Неотрадиционализм как миропонимание и художественная парадигма. Рецензия на книгу: Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов: антология / сост. В.И. Козлов. Ростов-на-Дону: Prosodia, 2026. 610 с.
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Обзоры и рецензии
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
В рецензии рассматривается антология современной поэзии, причисляемой к такому литературному «кластеру», как неотрадиционализм. Сначала автор рецензии вслед за составителем пытается понять, что такое неотрадиционализм, рассматривая его как особое миропонимание и художественную парадигму, сформировавшуюся в русской литературе в последнее столетие. Далее рассматриваются произведения ключевых неотрадиционалистов, представленных в книге. Автор рецензии идет вслед за составителем, который разделил 60 поэтов на три эпохи: ранние («поколение застоя»), средние («реформенное поколение»), поздние («миллениалы»). В рецензии намечаются основные тенденции развития неотрадиционализма в XXI в., исследуются закономерности миропонимания авторов, принадлежащих к данной парадигме.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152228
IDS: 149152228 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-620
Neotraditionalism as a Worldview and an Artistic Paradigm. Book Review: Kozlov V.I. (Comp.). Poetry of Neotraditionalism: Three Generations of Modern Poets: an Anthology. Rostov-on-Don, Prosodia Publ., 2026. 610 p.
The review examines an anthology of modern poetry, which belongs to such a literary “cluster” as neotraditionalism. At first, the reviewer, following the compiler, tries to understand what neotraditionalism is, considering it as a special worldview and artistic paradigm that has formed in Russian literature in the last century. The following are the works of the key neotraditionalists presented in the book. The author of the review follows the compiler, who divided 60 poets into three eras: early (“stagnation generation”), middle (“reform generation”), and late (“millennials”). The review outlines the main trends in the development of neotraditionalism in the 21st century, examines the patterns of the worldview of the authors belonging to this paradigm.
Текст научной статьи Неотрадиционализм как миропонимание и художественная парадигма. Рецензия на книгу: Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов: антология / сост. В.И. Козлов. Ростов-на-Дону: Prosodia, 2026. 610 с.
Neotraditionalism; modern poetry; literary paradigms; literary tradition; philosophical lyrics.
Подводить пусть и предварительные итоги той или иной литературной эпохи, периода – дело нужное, хотя и рискованное. Всегда есть шанс что-то не учесть, не заметить, не отразить. Наверняка и рассматриваемая антология вызовет в том числе и полемические отклики. Это неизбежно, потому что любая подборка не может представить явление в исчерпывающей полноте. Однако главное в проекте, затеянном журналом «Prosodia», – это то, что перед нами релевантная версия событий, которая имеет все шансы стать богатым материалом для будущих филологических исследований. Это попытка представить три поколения авторов в новейшей русской поэзии как систему, попытка, создающая определенную традицию «кластеров» и «иерархий», с которой можно полемизировать, но которую уже нельзя не учитывать при дальнейшей работе с огромным массивом русской неотрадиционалистской лирики.
Антология «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов» охватывает поэтов, родившихся в период с 1947 г. по 2000-е гг. То есть, по сути, перед нами онтология новейшей русской поэзии за последние полвека: по двадцать авторов из каждого временно́го периода. Впрочем, все стихи, представленные в собрании, написаны уже в XXI в., что хронологически ограничивает текстуальный массив.
Онтология открывается концептуальной работой В.И. Козлова «Неотрадиционализм как миропонимание: об одной художественной парадигме в поэзии первой четверти XXI века», где делается попытка с теоретической точки зрения рассмотреть это явление в современной словесности. Исследователь сразу обозначает внесоциальную и внеполитическую природу неотрадиционализма, для которого не важны «узкоцеховая» проблематика и борьба поэтических групп. Неотрадиционализм смотрит на литературный процесс шире – как на поле контакта творческого сознания с большой Традицией, то есть это, по словам В.И. Козлова, «нечто большее, чем литературное течение». Исследователь подчеркивает:
Из поколения в поколение множество русских поэтов почему-то вступают в осознанные отношения с традицией, используют наработанные традицией поэтические формы, делая это неслучайно, поскольку возможность говорить не только от своего имени, но и от имени поэзии в целом кажется им значительной ценностью. Они не составляют партий и сообществ, они не устраивают манифестаций и часто ведут образ жизни одиночек. Они – незаметные представители парадигмы художественного мышления, которой уже более века [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 7–8].
По мнению В.И. Козлова, моментом рождения неотрадиционализма становится 1910 г. – время смерти русского символизма. Тогда появляются три магистральные пути, по которым пойдет русское искусство в ХХ в.: авангард, неотрадиционализм, ангажированное искусство. Такое разделение словесности на три парадигмы В.И. Козлов возводит к теоретическим исследованиям В.И. Тюпы, а именно – к его труду «Постсимволизм: теоретические очерки русской поэзии ХХ века» [Тюпа 2018].
В.И. Козлов пытается решить непростую задачу – выделения неотрадиционализма в отдельное направление русской словесности последнего столетия. Он указывает, что существуют вульгарные концепции, которые сводят всю отечественную художественную словесность ХХ в. к дихотомии: «разрешено – не разрешено», соответственно, первое – это условный «традиционный текст», второе – «запрещенный» авангард. Исследователь настаивает, что процессы как в русской (подцензурной и неподцензурной), так и в эмигрантской литературе куда сложнее простых дихотомий. К тому же критерии обособления художественных явлений должны быть в первую очередь художественные, а не социально-политические. В этом контексте В.И. Козлов и приходит к своей дефиниции интересного нам явления. Он пишет:
Если попытаться описать миропонимание неотрадиционализма одной формулой, то можно было бы предложить такую: открытое другому сознание в диалоге с живой традицией. Открытость означает готовность и способность слышать другого, который всегда так или иначе представительствует за мир в целом [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 10].
Разумеется, в рецензии невозможно «проговорить» все шесть десятков поэтов, включенных в антологию. Поэтому автору настоящей статьи приходилось выработать свой критерий отбора материала, который, по здравому рассуждению, был сведен к наименее объективируемому, но, видимо, главному в поэзии критерию – эстетическому отклику. Понятно, что при таком подходе неизбежен субъективизм. Вместе с тем, настоящая рецензия – это одновременно еще и попытка нащупать некие общие закономерности развития неотрадиционализма в XXI в.
Итак, уже первые подборки показывают нам, что арсенал поэтических средств, используемых неотрадиционалистами, весьма широк. Авангардные практики для этих авторов являются тоже вполне приемлемыми, хотя «авангардизм» неотрадиционализма – это все-таки прием, а не мироощущение. Среди участников антологии есть даже те, кого безболезненно можно было бы вписать в «парадигму» так называемой актуальной поэзии. Даже чисто технически перед нами произведения весьма разные: где-то есть рифма, где-то ее нет; где-то есть знаки препинания, где-то отсутствуют; произведения бывают стро-фичные и астрофичные, написанные верлибром и имеющие жесткую метроритмическую матрицу (здесь множество жанрово-метрических образований: от условной «частушки» до «гекзаметров»). Разная и, если так можно выразиться, связанность текстов: кто-то из неотрадиционалистов работает с формами, закрепленными еще в XIX в., тяготеет к регулярному стиху и четко обозначенным причинно-следственным связям, кто-то, наоборот, стремится к обновленному семантическому «звучанию» произведения, к обрывочности, сугубой ассоциативности «лирического сюжета». И все-таки преобладают в сборнике формально «неотрадиционалистские» стихотворения, то есть наследующие доавангард-ной русской поэзии, влияние которой несколько ослабляется лишь в третьей части книги. Соответственно, логичными оказываются и тематические отсылки к былым временам и сакраментальным национальным концептам.
Далее рассмотрим антологию, следуя за разделением ее на три части, предложенным составителями: I. Поколение застоя (поэты 1947–1967 гг. рождения); II. Реформенное поколение (1968–1981 гг. рождения); III. Миллениалы (1982–2000 гг. рождения).
Для «поколения застоя» важны национально-культурные основы российской (советской) государственности, те самые скрепы. Так, Ефим Бершин в стихотворении «Сырое одиночество огней…» соединяет концепцию российской богоизбранности с религиозно-геополитическими традициями Израиля и Рима. В этом смысле известная идеологема «Москва – Третий Рим» получает иное звучание: отсчет ведется не от Рима и Византии, а от Израиля, парадоксально ставшего первым звеном в «троическом» национальном мессианстве. Российская цивилизация эонически повторяет опыт своих предшественников: «Не спят в Кремле кремлевские зелоты. / И поутру, покинув Мавзолей, / всесильный Ирод на всеобщем рынке / недоуменно бродит средь людей…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 28]. В Петербурге замечен, видимо, тот самый Тит (Веспасиан), который разрушил Иерусалим в 70 г. н. э., а в Москве – его сын: «По улицам горбатым и косым, / неудержимо следуя прогрессу, / летит сквозь дождь Веспасианов сын, / влюбленный в иудейскую принцессу» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 28].
И если в предыдущем тексте можно уловить явные отсылки к традиции акмеизма с его «всевременным» и «всепространственным» хронотопом, то в стихотворении «Это яблоко. Яблокопад…» Ефима Бершина слышится уже что-то футуристическое:
Это яблоко. Яблокопад.
Это якобы сумерки.
Якобы это Ева идет через сад, подбирая опавшие яблоки.
Это Яблочный Спас. Это путь тишины, выходящей из тени. Контрабас, контраболь, контрапункт приглушенного грехопаденья [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 31–32].
Здесь обнаруживаются многие авангардные приемы: и семантизированная аллитерация (согласные как бы имитируют звук от падающих и перекатывающихся яблок), и особое строкоделение, и неожиданность рифмы, и, наконец, окказионализмы (яблокопад, контраболь). Последняя лексема потенциально «рифмуется» со словом «карамболь», которого нет в стихотворении, но которое возникает здесь и на фонетическом, и на смысловом уровне: падающие и катящиеся по земле яблоки подобны бильярдным шарам. Вместе с тем, в этом тексте нет нарочитости авангарда, он как бы успокоен Традицией, освоен ею, чтобы стать частью общего поэтического уклада.
Ведомо неотрадиционалистам и изощренно-метафорическое письмо с долгими периодами и неожиданными «синкопами» в виде анжам-беманов. Таков стиль, например, Владимира Гандельсмана. Возьмем его большое стихотворение «Элегия. Воплощение». У этого автора, как и у некоторых других «застойных», связи с Традицией намечаются уже на уровне архаизированной лексики: «Там опочили они, и одел почивающих облак / пышный, златой, из которого капала светлая влага» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 45], это дополняется узнаваемыми метроритмическими апелляциями к гекзаметру, впрочем, «опрокинутому» в современную тематику: «Позже и Люся придет…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 45]. И здесь же – в следующем по порядку стихотворении, уже отчетливы авангардные нотки: «птица копится и цельно / вдруг летит собой полна / крыльями членораздельно / чертит в на (sic!) небе она» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 45]. Впечатляющий футуристический образ, где грамматическая «неправильность» есть смыслоемкий, оригинальный ход. После чего – в следующей строфе – ожидаемо появляется окказионализм: «облаков немые светни» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 46]. Отсутствие знаков препинания, заглавных литер только довершает картину «правоверного футуризма».
Не то футуристическая созвучность, не то внутренние рифмы присутствуют во многих творениях антологии, нередко они дополняются теми же окказионализмами. Например, оригинальна инструментовка стиха у Валерия Черешни: «В ссоре с порядком вещей, в соре листвы прошлогодней / свой начинает богиня медленный танец круженья, / отсвет бросает, босая, на плиты, а по подворотням – / крадкие тени» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 176] («По следу Горация»). «В ссоре» и «в соре» практически идентичны с фонетической точки зрения, «бросает» и «босая», «начинает» и «бросает» вполне воспринимаются и как внутренние рифмы, и – в первом случае – как аттракция.
Не без памятования об авангарде пишет и Галина Климова:
Пора сомнений – смутная пора в невзрачной прелести своих пейзажей. Как злобны наши дни, ознобны вечера, но в росчерке дражайшего пера дрожат новорожденные миражи [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 109].
Здесь окказионализм («ознобны») соседствует с двойной пароними-ческой аттракцией («злобны» – «ознобны»; «дражайшего» – «дрожат»), картина дополняется акцентуационным архаизмом «мира́жи», который, конечно, не может не навести на ассоциации с Золотым (особенно) и Серебряным веками русской поэзии. Здесь же буквализация фразеологизма («как злобны наши вечера», ср.: на злобу дня). То есть наблюдается та же тенденция, что и у Е. Бершина: переход от модернистов – ниспровергателей Традиции (и уже накрепко вошедших в эту Традицию) к тем, кто нарочито «всемирно отзывчив». Эту связь четко фиксирует В. Гандельсман в стихотворении «С утра, чуть рассвело, я у подножья…»:
Кузнечик велимир, как бы калека с клюками, приготовился лететь, и усики подъял его коллега, из листьев мари выглянув на треть. Полз муравей, неутомимый левин, плыл мотылек ганс христиан… [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 51].
Все здесь сходится: авангард (велимир, «крылышкующий» кузнечиком), реализм (толстовское альтер эго левин (или Лёвин – если смотреть царские издания «Анны Карениной»)), сказка (ганс христиан). Хлебников же появится и у Николая Кононова: «…Все замерло давно ноябрьским холодом с сухой травинкой русской / Под подбородком родины, куда дотягивался Вели-мир. / Защекотал он небо в гром-году, оно – гляди – бушует…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 122] («Покукситься, всплакнуть и выдохнуть земным молозивом…»). Сойдутся традиции и эпохи у Анны Гедымин в произведении «Мы умрем с тобой в третьем тысячелетье…»: «Здесь нам все знакомо только в наброске. / Здесь уже не бывали Бунин и Бродский. / Ну а мы, не задумываясь, сиганули / Под мгновенья, сгустившиеся, как пули» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 59]. Если песенную поэзию посчитать особым родом словесности (а к тому есть предпосылки, но об этом – не здесь), то перед нами представители трех родовых «сегментов»: лирика (Бродский), эпос (все-та-ки Бунин в контексте культурных влияний более эпик, чем лирик), песенная словесность (Высоцкий). Последний опознается по реминисценции из песни «Случаи».
Тот же Бродский проявляется у Глеба Михалёва в стихотворении «Биография» не только на уровне поэтической интонации, но и через возможную реминисценцию на знаменитое «Не выходи из комнаты…», которая, есть вероятность, соседствует с пастернаковской горящей в ночи свечой («Зимняя ночь»):
в ночи молчи а то придет волчок втопчи бычок и двери на крючок пускай они придут из темноты но ты не выходил из комнаты горит свеча и капает вода и темнота – она не навсегда [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 144].
Это один из самых излюбленных у старших неотрадиционалистов ход: не подвести читателя вплотную к Традиции через явно узнаваемый классический фрагмент, а лишь указать на нее издалека, то есть дать в аллюзийных «отсветах», «отзвуках». А вообще весь сборник, как нам показалось, осиян тенью величайшего из современных неотрадиционалистов – Бродского, особенно это ощущение возникает, когда читаешь стихи старших поэтов.
Но вернемся к стихотворению «Биография». Заметим, что у Г. Михалёва литературная традиция соседствует с фольклором: «а то придет волчок» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 144], что тоже показательно: народная словесность нередко возникает на страницах онтологии: то в виде приема, то в виде цитатного заимствования, то через образ, мифологему. Далее в том же стихотворении поэт обращается уже к поэтической песенности: «музыка <…> в окно себя бросает / в пробежавшую княжну / и готов за эти звуки / даже голову бы с плеч / а чего с ней церемониться / чего ее беречь» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 144]. Тут и парадоксально обыгранное заимствование из знаменитой песни «Из-за острова на стрежень» малоизвестного поэта XIX в. Дмитрия Садовникова, и узнаваемая цитата из песни Булата Окуджавы «Музыкант».
Классики авторской песни могут быть найдены и в посвящениях: произведение того же Г. Михалёва «Знаю, в Италии этаких нет…» адресовано Михаилу Щербакову. Связка Высоцкий – Окуджава – Щербаков не случайна, всех троих мы вполне могли бы тоже причислить к неотрадиционализму, только в песенной поэзии. Особенно традиционалистичен ранний М. Щербаков, который в произведениях 80-90-х гг. прошлого века нарочито следует за традицией Пушкина, Лермонтова, Баратынского и т.д., как бы не замечая, что с русской поэзией вообще-то уже случился модернизм… Кажется, даже Башлачев мелькнул у «поколения застойных», впрочем, заимствование в восьмистишии Феликса Чечика может быть лишь случайным совпадением. Первая строка произведения: «Прости мне, Господи, стихи…» явно соотносится с фрагментом из башлачевского «Посошка»: «Отпусти мне стихи, / Я не помню молитв, / Но если хочешь – стихами грехи замолю…» (этот вариант присутствует на ранних фонограммах, в печатных сборниках он не закреплен).
У Ф. Чечика есть и еще один очень важный для неотрадиционалистов автор – Осип Мандельштам (см. стихотворения: «Гражданская лирика», «Сногсшибательная кома…», «В Париже кóвидом болея…»). Автопоиск подсказывает, что слово «Мандельштам» употребляется в стихах антологии 10 раз, плюс одиннадцатый случай – поэт является как Осип. Для сравнения: Блок – 7 упоминаний, Пастернак – 3, Ахматова – 2, Гумилев – 2, Цветаева – 2, Маяковский – 0, Есенин – 0 (последнее кажется странным). Это притом, что тяжеловесное слово «Мандельштам» куда менее «приспособлено» для стиха, чем односложное «Блок». Понятно, что для полной картины следовало бы «снять» и все цитатные слои антологии, но это слишком сложное исследование, не входящее в наши задачи.
У Юрия Казарина свой ряд литературных ориентиров: «Твердишь: Державин, Данте, Дратва…» («Когда с фонариком рыбачишь…»). Данте же есть в «списке» Тимура Кибирова: «Ах, весь этот Дант, Кантемир и Омир…» («Ах, песенки Шуберта, вальсы Шопена…») и Алексея Пурина, у последнего великие, как и сам лирический субъект, оказываются насельниками ада, а читатель этого стихотворения, лирическое Ты – в раю, что, надо сказать, необычный ход. И это редкий случай, когда Традиция в антологии выглядит настолько пейоративно:
Все будет – как на Соловках: и кисти, и резцы – в руках, и драмкружок, и взвод расстрельный. То Моцарт «Мурку» напоет, то Данта выведут в расход, то Блока вздернут за котельной...
[Поэзия неотрадиционализма… 2026, 167].
Традиция может быть представлена не создателями, а их созданиями: «Башмачкин мокрый снег жует, / Тряпичкин жжет чубук. / И Клячкин открывает рот, / да вырубили звук» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 158] (Олеся Николаева, «Прощенное воскресенье»). Снова перед нами соединение литературы и песенной поэзии, правда, Евгений Клячкин, по созвучию фамилии встроенный в ряд двух гоголевских персонажей, почему-то оказывается онемевшим. К слову, стихия музыки, в том числе и классической музыки, достаточно часто возникает у старших поэтов антологии, у той же О. Николаевой эта тема встречается не раз, особенно показательно стихотворение «Восьмилетняя Соня». Фамилии композиторов мелькают в стихотворениях «авторов застоя» чуть ли не так же часто, как фамилии литераторов.
Во многих произведениях книги главной является, если так можно выразиться, «предельная тема», то есть философские вопросы, как правило, связанные с таким разделом науки наук, как онтология. В этом смысле, постоянно «пределен» в своих поэтических интуициях, например, Юрий Казарин. Вот характерное девятистишие:
Деревня дымом в смерть заехала, где, снежный хлебушек кроша, мерцает бездна словно зеркало, когда в него глядит душа.
Где иней звезд ерошит брови, в глазах закрытых карта крови во тьме с небесной совпадет – никто сегодня не умрет…
Никто сегодня не умрет
[Поэзия неотрадиционализма… 2026, 72].
Несмотря на, казалось бы, затертые, банально-поэтические слова, автору удается создать впечатляющий образ мира, мини-космогонию. То есть навязшие на зубах поэтические лексемы (смерть, бездна, зеркало, душа, звезды, кровь, небеса) парадоксально актуализируются, оживляются новыми метафорическими сочетаниями. Казалось бы, перед нами материал абсолютно неподатливый для современного поэтического языка, и «реанимировать» этот материал без резких стилевых сдвигов, без иронии, без прозаизмов, вроде бы, и не представляется возможным. Но Ю. Казарин доказывает нам обратное, сохраняя, кстати, удивительное стилистическое единство всего стихового массива, представленного в антологии. Данная интонационная гомогенность – вообще отличительная черта многих подборок (особенно это касается старших поэтов).
Но и даже среди них есть авторы, которые нет-нет, да и подпустят что-то иностилевое, например «казенщину»: «чтоб в снегопад себя обертывая, / как по реестру и кадастру, / легли на землю эту мертвую / репейников военных астры» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 86] – попутно отмечаем еще одно «явление Мандельштама»: «военные астры» (Геннадий Калашников, «Ночь пишет начерно кириллицей…»); «В книге жизни сбита рубрикация… / Что осталось? Только ночь и день, / желтая и белая акация, / белая и сизая сирень» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 96] (Светлана Кекова, «Пережитки быта небогатого…»).
Иные же поэты, как, допустим, Тимур Кибиров, через резкие стилевые контрасты выходят к неизбежной при таких «ужимках и прыжках» иронии (фрагмент из стихотворения «Ars poetica»):
Гляди! Во все глаза гляди, читатель мой!.. Ну, хоть одним глазком, хоть взгляда удостой!
Хоть краешком взгляни!.. Да нет же, не сюда! Не на меня, дурак, чуть выше – вон туда!
Глаголу моему не хочешь – не внемли, но только виждь вон то, что светится вдали! [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 100].
Впрочем, и в иронии Т. Кибиров находит лазейку для «прощальных слез» и сентиментальных рефлексий. В этом смысле даже смех у «застойных» странный: не пустой беззлобный юмор, ни сатира, ни ирония даже, а нечто иное, нечто сентиментально-трагикомическое, что ли?
Разумеется, востребована неотрадиционалистами и высокая лексика, архаическая лексика, церковнославянизмы и т.п., чаще всего они используются не в травестийном контексте, а в серьезных философско-поэтологических рефлексиях. У того же Ю. Казарина находим: «Понемногу светает. Туман / холодит вещество человека. / Словно Бог наливает в стакан / осторожное звездное млеко» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 76] («Понемногу светает. Туман…»). Закономерно и то, что архаизм здесь соседствует с упоминанием Бога.
Кстати, и молитвенные апелляции нередко встречаются у «поэтов застоя»: «В воздушной синеве, по бездорожью / отчаянные носятся стрижи… / Как мне сложить псалом во славу Божью, / невидимая ласточка, скажи?»
[Поэзия неотрадиционализма… 2026, 92] (Светлана Кекова, «В объятьях неба нет желанья власти…»). Есть в сборнике и обращенные тексты, выполненные в молитвенном жанре, например, у Галины Климовой: «О, Мати Дево, / всех, кто без руля / и без царя, / пригрей отныне» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 108] («На босу ногу, натощак, в сорочке…») или у Олеси Николаевой: «Все со мною пребудет, что я полюбила, – да! / Разложу пред Господом Сил, Господином лет: / – Посмотри, у меня и Твоя земля, и Твоя вода / сохранили вкус, сохранили запах и цвет. / И готовы к вечному празднику города» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 152] («За Афины и Фермопилы»). Да и вообще слово «Бог» – явно одно из самых часто употребляемых в антологии, причем у «старших» и «средних» почти всегда Всевышний упоминается в сакрали-зованном контексте, без иронии и постмодернистской десакрализации. Даже юродствующий Т. Кибиров уважителен ко всему священному.
Чуть ли не центральная тема текстов, написанных авторами «поколения застоя», – это смерть. Можно здесь предположить, что причина – уже достаточно преклонный возраст поэтов из первого раздела антологии, как отметил Феликс Чечик: «Мы годимся в отцы тем, кто пал в 37» («И сума, и тюрьма, и себе на уме…»). Впрочем, думается, что причина такого напряженного лирического исследования некротической темы все же другая: это, наряду с размышлениями о Боге, самая «предельная» из всех «предельных» тем. И тут можно увидеть взыскание подлинности, которой некогда постмодернизм (модный, в общем-то, и сегодня) объявил войну. В этом смысле неотрадиционалисты видятся чуть ли не главными оппонентами тех авторов, кому близки идеи деконструкции, пустого знака, симулякра и т.п. Далее мы увидим, что и «средние» неотрадиционалисты полемизируют с постмодернизмом.
Тема смерти (как личной, так и – реже – всеобщей, эсхатологической) раскрывается в самых разных мотивно-образных экспликациях. Иногда даже лирический субъект оказывается уже перешагнувшим метафизическую грань: «Зайду последний раз впервые / загладить старую вину / и молча медсестре Марии, / несуществующий, кивну» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 180] («Во двор зайду – в котором время…», Ф. Чечик). К слову, почти все стихи Феликса Чечика так или иначе посвящены этой тематике. И он не выглядит «исключением из правил».
Впрочем, нельзя сказать, что книга только о «традиционном», здесь немало стихотворений, где отдана дань и приставке «нео-»: современная реальность периодически проступает в творениях поэтов всех трех периодов. Например, не раз говорит «о времени и о себе» Глеб Михалёв, но перед нами снова эоническое, симультанное время, в котором современность органично сплавлена с ушедшими эпохами: «теперь так мало треков в петрограде» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 149]; «музыка благая как невеста / сжимала губы и входила в чат» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 149]; («о музыке скажите бога ради»). Интересно, что это сочетание новых технических достижений и музыки есть и у Алексея Пурина, у которого соседствуют «драгоценный саркофаг» и «дивидиромы дивных арий». Важно, что перед нами не просто отрефлексированный авторами прием, но у Г. Михалёва в указанном выше произведении даже появляется сам ключевой термин – «эон». «Эонические стихи» есть и у Олеси Николаевой, таково «Прощенное воскресение»:
Все рядом: там – приказчик пьян.
Ямщик попал в буран.
Святая Ольга жжет древлян, бьет заяц в барабан.
Бомбист таскает динамит, язык ломает фрик, чело Державина томит напудренный парик [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 159].
Образ новомодной музыки есть и у Валерия Черешни, и образ этот в корне своем – эсхатологический. Поэт рассуждает о тех временах, когда будут выстроены большие, но уютные «умиральни» для каждого, они ознаменуют наступление нового «рая» для человечества. Разве что «умники», ставшие изгоями, не оценят этого новшества, они «пускай забудут свой язык насилья, / с шекспирами своими лягут в склеп, / покуда мощно расправляет крылья / погромного косноязычья рэп» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 175] («Новые времена»). Таким образом, мы видим, что стихия современной музыки, пришедшей на смену «неинтермедиальным» поэтическим формам, активно осмысляется неотрадиционалистами, иногда эти «новые ритмы» оказываются знаками смерти высокой культуры.
Многие поэты-неотрадиционалисты тяготеют к длинной строке, большим синтаксическим периодам, изощренности не только в образах, но и в словесных сцеплениях. Характерный пример такой полнокровной и неспешной тяжеловесности являет нам стихотворение Валерия Черешни «Все что есть»: «Раздробив этот стих, пропустив через каждый предмет / и собрав его снова, скрепляя собой, а не словом, – / сквозь листву так проходит текучими пятнами свет, / сохраняя свою и древесную вместе основу, – / я бы мог донести в наготе этот способ бывать, / этот взрыв неподвижности, вечное это кочевье…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 178].
Как и для старших неотрадиционалистов, для «реформаторов» очень важна философичность. Эти поэты, по словам И. Кузнецовой, находятся «в чистом космосе / родного дедушки платона» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 268]. Вообще этот философ появляется в антологии не раз, так, еще один поэт «реформенного периода» Андрей Поляков то сомневается: «О, кто же я: платоник затемненный? – / горящий, как свеча, христианин?» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 343] («Больной поэт – лишь сновиденье тени»), то предлагает «Декарта отцом называть» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 339] («…или нужно французские книги глотать…»). Часто философские рассуждения отливаются в форму поэтического афоризма: «цельность мира не миф» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 249] (В.И. Козлов), «На свете связей больше, чем вещей», «Все, кто твердо стоит на земле ногами, / встали не с той ноги» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 242] (С. Золотарёв).
У поэтов реформенного времени, как и у их предшественников, много стихотворений о Боге и смерти, да и вообще духовные поиски – отличительная черта большинства творений авторов этого периода. Так, у Владимира Козлова есть произведение «Молитва» как прямая коммуникация со Всевышним: «собери меня, Господи, по бессчетным крупицам, найди / каждый мой мертвый волос, / чтоб он воскрешен оказался в самом конце моего пути…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 245]. А вот начало стихотворения Инги Кузнецовой «Жду, когда»:
Жду, когда изменишь во мне состав крови, когда затопит меня прибой речи, когда, от мякоти сна устав, за тобой, Боже мой невидимый, та во мне, что видна одному тебе до дна, – по надводной пленке, по кромке дня… [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 263].
Обращение к Богу есть и у Нади Делаланд: «Пока Ты воскресаешь, я пеку / куличики. Пока под плащаницей / свет фотовспышки печатлеет лик, / зрачки сужаются, теплеют сухожилья…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 223] («Пока Ты воскресаешь, я пеку…»). Здесь религиозная тема связана с темой смерти, что, конечно, логично. Загробье часто представляется не будущим уделом, а уже свершившимся фактом. Нередко в стихах поэтов «среднего периода» встречается ход, который мы видели и у старших: лирический герой говорит из послесмертия: «мы лежим в земле раздельной / и один лишь крест нательный / (оловянный деревянный) / там где сердце / жжет» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 256] (А. Коровин, «Кода № 1»); «как хорошо что я мертва / что я трава и мох» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 218] (Н. Делаланд, «гравюры дюрера светясь…»). Похожий образ, соединенный также с мотивом остановившегося времени, есть и у Сергея Пагына: «Белая опустевшая голова, / сквозь запястья тихо растет трава, / между ребер – ветер, в глазницах – свет / дождевой воды, / и времени больше нет» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 313] («Белая опустевшая голова…»).
Также складывается (впрочем, может быть, и неверное) впечатление, что для «реформаторов» пространство памяти несколько важнее и живее, чем для поэтов более старшего поколения. Возможно, вторые прошлым уже «отболели» и смотрят на мир обще́е? А «средние» еще цепляются за минувшее? Вот характерный фрагмент – из стихотворения Вадима Мурахтанова «Путешествие», посвященного 70-м гг. XX в.:
Он безвоздушен, этот древний мир.
Он населен ушедшими людьми.
Взглянуть в него из одного скафандра нам не дано: двоим здесь места нет. Но что пред ним хивинский минарет и что пред ним красоты Самарканда [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 299].
Да и вообще эта тема чуть ли не центральная у В. Мурахтанова, разным ее изводам посвящены стихи «Сладко вишню воровать!», «Удобнее иметь своим кумиром…», «Малинник», «Тугов», «Мелькают поэты под сенью косматых деревьев…», «Осенние кораблики земли…» и др. Тема памяти и тема детства встречаются и в текстах Сергея Пагына: «И детство сладкое и длинное / лениво возникает тут, / пока булавка стрекозиная / скрепляет облако и пруд» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 317] («Как будто кто нарушил зрение…»).
Возможно, напряженные поиски прошлого есть желание обрести идиллическое детство? В произведениях «реформаторов» маскулинность мешается с беззащитностью, сквозь душевную зрелость проступает детский лик. Сергей Золотарёв пишет: «жалко всех но некоторых жальче / и душа с определенных пор / тихо как описавшийся мальчик / телом прикрывает свой позор [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 240] («так живу и думаю по следу…»). В. Козлов как бы не соглашается: «Позвони в мое прошлое – кто-нибудь снимет трубку. / Как в прихожей пальто вдруг оказывается велико, / так минувшее издалека выглядит слишком крупным, / будто оно – для огромных и опытных мужиков» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 244]. Очень много о детстве, детях и их ребячьей речи – у Нади Делаланд: «О, выправи мне слово, логопед, / пока седлает осень лисопед» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 220] («О, выправи мне слово, логопед…»), а все потому, что «все взрослые остались / теми же…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 220] («поезд поезд скоро ли я тронусь…»). О детстве же размышляет и Андрей Коровин: «между окских мидий течет душа / помнишь как ты в детстве навзрыд дышал / голубыми окнами тишины / золотыми соснами вышины» («ты заходишь в воды своей Оки…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 258]).
Как и у поэтов старшего поколения, у многих авторов-«реформато-ров» тоже можно отыскать изощренную образность, заключенную в длинные синтаксические периоды. Вот, к примеру, строфа-предложение из произведения Сергея Золотарёва «Но если ты переведешь свой взгляд…»:
Но если ты переведешь свой взгляд на час назад, как переводят стрелки, настанет осень, рамы застеклят, глазное дно от ила отскоблят и на зиму сольют видеоряд, за лето наигравшийся в гляделки [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 236].
Очень интересная развернутая метафора, в которой «стеклянная» семантика соединена с образами времени, а на их стыке образуется образ часов, стрелки которых, как мы помним, почти всегда скрыты стеклом. Соответственно, прямо и имплицитно перед нами целый набор «стеклянных» предметов: часы, очки, окна, объектив или экран (видеоряд). Время к тому же имеет своего имплицитного двойника: вода, река – ср: «на зиму сольют видеоряд» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 236]; «глазное дно от ила отскоблят» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 236]. Глаз как оптический прибор + глаз как русло реки-времени – этот образ кажется нетривиальным и суггестивным. Притом, что далее, в двух следующих строфах, он получает развитие, ветвится и приобретает еще более замысловатые метафорические экспликации.
Неожиданные метафоры и вообще – странно устроенный образный ряд нередко присутствует у поэтов этого периода. Так, Андрей Коровин пишет: «и в зеркале межреберного вида / где видно только сердце только воздух / ты вдруг увидишь парусные буквы / регаты слов и кругосветки фраз» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 254] («Дерево дождя»). Изощренная образность подводит нас к авангардным практикам, которые также востребованы этими поэтами. Надя Делаланд, например, нередко использует окказионализмы: «Посмотри в окно – все ветрым-ветро, / око ветра льнет, косо сеется, / се февраль грядет, слеповатый крот, / снегороющий, крайне северный, / я ползу с детьми рюкзакатая…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 217] («Посмотри в окно – все ветрым-ветро…»). То есть тенденции те же, что и у старшего поколения неотрадиционалистов: Традиция дается во всех ее возможностях и аспектах.
Впрочем, интуитивно кажется, что «реформенные поэты» несколько меньше привязаны к современности и повседневности, чем их старшие коллеги. У наиболее сильных авторов «среднего этапа» лик настоящей эпохи практически не явлен: лирическое событие происходит как бы вне времени и географии: в пространстве смерти, памяти, онтологической мысли. Соответственно, у этих авторов почти нет иронии, а если она и мелькает, то тут же «гасится» бытийными образами: «дикий мыш летает в вышине / ультразвуковой кажись породы / и хранит вселенная во мне / голоса наречья и народы» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 259] (А. Коровин, «как заснуть под пенье соловьев»). Другой пример: «теплолюбивое растение звезда / теряет осенью багряный свой прикид / а теплокровное животное судьба / теряет почерк и под окнами стоит» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 269] (И. Кузнецова, «теплолюбивое растение звезда»). Если относительная современность и возникнет, то редко и «в особом ракурсе», например, у Инги Кузнецовой в двух стихотворениях появляются – пусть и мельком – панки и рокеры (обратим внимание – уже не «барды», как это было у «застойных»).
Иностилевые вкрапления тоже не особо востребованы «реформенными» поэтами. Так, Светлана Михеева использует редкий для неотрадиционализма юридический канцеляризм, в данном случае это «презумпция»; он как бы сбивает ровное течение пейзажно-онтологических медитаций: «Осторожный воздух в мире, раздетом настежь, / огибает фигуры, бредущие вдоль реки. / Это тени памяти, их ничем не уластишь, / сохраняют презумпции, впадинки, бугорки» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 291] («Чувственность, отраженная в переливах тела…»).
У автора настоящей статьи сложилось ощущение, что «средние» цитируют гораздо меньше, чем старшие, существенно реже мелькают имена и узнаваемые культурные коды (которые сегодня модно называть «мемами»). То есть эти авторы стараются не слишком погружаться в мир «претекстов», воспроизводя Традицию не на цитатном, а на образно-тематическом уровне. Да и зачем они, эти претексты, если «ничто не меняется в мире» (А. Коровин)?
Впрочем, иногда в этих произведениях интертекстуальность все же проявлена, и ее редкие «островки» несомненно указывают на значимые пласты Традиции. Например, у Инги Кузнецовой это Хлебников, соединенный с известным песенным источником – городским романсом середины XIX в.: «звук “крылышкуя” и песенки шар голубой» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 264] («Частная жизнь в сюртучке непонятного цвета…»). Редкий у «средних» песенный источник! Хлебников же у нее косвенно явится и в связи с упоминанием особой административной единицы («помзампреда земшара», «запятая собаки»).
Для А. Коровина важный ориентир – Пушкин, современник обращается к хрестоматийному «Памятнику»: «крыжовник шепчет весь я не умру / я вам оставлю царское варенье» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 259] («сады сады весь мир в твоих садах»). И. Кузнецова предлагает не стопроцентную, но все же узнаваемую аллюзию на «Горе от ума»: «слезоточивый газ отечества» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 268], в которой угадывается тот самый «дым отечества». Однако цитата у «застойных» может оказаться еще и полем для полемики: «все умерли об этом скажут завтра / герой и стиль трагедия и автор / и на последний текст поставят завтрак / кефир овсянку сырники и чай» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 267] («все умерли об этом скажут завтра…»), здесь Инга Кузнецова обращается, в частности, к известному эссе Ролана Барта о «смерти автора» и вообще к стереотипам постмодернизма, в конце стихотворения выходя к теме подлинности (ценностей), которую являет смерть, только уже не структуралистски-игровая, а по-пастернаковски полная и всерьез: «прибудет смерть но что-то драгоценно / сверкнет на острие игры».
Поминает же постмодернистов – в данном случае Дерриду и Фуко – и Андрей Поляков (см. произведение «1968»). Да и вообще этот автор наиболее «современный» среди «реформаторов», то есть нередко соединяет происходящее здесь и сейчас с более глубокими культурными контекстами. Впрочем, перед нами не современность только, а все-таки нечто похожее на тот самый эон, о котором мы писали выше. Например, в стихотворении «Глаза мои больны увидеть, как красиво…» в единой синхронической картине явлены: Лев Троцкий и имплицитный Блок («представленный» своим хрестоматийным стихотворением), а также, все, с кем лирический субъект «…любил, как царь, поговорить / о доблестях, о подвигах, о славе / о кораблях на радиоволнах / о лилиях в колхозах Галилеи» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 342]. Парад реалий из разных времен и пространств продолжают: «снимок да номер телефона, да e-mail» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 342], александрийские статуи, кентавры, источник Иппокрены и т.д. То же примерно происходит в другом тексте А. Полякова «Больной поэт – лишь сновиденье тени», где сходятся Афины, Ерусалим, СССР, а также бессмертные памятники словесности: Библия и творения Гомера. У Ганны Шевченко – тоже библейский текст: аллюзия, отсылающая к 129 псалму («Из глубины воззвах…»), которая соединена с современным урбанистическим пейзажем: «Пишу об этом из таких низин, / что ниже – только черви и соседи, / стоянка, продуктовый магазин, / поребрики, столбы, электросети» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 379] («Мой быт прекрасен: лампа, маховик…»).
Теперь переходим к третьей части книги, где собраны стихотворения поэтов-миллениалов. Эти авторы во многом наследуют традиции, разработанной старшими и средними неотрадиционалистами: здесь похожая образность, чаще всего избыточная и витиеватая, здесь много абстрактной и «поэтически заштампованной» лексики: дом, небо, город, солнце, ветер, звезды и т.п. Преобладает медитативные философские размышления, слабо связанные с настоящим, эти стихи как бы «опрокинуты» в максимально большие контексты: исторические, культурные, социальные… Большинство стихотворений обрывочно-ассоциативные: и подчас образные связи выглядят слишком «далековатыми». У многих авторов произведение распадается на как бы импрессионистические детали, из которых читателю и следует собрать собственную картинку, однако эта картинка не всегда складывается (если по гамбургскому счету, то чаще – и не складывается). Вот пример, стихотворение Мирославы Бессоновой, первые две строфы:
от слез потяжелела голова но топоры сложили палачи и возле дома высохла трава и порвались футбольные мячи и путеводный лист повешен желт хороших не оставил новостей и отвернулся тот кто бережет тебя меня и наших всех гостей [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 403].
Какое отношение имеют палачи к футбольным мячам? Мяч – как отрубленная голова? Но почему она тогда «порванная»? К этой «поэтической синтагме» добавлен путеводный лист, он тут что делает? И причем здесь некто отвернувшийся? И почему выбран такой субъектный ряд: лирическое Я, лирический адресат, «наши все гости»? Что это значит вообще? Понятно, что лирика по самой своей природе ассоциативна и порой «обрывочна», но когда от стихотворения к стихотворению, от автора к автору, идет вот эта нескончаемая череда бессвязных словоблоков, то читатель в один прекрасный момент просто «теряет нить разговора».
Среди авторов третьей части можно выделить разве что Ксению Август, остальные, на наш взгляд, в художественном мастерстве серьезно уступают авторам первой и второй частей (впрочем, не всем). Несмотря на то, что поэтический уровень сборника, безусловно, высок, разница в качестве текстов иногда разительна. Некоторые авторы излишне «заштампованы», есть произведения – уже не будем заострять на них внимание – где, по задумке автора, видимо, создается эффект «неслыханной простоты», однако на деле конечный продукт с образной точки зрения слишком тривиален: простота не есть штамп, а, наоборот, неожиданное оживление как бы «прозаической» (если не сказать: «прозаичной») речи. Бывает и обратное: автор пытается через бессвязность, сугубую ассоциативность создать эффект таинственности и оригинальной метафоричности, но выглядит это все, как плюшкинская куча.
Не раз промелькнули грамматические ошибки и другие нелепости, особенно их много в третьей части антологии. Вот примеры: «угостимся парой-другой затяжками» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 226]; «вылив треть канистры из бензина» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 212]; «беру в “Пятерочке” биточки / и замороженных котлет» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 200]; «И вкривь и вкось текла вода в тазах» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 419]; «Какой-то человек, потертое пальто / и “маечкой” пакет с продуктами, с багетом…» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 464]; «Нож- / бабочка бьется, вертясь, о фаланги, / кожу царапает сплошь» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 490] (видимо, с лирического субъекта сняли шкуру?); «Маленький мальчик осматривает облака, / Обиженно, жалобно» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 521]; «А мы смотрели, / как везде светло начиналось: / и слева, и справа, / и в соснах, и где была вода» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 426]; «Детство совсем запомнилось как молитва / (мысленно, постоянно)» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 453]. Подчеркнем, что последние два примера – не фрагменты, а законченные предложения. А вот сын, убитый горем, возвращается с похорон (кажется, отца) и видит в стакане его вставную челюсть: «Умножен искажением стекла, / Оскал в воде застойной трепыхался, / Он лыбился из дальнего угла, / Над скорбью будто насмехался» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 476]. Действительно, страшная картинка, просто хоррор какой-то! Особенно жутко выглядит оскал, который не просто «лыбится», но еще и «трепыхается»!
И если у «старших» были в качестве музыкальных ориентиров «барды», у «средних» – рокеры, то у «младших» кое-где уже мелькает эстрада: «что угодно малыш зарифмую дождливой строкой / уходящей в ночное окно длинноногой чечеткой / потому что нельзя быть на свете бесплотной такой / чьи-то волосы гладить астральной ладонью нечеткой» [Поэзия неотрадиционализма… 2026, 482]. Исходная «хитовая» цитата: «Потому что нельзя быть на свете красивой такой». Эта фраза вплетена во впечатляющие своей новизной и оригинальностью образы. Только вот не хватает фантазии у автора настоящей статьи представить это: «строка в виде длинноногой чечетки», да еще сия строка-нога уходит в окно… Не доросли мы, видимо, до высокой поэзии. Конечно, всегда можно ответить на подобные недоумения, что, мол, «я художник, я так вижу», но впечатление от некоторых стихотворений некоторых авторов, прямо скажем, удручающее: повторим, не все поэты антологии убедительны в своей поэтической изощренности, как и не все – в простоте. Но то, что в целом (как литературное событие) антология состоялась – в этом нет сомнений. Лучшие авторы антологии действительно яркие мастера.
В завершение отметим, что несмотря на обозначенную общность представленных в книге поэтов, порой они достаточно разные, а лучшие из них – еще и самодостаточные, самобытные. В целом же почти ничто поэтическое неотрадиционалистам не чуждо, разве что нет в их текстах модной сегодня «новой искренности» или – проще говоря – лирического эксгибиционизма. Здесь властвует мера несмотря на то, что лексическая и тематическая амплитуда этих произведений весьма широка. Радикализмам всех мастей эти авторы (в основной массе своей) предпочитают сдержанность, которая не только неотрадиционалистична, но и – чего скрывать – хрестоматийна. Всякие сорокины-лимоновы не достигают этой хрестоматийности уже по определению, по самой специфике своей изощренной барковщины. Так что будущий литературовед, возможно, именно из неотрадиционалистов будет вербовать новых классиков.