Некоторые предпосылки формирования парадигмы больших вызовов в концепциях социальных систем

Финансовый университет при Правительстве Российской Федерации, Москва, Россия, ,

Financial University under the Government of the Russian Federation, Moscow, Russia, ,

государства, либо тот, для ответа на который должно быть задействовано большое количество населения? В первом случае речь, видимо, идет о войне, революции или стихийном бедствии, а во втором – большим вызовом можно назвать эпидемию, противодействие которой выражается в проведении экстраординарных мероприятий управленческого типа, например объявлении карантина, локдауна, массовой вакцинации.

Парадигма больших вызовов (или больших цивилизационных вызовов) сформировалась в условиях возрастающей сложности и хаотичности окружающего мира, все взаимодействия частей которого стали гибкими и нестабильными (Агиней, Беляева, 2020; Иванов, Малинецкий, 2020; Рождественская, Клочков, 2017). В результате завершающейся четвертой промышленной революции и формирования нового технологического уклада мир последних десятилетий стал глобальным, сверхсвязным, многополярным и рискогенным. Попытки субъектов политического действия (к их числу можно отнести государственные образования, транснациональные корпорации, политические союзы и этноконфессиональные образования) осуществлять свои проекты средствами и методами управляемого хаоса по-новому поставили проблему стратегического государственного планирования и управления.

Большие вызовы в теориях социальных систем . В условиях возрастающей сложности и участившихся попыток в разных частях света разрушать структуры и институты, чтобы затем достигать своих целей и управлять хаосом, становится все более очевидной необходимость поставить на новый уровень технологию и методологию систем государственного управления и национальной безопасности. Пополнился и набор требований к функционированию социальных структур и институтов современного российского общества, понадобилась значительно бóльшая согласованность подсистем личности, общества и государства. Само понятие большого цивилизационного вызова, подразумевающее невозможность ответить на него с помощью простого увеличения привлекаемых для этого ресурсов, актуализировало задачу объединения познавательного потенциала социальной и политической философии со средствами и методами других наук: социальных, гуманитарных, когнитивных.

Как отмечает В.Ф. Чеснокова1, рассматривая концепцию Т. Парсонса (2000: 460–461), три системы объясняют жизнь человека и общества: а) социальные системы – это системы мотивированного действия, организованные вокруг отношений акторов друг к другу; б) личности – это системы мотивированного действия, организованные вокруг живого организма; в) культурные системы – системы символических эталонов. «В центре системы действий, организованной как личность, стоят диспозиции – потребности человека. В центре социальной системы – взаимоотношения с другими людьми»2. Аналогия с экономикой, хозяйством и производством удивительно точна – благодаря экономике общество получает вещество, энергию и информацию из окружающей среды и обменивается всем этим с нею. Поэтому задача экономической подсистемы – обеспечение членов общества неким требуемым количеством материальных благ. На этот раз в пространстве теории «встречаются» объекты биологической и социальной, буквальной и символической природы. На биологическом уровне системы собраны психологические и собственно биологические аспекты функционирования индивидуального человеческого организма, а на уровне системы личности вновь возникают явления психологические, такие как мотивационная структура индивида, индивидуальные потребности и их осмысление. Поведенческие образцы и социальные нормы отвечают за функционирование социальной системы, обеспечивающей интеграцию нижестоящих уровней, но зависящую от вышестоящего, т. е. от системы культуры.

Теории аутопоэзиса и коммуникаций . Понятие аутопоэзиса, или самоописания, как и социально-философская трактовка социальной системы, взято из биологии. Аутопоэзис – это само-описание и самовоспроизводство посредством самоописания. Еще в 70-х гг. ХХ в. два южноамериканских исследователя У. Матурана и Ф. Варела ввели термин «аутопоэзис» (от др.-греч. αὐτός и ποίησις – сотворение себя, или самосоздание). Созданная ими теория базировалась на различении живого и неживого вещества, в основе которого лежала способность первого к воспроизводству самого себя через самоописание (Матурана, Варела, 2001).

Как и их предшественники Г. Спенсер и Т. Парсонс, чилийские нейрофизиологи отмечали значение биологического организма как идеального типа любой системы. Однако благодаря обращению к понятию аутопоэзиса у них появилась возможность по-новому объяснить как сходство, так и различие между системами биологического организма и иными типами систем, в том числе социальными. У. Матурана и Ф. Варела писали: «То, что живые существа обладают организацией, присуще не только им, но и всему, что мы можем анализировать как систему. Однако живые существа отличаются тем, что их организация порождает в качестве продукта только их самих, без разделения на производителя и продукт. Бытие и сотворение аутопоэзного единства нерасторжимы, и в этом заключается присущий только им способ организации» (2001: 44). Самоописание они рассматривали как качество, объясняющее не только функционирование систем, но и их способность к адаптации и даже развитию. Данная способность трактуется как когнитивная по природе, потому что способность к познанию и есть отличительная способность всего живого. У. Матурана указывал: «Живые системы – это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания. Это утверждение действительно для всех организмов, как располагающих нервной системой, так и не располагающих ею» (1995: 103).

У. Матурана и Ф. Варела ввели понятие аутопоэзиса, базируясь на наблюдениях и экспериментальных опытах в сфере нейрофизиологии (Шмерлина, 2003). Аутопоэзис понимается как процесс производства компонентов для построения сетей, границы которых совпадают с этими сетями и реализуются посредством последних. В результате аутопоэзис становится способом функционирования глаза человека или животного, он же объясняет существование и развитие социальных систем, которые, как и глаз, реагируют на внешние воздействия присущим им образом. Не оперирование образами, как того требует аксиоматика презентизма, а создание «сенсорно-эффекторных корреляций» – вот что такое познание с точки зрения аутопоэзиса (Мату-рана, Варела, 2001: 147).

Немецкий социальный теоретик Н. Луман применил предложенные У. Матураной и Ф. Варелой идеи и методы к описанию социальных процессов. Общество Н. Луман интерпретировал как аутопоэзис коммуникаций. Для этого обществу требовались своего рода «рифмы», т. е. средства связи «поэтических» предложений. Развитие систем происходит благодаря процессам вариации, отбора и стабилизации воспроизводимых в коммуникациях элементов. Благодаря этим механизмам системы развиваются: усложняется их организация, появляются функциональные подсистемы (Луман, 2009). Так, созданная на стыке биологии и эпистемологии модель объяснения природных и когнитивных явлений была апробирована в предметных пространствах социологии, теории управления и социальной философии. Результатом стала радикальная модернизация теории социальных систем: переход от структурного функционализма к аналитике аутопоэтических систем позволил лучше понять причины социальных изменений, описать в новых терминах социальную статику и динамику. Понятие самоописания стало распространенным в теории коммуникаций, социологии, а базу для объединения удалось разработать благодаря социальнофилософской коммуникативной теории общества, а также конкретизирующей ее в отдельных аспектах теории коммуникативного действия. Современные подходы к коммуникативной теории общества рассматривают само общество как совокупность коммуникаций, каждая из которых осуществляется в рамках некой системы общественных отношений и одновременно с этим сама система отношений мыслится как результат этих коммуникаций1.

Концепции цивилизационного развития . Капиталистическая система, втянувшая весь остальной мир в движение по пути научно-технического прогресса, породила проблему интеграции стран с разным политическим и экономическим устройством, различными цивилизационными и ценностными паттернами. Решение этой проблемы оказалось напрямую зависящим от умения государств-дирижеров соединить нужным образом локальные истории в единый нарратив, максимально сгладив острые углы и закрепив средствами квазиисторического повествования лидерские позиции стран Западной Европы и Северной Америки. Своевременным был многотомный труд А. Тойнби, где мировая история была представлена как грандиозное кладбище цивилизаций, каждая из которых погибла не в силу исторической закономерности, не по причине их сходства с биологическими организмами, а исключительно из-за неумения вовремя распознать вызовы и, что особенно важно, дать на них нужные ответы (2008). К.Н. Леонтьев (1992) и Н.Я. Данилевский (2008), восхищавшиеся «цветущей сложностью» социально-исторического мира, просто констатировали наличие разных и несводимых к единой схеме социумов. О. Шпенглер, развивший эту идею, указал в «Закате Европы» на неизбежность гибели любой цивилизации (1993). Отличительная черта картины цивилизационного многообразия, созданной британским историком, состоит в том, что в ней прежде вытолканный в дверь европоцентризм втаскивается в окно. Согласно А. Тойнби, сила европейской цивилизации заключается в том, что она сумела вовремя выявить именно те вызовы, которые угрожали ее существованию, а распознав их, найти действенные ответы (2008).

Со времен эпохи Просвещения западноевропейские и североамериканские философы, социологи, историки занимаются поиском причин успешности, силы и привлекательности европейской цивилизации. Просветители объясняли успехи европейцев осветившим их Светом Разума, т. е. научной революцией, рационализировавшей не только мышление, но и общественные институты, создавшей новую технику и эффективную экономику. Затем теории европейского чуда становились все более сложными и утонченными. Одни увидели, что в основе европейской цивилизации лежит греческая философия (Г.В.Ф. Гегель), другие отметили роль римского права (Б. Рассел, М. Серр), третьи указали на особе место католической теологии (А. Койре), а четвертые подчеркнули роль трудовой этики протестантизма (М. Вебер). Каждое из перечисленных событий, изменяющих мышление и преобразующих социальные практики, в соответствии с методологией А. Тойнби может быть истолковано как удачно найденный ответ на соответствующий цивилизационный вызов времени.

После А. Тойнби интерес отечественных обществоведов к понятию вызова был привлечен работами И. Валлерстайна (2003) и С. Хантингтона (Huntington, 1993). Книга И. Валлерстайна «После либерализма» стала популярна после крушения надежд, охвативших российское общество в конце 1980-х гг. и еще сохранявших значение в начале 1990-х гг. Один из центральных посылов этой работы – отказ от идей либерализма в странах Запада – был артикулирован при помощи слова «вызов». «Мы сегодня, – заявлял И. Валлерстайн, – стоим перед вызовом – в эпоху перехода к новой исторической системе надо взять четыре направления критики исторического капитализма (глубокой критики, которая, однако, была сформулирована недостаточно убедительно) и преобразовать их в позитивную модель альтернативного общественного устройства, которая не попала бы в ту же ловушку, в какую попала предыдущая (частичная) критика» (2003: 167). Слово «вызов» употребляется И. Валлерстайном в книге более десяти раз, но даже простой контент-анализ соответствующих фраз не позволяет говорить о введении какого-то специального научного термина. Во всех случаях здесь вызов – это задача, от успешного решения которой зависит дальнейшее продвижение по пути устойчивого развития, неспособность решить ее приведет к застою и может обернуться разнообразными бедами и социальными потрясениями.

Поиски ответов на большие вызовы заставляют авторов активно искать соответствующую оптику. Так, Дж. Арриги в работе «Долгий ХХ век» пытается увидеть «истоки нашего времени» в неочевидных связях богатства и власти, союз которых приводит к рождению капиталистической гегемонии (Arrighi, 1994). Наиболее заметными в ряду таких гегемоний являются, по мнению автора, британская и североамериканская. В качестве их исторических предшественников Дж. Арриги называет генуэзский и голландский циклы накопления капитала. Именно эти кумулятивные циклы оказались у истоков союза капитала и государства, что обеспечило в дальнейшем генезис английского капитализма, распространившегося затем на всю Европу. Нет сомнения в том, что предпринятая Дж. Арриги попытка объяснить ход истории и спрогнозировать ближайшее будущее в глобальном масштабе предпринята под очевидным влиянием Ф. Броделя, который в 1976 г. в Университете Хопкинса прочитал цикл лекций, изданных затем под названием «Динамика капитализма». Эта книга является третьей крупнейшей попыткой объяснить капитализм, в равной степени бросающей вызов и К. Марксу, и М. Веберу. В центре внимания Ф. Броделя находится хозяйственное и торговое развитие средиземноморских стран и регионов Северной Европы в период, когда из обычной рыночной экономики стал выкристаллизовываться особый ее тип, получивший позднее название капитализма. Главный тезис французского историка состоит в том, что хозяйственно-экономические системы изучаемых государств всегда многослойны, но доминирование одних слоев над другими необязательно пропорционально их удельному весу. Так, более новый и поздний слой может оказывать преобладающее влияние не потому, что в нем занято больше людей или ресурсов, его мощь и влияние объясняется скорее новизной и технологиями, позволяющими доминировать над низшими слоями (Бродель, 1993).

Рассматриваемый Ф. Броделем низший слой действий и отношений, называемый им «материальной жизнью», поглощает большую часть человеческой активности, но не определяет ее суть. Второй слой, надстраивающийся над первым, – это рыночная экономика. Рыночные отношения были известны с незапамятных времен, и рыночная экономика играла важную роль не только в европейских обществах, но и в азиатских, и в североафриканских. Капитализм, по мнению Ф. Броделя, представляет собой совершенно особый тип рыночной экономики, и не только экономики. Французский историк подробно обсуждает имеющиеся в распоряжении науки и заслуживающие внимания факты технических инноваций в Англии XVII в., таких, например, как механизация подъема и откачивания воды из шахт, расширение производственного использования угля и многое другое, что можно обнаружить и во Франции. Не только Великобритания, но и другие западноевропейские государства постепенно наращивали производство, внедряя в деятельность рабочих достижения фундаментальной науки и техники. При этом Ф. Бродель отмечает, что «английская промышленная революция, безусловно, не смогла бы стать тем, чем она стала в отсутствие условий, благодаря которым Англия практически сделалась безраздельной хозяйкой мировых просторов. Этому, как известно, в значительной мере способствовали Великая французская революция и Наполеоновские войны» (Бродель, 1993: 116). По мнению Ф. Броделя, обычная по тем временам британская экономика совершила рывок, который сделал ее необычной и заставил историков говорить о промышленной революции, однако он не мог бы состояться, если бы на английский капитализм не работали рынки всего мира. Индия и Латинская Америка, Оттоманская империя и Россия предоставили свои рынки для товаров, изготовленных на фабриках Великобритании. «Эксплуатировать мир не может любой желающий. Для этого необходимо обладать изначальным могуществом, которое не созревает быстро. В то же время очевидно, что такое могущество, сформировавшееся в результате долгой работы над собой, усиливается путем эксплуатации других, и в ходе этого двойственного процесса дистанция, отделяющая могущественную державу от других стран, увеличивается» (Бродель, 1993: 116–117).

Заключение . Таким образом, можно сделать вывод, что методология за два столетия развития теории социальных систем прошла немалый путь: если первые теории базировались на историческом материале, то позднее все большую роль играют другие науки, как естественные, так и социогуманитарные. С методологической точки зрения парадигма больших вызовов опирается на два базовых принципа: системности и историзма. Они дают возможность увидеть цивилизацию как материальное, духовное, смысловое и ценностное единство, разворачивающееся в пространстве и времени. Принцип системности выявляет связь между различными элементами цивилизации как единой системы, включающей в себя несколько функциональных подсистем, таких как со-циетальная подсистема, система личности, политическая подсистема, экономическая подсистема и подсистема культуры. В полном соответствии с принципами структурного функционализма рассматривается взаимосвязь подсистем как символическая, что позволяет определить, как объединены природные, социальные и ценностно-смысловые связности, обеспечивающие жизнь цивилизации и ее развитие.

По нашему мнению, из всего многообразия принципов и методов, возникших в русле системного подхода для исследования влияния больших вызовов на социальные трансформации, наиболее подходящими следует признать общую теорию систем, теорию социальных систем, структурно-функциональную теорию и теорию социальных самоописаний. Преодоление теории модерна в парадигме больших вызовов связано с определением причины возникновения данной зависимости управленческой деятельности от социально-философской концептуализации социальных практик в обществе, не видящем иных реальностей, кроме социальной. Парадигма больших вызовов переформатирует само пространство анализа и формирует оптику, соединяющую историческое бытие с бытием социальным. Данный синтез связан с тем, что любая цивилизация не только существует в настоящем, но также живет в истории как мифологический нарратив. Большие вызовы фактически описывают проблемы настоящего через историческое масштабирование, они позволяют учесть неразрывную связь социальных и технических систем, сложный и нелинейный характер их взаимодействия и взаимной зависимости. Парадигма больших вызовов включает в себя концепцию социотехнических систем, которая дает возможность понять причины детерминации научно-технического прогресса способностью обществ к стратегическому планированию на основе цивилизационной идентичности.