. «В личное мнение каждого (в знаменитом “познай себя”, т. е. “знай только себя”» (Федоров, 1982: 248).

В противовес сократовской заповеди «познай самого себя!», нужно обратиться к выполнению другой заповеди – «познайте друг друга!», что и «послужит основанием к исполнению» высшей заповеди «любите друг друга!» (См.: Кожевников, 2004: 67). К сожалению, западное христианство не вполне «убереглось от чар эгоистической мудрости Сократова демона» (Кожевников, 2004: 113).

Философия превратилась в пассивное умозрение, оторванное от реального мира. «Мы присутствуем при ее смерти», – писал Н.Ф. Федоров (1982: 426).

Федоров и философы . С.А. Левицкий подчеркивал, что «...в строго академической истории философии для него не нашлось бы места», но в истории русской мысли нельзя пройти мимо Федорова и его «проекта» (Левицкий, 1996: 175). Традиции русской мысли «скрещиваются в философии Федорова, сочетаются в мощный и впечатляющий синтез» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 497). Уже в поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души» (1842) прослеживаются мотивы, созвучные учению Н.Ф. Федорова. В.А. Никитин писал: «Федоров единомыслен с Гоголем» (Никитин, 1991а: 36). Ф.М. Достоевский сочувственно отнесся к «проекту» Н.Ф. Федорова. Л.Н. Толстой не принял учения Федорова. Он «о долге воскрешения сказал, что это ему не симпатично» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 150). В романе «Воскресение» (1899) Л. Толстой создает образ каторжника Федорова. Выбор этой фамилии некоторыми литературоведами воспринимается как прямая отсылка к Н.Ф. Федорову.

Первым из русских философов, кто высказался о Н.Ф. Федорове, был В.С. Соловьев. Он называет Н.Ф. Федорова «дорогим учителем и утешителем» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 100). С.Н. Булгаков именует его «московским Сократом» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 392). В.Н. Ильин сравнивал его с преп. Серафимом Саровским. Он отмечал, что храм русской культуры увенчан Серафимом Саровским и Н.Ф. Федоровым (См.: Н.Ф. Федоров..., 2004: 692).

Э.Л. Радлов первым включил Н.Ф. Федорова в общий обзор истории русской философии (Радлов, 2013: 97). Затем это сделали Б.Г. Яковенко, В.В. Зеньковский, Н.О. Лосский и С.А. Левицкий. «Не следует забывать, – отметил Н.К. Гаврюшин, – что убежденным популяризатором федоровских идей был поэт В.Я. Брюсов (См.: Гаврюшин, 1998: 49).

Церковные писатели неоднократно обращались к идеям Н.Ф. Федорова, однако в православной литературе преобладает неприятие «общего дела». Учение о «воскресении предков» Н.Ф. Федорова не находится в соответствии с православным учением о «воскрешении мертвых» (См.: Н.Ф. Федоров..., 2004: 390). Профессор Н.К. Гаврюшин отмечал, что «с точки зрения православной традиции учение Н.Ф. Федорова нельзя определить иначе как рационалистическую ересь...» (Гаврюшин, 1998: 61). Он особо подчеркнул, что «в учении Н.Ф. Федорова западная мысль (а отнюдь не русская) впервые заговорила на языке православия...» (Гаврюшин, 1998: 61). Парадокс заключается в том, что русская философия так и не заговорила на православном языке.

Среди некоторых церковных мыслителей идеи Н.Ф. Федорова находили отклик. М. Плекон писал, что отец Александр Мень «на всю жизнь полюбил» Николая Федорова1. В.А. Никитин считал Федорова глубоко православным человеком. Он активно отстаивал эту позицию в статье «Н.Ф. Федоров и православие», которая вышла в «Журнале Московской Патриархии». Никитин рассматривал ключевые идеи Федорова не как догматы, а как теологумены – частные богословские мнения, которые Церковь допускает в рамках разномыслия (Никитин, 1991б: 76–77).

Н.Ф. Федоров был знаком с марксизмом. Он видел в марксизме частичную правду; обнаружил неожиданную на первый взгляд связь между распространением идеи непротивления и распространением радикальных марксистских воззрений в России (Федоров, 1913: 323).

Марксистские философы с раздражением относились к Н.Ф. Федорову. Член-корреспондент АН СССР С.Р. Микулинский был уверен, что Н.Ф. Федоров «ничего не понимал в марксизме» (Микулинский, 1982: 156). В.П. Пазилова в монографии «Критический анализ религиозно-философского учения Н.Ф. Федорова» пришла к выводу о научной несостоятельности проекта Н.Ф. Федорова и его псевдогуманизме (Пазилова, 1985).

Отдельные немарксистские мыслители проводили параллель между учением Н.Ф. Федорова и марксизмом. Другие с возмущением писали о возможном «синтезе Федорова и Маркса» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 687). Н.А. Бердяев нашел в учении Н.Ф. Федорова «формальное сходство с Марксом» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 629). С.Н. Булгаков отмечал, что в «учении Н.Ф. Федорова и есть именно то, о чем смутно мечталось марксизму, что составляет его бессознательный, но интимный мотив» (Булгаков, 1994: 315). М.М. Пришвин считал, что «общее дело» Н.Ф. Федорова – «это коммунизм, только устремленный не в будущее, а в прошлое: там мы работали для счастья наших детей, здесь – для блаженства наших отцов» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 518).

Особое место занимает книга федоровцев А.К. Горского и Н.А. Сетницкого «Смертобожни-чество. Корень ересей, разделений и извращений истинного учения церкви. Догматические очерки» (1926). Она стала программным текстом для последователей Н.Ф. Федорова. Обожествление смерти объявляется нравственным преступлением, а борьба с ней становится общечеловеческим долгом. «Жизнь и смерть – вот та дилемма, перед которой стоит объединенное человечество» (Горский, Сетницкий, 1995: 22).

В 1940–1950-е гг. идеи Н.Ф. Федорова не обсуждались. А.К. Горский был обвинен следственными органами во внедрении вредных «идей Федорова в массы и, в частности, в студенческую и научную молодежь» (Н.Ф. Федоров..., 2008: 610). В лагере А.К. Горский не отказался от своих убеждений и от распространения идей учителя (Горский, Сетницкий, 1995: 9).

В конце 1960-х – начале 1970-х гг. к Н.Ф. Федорову вновь обратились: его наследие стали изучать. В 1970 г. в Англии были напечатаны его сочинения. Вступительную статью к изданию подготовил доктор философии и богословия Н.М. Зернов. Книги были переданы в крупнейшие зарубежные библиотеки и поступили в свободную продажу; некоторые экземпляры оказались в СССР. Журнал «Вопросы философии» подчеркнул, что «широкого интереса» у читающей публики учение Н.Ф. Федорова «не вызвало» (Микулинский, 1982: 152).

В советское культурное пространство Н.Ф. Федоров входит прежде всего как символ идеального библиотекаря1. Включение биографической статьи о Федорове в 5-й том «Философской энциклопедии» 1970 г. стало советским признанием его философской значимости. Раздел о Н.Ф. Федорове вошел в многотомную «Историю философии в СССР», где отмечалось, что его философия «как бы соткана из противоречий»2.

Известный популяризатор науки В.Е. Львов предпринял попытку переделать учение Н.Ф. Федорова под советскую идеологию. Он выпустил книгу «Загадочный старик»3, которая кажется достаточно необычной даже по сегодняшним меркам.

По советской терминологии Н.Ф. Федоров считался идеалистом, но В.Е. Львов попытался представить его стихийным материалистом. В постсоветское время точку зрения В.Е. Львова разделял, в частности, поэт К.А. Кедров. В книге «За чертой Апокалипсиса» он писал, что Н.Ф. Федоров «честный материалист» и «последовательный материалист» (Кедров, 2002: 193).

В.Е. Львов был уверен, что «... советские люди не отдадут Федорова кликушам и святошам из обскурантского лагеря!»4. Книга Львова «Загадочный старик» вручалась участникам ХIХ Слета ударников коммунистического труда Министерства авиационной промышленности СССР.

В 1970–1980-е гг. официальная партийная позиция состояла в том, что учение Н.Ф. Федорова причудливо сочетает «христианские догматы и гипотетические научные представления»5. Академик И.Т. Фролов назвал Н.Ф. Федорова «доморощенным мыслителем», а федоровскую идею воскрешения ‒ «абсурдом» и «“побасенкой”, далекой от действительного гуманизма» (Фролов, 1989: 512). Партийные функционеры настойчиво указывали: «В настоящее время религиозно-философские и натуралистические идеи Н.Ф. Федорова широко используются реакционными западными кругами в идеологической борьбе»6.

В начале 1980-х гг. в советской философии состоялось уникальное событие. В 1982 г. в академической серии ИФ АН СССР «Философское наследие» (пред. редкол. акад. М.Б. Митин) вышел 85-й том. Это был том сочинений Н.Ф. Федорова. До выхода тома Н.Ф. Федорова в серии «Философское наследие» были изданы лишь два отечественных автора: П.Л. Лавров (два тома, 1965 г.) и П.Н. Ткачев (два тома, 1975–1976 гг.). Примечательно, что даже философские работы Г.В. Плеханова и В.И. Ленина в этой серии не публиковались и не комментировались.

Партийная реакция на выход сочинений Н.Ф. Федорова в серии «Философское наследие» была однозначной. Член-корреспондент АН СССР С.Р. Микулинский в рецензии «Так ли надо относиться к наследству?», опубликованной в журнале «Вопросы философии», негодовал, что от страниц Н.Ф. Федорова «...веет кладбищенским тленом и мертвящим духом. И такая книга издана у нас тиражом 50 тыс. экземпляров» (Микулинский, 1982: 157).

Выдающуюся роль в научном изучении и широкой пропаганде наследия Н.Ф. Федорова сыграла С.Г. Семенова. В 11-м томе популярного альманаха «Прометей» увидела свет ее первая публикация о нем (Семенова, 1977). В 1990 г. она напечатала пока единственную в России биографию Николая Федорова (Семенова, 1990). Брошюра С.Г. Семеновой «Этика “Общего дела” Н.Ф. Федорова» вошла в массовую подписную серию Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний «Новое в жизни, науке и технике» (Семенова, 1989). В поздних работах С.Г. Семенова последовательно обосновывала принадлежность учения Федорова к активно-христианскому космизму.

В 2000-е гг. Н.Ф. Федоров становится фигурой массовой культуры. В. Сидур в скульптурах из цикла «Гроб-Арт» («Гроб-планета», «Гроб-мужчина», «Гроб-женщина») художественно уловил и визуализировал некоторые близкие идеи Н.Ф. Федорова. М.С. Горбачев в воспоминаниях писал, что при всей занятости генерального секретаря он «успел познакомиться» с трудами Федорова7.

Общественный деятель и публицист Б.Г. Якеменко в курс лекций для учащихся 10‒11 классов «Основы православной культуры» включил блок, посвященный Н.Ф. Федорову. Он первым представил Николая Федорова школьной аудитории1.

В 2025 г. современные почитатели Н.Ф. Федорова – философ О.В. Степанов и радиоведущий Б.А. Акимов «…сделали книгу в форме разговора Николая Федоровича Федорова с нами – его потомками и соотечественниками...» (Степанов, Акимов, 2025: 30).

История освоения федоровского наследия убеждает, что его философия – не столько утопия, сколько вызов, который каждое поколение вынуждено переосмыслять заново.

Федоров и христианство . С.А. Левицкий назвал Н.Ф. Федорова «христианским активистом» (Левицкий, 1996: 173). «Скажи мне, кто твой Бог, и я скажу тебе, кто ты таков; и, наоборот, если известно, кто ты таков, то можно сказать и кто твой Бог», – писал Н.Ф. Федоров (1982: 114).

Рассуждая о происхождении веры в Бога, Н.Ф. Федоров полагал, что изначально человек появился на свет верующим. Неверия как исходного состояния не было. «Речь должна идти о происхождении неверия, а не веры», – писал он (Федоров, 1982: 101). Н.Ф. Федоров предлагал сместить фокус: вместо вопроса «Откуда взялась вера?» задавать вопрос «Почему возникло неверие?». Такой поворот должен занять центральное место в учебном изложении философии.

Распространение христианства – это в то же время и «проповедь против суббот». «Христианство есть не суббота, а воскресение», – подчеркивал Н.Ф. Федоров (1982: 176). В Воскресении Христовом акцент смещается на дело. Поэтому распространение христианства – это, в логике Н.Ф. Федорова, – движение от идеи субботнего покоя к идее воскресного дела. Христианство «не признало и знания отдельного от действия, то есть отвергло философию, и стало не Софиею, а лишь почитанием Софии – Премудрости Божьей...» (Федоров, 1982: 206).

«Теперь можно спросить, – пишет Н.Ф. Федоров, – почему же христианство не спасло мир вполне? Потому, конечно, что оно не было и усвоено вполне, надлежащим образом» (Федоров, 1982: 249). Он расценивал «распространение удешевленного Евангелия, переведенного на простонародный язык» как «паллиативную меру» и «суррогат просвещения» (Федоров, 1982: 184). Когда Евангелие опрощается, оно, по Н.Ф. Федорову, теряет масштабный, деятельный характер и сводится к чему-то узкому и пассивному (например, к индивидуальному благочестию без дела). Его учение, по словам А. Святогора, – последняя попытка спасти православие (Гройс, 2015: 153).

Федоров и Троица . По мнению многих исследователей, Н.Ф. Федоров натурализовал понятие Троицы – то есть свел таинственное единство трех Лиц к земной природной модели родства (См.: Н.Ф. Федоров..., 2004: 441). Божественная сущность раскрывается через единство родственных связей. Триединый Бог христианства – совершенный образец семьи. В учении о Троице семейный долг приобретает всеобщий характер. Он роднит всех живущих и всех умерших. Отношения Бога-Отца, Бога-Сына и Бога-Духа Святого – родственные отношения. «Это – семья, объединенная родственной любовью», – подчеркивает Николай Бердяев (Н.Ф. Федоров..., 2004: 438).

Не существует Бога отдельно от Троицы и Троицы отдельно от Бога. «Нет иного Бога, кроме Триединого, и воскрешение – Его заповедь» (Федоров, 1982: 162). «В Троице нет причин смерти и заключаются все условия бессмертия» (Федоров, 1982: 132). «Троица – это церковь бессмертных, и подобием ей со стороны человека может быть лишь церковь воскрешенных» (Федоров, 1982: 132).

Н.Ф. Федоров считал, что учение о Троице превратилось в догмат и философему. Церковь из силы, призванной преображать мир, стала лишь храмом. Церковь вышла за пределы живого дела и оставила за собой только ритуальное пространство. Литургия ( греч . ‒ общее дело) перешла в набор обязанностей духовенства и священников и не стала общим делом всех людей (Федоров, 1982: 257). Образ Бога оказался сведен к «философствующему уму», тогда как суть его – в деле и родстве (См.: Кожевников, 2004: 142).

Сын человеческий и блудный сын, дочь человеческая и блудная дочь . В отличие от животного, которое не хоронит сородичей, человек совершает это осознанно. Н.Ф. Федоров приходит к одному из самых глубоких определений: «Человек есть существо, которое погребает» (Федоров, 1982: 207). Во всей ритуальной скорби в «...погребальной песне, в похоронных плачах он уже выходит из животного состояния» (Федоров, 1982: 518). «И вот в муках сознания смертности и родилась душа человека» (Федорова, 1982: 521).

Однако для Н.Ф. Федорова этого недостаточно: чтобы раскрыть подлинный смысл человеческого предназначения, он заменяет «неопределенное» слово «человек» на «сын» (Федоров, 1982: 475). В Евангелии Христос не называется человеком, но Сыном Человеческим, то есть истинным Человеком, «рожденным от жены» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 195). В то время как в евангельском тексте это титул одной Личности, у Н.Ф. Федорова понятие расширяется до категории всего человечества. Сын человеческий «есть человек пришедший в меру возраста Христова» (Федоров, 1982: 65).

От идеи сына человеческого Н.Ф. Федоров переходит к идее патрофикации (отецетворе-ния). Слово «патрофикация» – искусственный термин, введенный Федоровым, который значит, что рождение есть принятие, взятие жизни от отцов. Но каждый сын не только получатель – он соработник в деле патрофикации. «Каждый должен быть воскрешен, но и каждый должен быть воскресителем» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 429). Николай Федоров говорит о преодолении нерод-ственности и отчуждения, которые основаны на зооморфизме.

Н.Ф. Федоров выдвигает концепцию культа вечной детскости (См.: Н.Ф. Федоров..., 2004: 440). Он противопоставляет «детскость» ребячеству: для него это не инфантильность, а состояние внутренней цельности и долга перед родом (Федоров, 1982: 115). Человек взрослеет не для того, чтобы забыть детство или род, а чтобы, сохранив сыновнее чувство, исполнить долг перед отцами. «Сын, не оставивший родителей, есть первый сын человеческий, оставивший родителей есть первый блудный сын» (Федоров, 1982: 134–135). Он утверждал, что сыны покинули отцов и прилепились к юбкам жен, для своих жен творят культуру. Вся культура, согласно Федорову, основана на женолюбии и отрицает отцелюбие. «В царстве прогресса дети господствуют над отцами...» (Федоров, 1982: 447).

Н.Ф. Федоров усматривает источник многих бед в том, что человек делает «поприще полового подбора» главным мотивом жизни (Федоров, 1982: 447). По его мысли, «...грехи – материальны, это – болезни, требующие лечения» (Федоров, 1982: 294). Болезнь нужно и можно лечить, а не только каяться в ней. Жалоба блудных сынов на отцов – не голос правоты, а проявление болезни.

Н.Ф. Федоров пишет: «В учении о Сыне человеческом подразумевается и дочь...» (Федоров, 1982: 140). Он настаивает, что женское начало должно быть ориентировано не на частное, а на родовое. Отсюда следует тезис: «женщина временна, дочь вечна» (Федоров, 1982: 150). «В женщине нужно воспитать главным образом дочь человеческую ... и потом лишь мать» (Федоров, 1982: 418). Мать входит в общий круг предков, но не выделяется в отдельную философскую категорию. Сначала – дочь человеческая, а потом уже мать, жена, женщина.

Н.Ф. Федоров опирается на библейскую притчу о блудном сыне, но распространяет этот образ и на дочерей. Блудные дочери порой подчиняют себе блудных сынов, и вместе они забывают об умерших отцах. Они начинают пировать на могилах отцов, а кладбища из мест памяти превращаются в гульбища.

Федоров и «Новая Пасха» . Н.Ф. Федоров считал, что людей разъединяет смерть и половой раскол. Смерть и половой раскол – близнецы-братья. Они неотделимы друг от друга. Преодоление этого раскола, по Н.Ф. Федорову, – начало Пасхи, то есть общего воскрешения, знаменующего рождение нового человечества (Федоров, 1982: 632).

Новая Пасха наступит, когда воскрешение из мертвых заменит естественный прирост населения. Если смерти не будет, то нет нужды, как он полагал, в рождении новых поколений. Сила зачатия должна превратиться в силу воскрешения предков (Мюллер, 2000: 335). «...Учением же о Св. Духе, – пишет Н.Ф. Федоров, – выясняется план общего действия, в котором долг сынов и дочерей человеческих ко всеобщему отечеству берет окончательный перевес над обществом полового подбора» (Федоров, 1982: 192).

Федоров и смерть . «Состояние смерти есть самое философское понятие» (Федоров, 1982: 317). Эта мысль Н.Ф. Федорова отражает основополагающий принцип его учения. Он призывал не мириться со смертью, а активно искать пути ее преодоления.

Одна из причин недолговечности жизни человека связана с его зависимостью от природы. «Победа над природой должна вести людей к воскрешению всего умершего человечества. Так как умершие умерщвлены природой, то естественно, что человечество, когда победит природу и научится ею управлять, первым долгом воскресит всех умерщвленных предков» (Н.Ф. Федоров..., 2004: 357). Н.Ф. Федоров видел в прахе предков не просто остатки, а материальную основу для будущего научного воскрешения: собрать рассеянные частицы и сложить тела отцов такими, какими они были при кончине. По Н.Ф. Федорову, для воскресения умерших предметом действия будет прах. А.В. Гулыга писал: «Когда умер Ленин, его тело не было предано земле не только в целях поклонения, но и с учетом возможного воскрешения» (Гулыга, 2006: 129).

В 1920-е гг. в среде коммунистов-интеллектуалов наблюдалось заметное увлечение идеями Н.Ф. Федорова. Видный партийный функционер, инженер и химик Л.Б. Красин был вдохновлен идеями «общего дела». Он разделял веру Н.Ф. Федорова в необходимости сохранять тела, чтобы в будущем стало возможным научное воскрешение. В статье «Осьмое чуда света» академик А.М. Панченко подробно рассказал о роли Л.Б. Красина в появлении и реализации коммунистического проекта постоянного сохранения тела В.И. Ленина, в основе которого лежит «философия общего дела» (Панченко, 2000: 426–449). Л.Б. Красин считается одним из основателей крионики – науки о консервации организма в холоде. А.П. Платонов хорошо отразил коммунисти- ческую мечту о воскрешении в повести «Котлован»: «Отчего ж тогда Ленин в Москве целым лежит? Он науку ждет – воскреснуть хочет»; «Марксизм все сумеет»1.

Можно ли считать закономерным и показательным итогом этой дискуссии, расставившим все по местам, тот факт, что прах самого Н.Ф. Федорова утрачен, а значит, для него воскрешение невозможно?

Для Н.Ф. Федорова кладбище – это не просто место захоронений, а отправная точка для «общего дела» человечества. В России такой отправной точкой выступает, например, советский некрополь на Красной площади. Отголоски федоровской мысли можно обнаружить в замысле Мавзолея В.И. Ленина. Если строго придерживаться проекта Н.Ф. Федорова, Мавзолей В.И. Ленина следовало бы преобразовать в музей. Музей тщательно сохраняет именно ненужные и бренные вещи, но «музей не принимает смерть» (Гройс, 2015: 11–12).

Заключение . Н.Ф. Федоров превратил мечту о преодолении смерти в этический императив: долг перед отцами обязывает человечество к общему делу – вернуть жизнь.

Учение Н.Ф. Федорова выходит за пределы философии, становясь частью большого культурного разговора о смысле человеческой жизни и памяти.