«Непарадный портрет» учащихся государственных трудовых резервов в 1940–1950-е гг.: опыт типологизации

DOI:

Цитирование. Разинков С. Л., Заглодина Т. А., Ларионова М. Б. «Непарадный портрет» учащихся государственных трудовых резервов в 1940–1950-е гг.: опыт типологизации // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2026. – Т. 31, №3.– С. 225–237. – DOI:

Введение. Создание в 1940 г. государственных трудовых резервов как масштабной централизованной системы подготовки квалифицированных рабочих для ведущих отраслей экономики, в высокой степени базирующейся на принудительной мобилизации и полном государственном обеспечении учащихся, привело к формированию в учебных заведениях профтехобразования специфической социокультурной среды. Эта система искусственно объединяла жесткой полувоенной организацией представителей разных социальных групп, с различным жизненным укладом и личностными представлениями, вынужденных вместе сосуществовать на протяжении длительного периода времени. Установленные и культивируемые в системе государственных трудовых резервов правила поведения, нормы, традиции привели к формированию идеального, «парадного» портрета учащегося, транслируемого официальными источниками (в котором нами выделяются четыре «метаобраза» – патриот, герой труда, отличник учебы и достойный человек).

Вместе с тем реальные условия жизни в учебных заведениях были далеки от идеальных, а сами ученики не представляли собой однородной и унифицированной группы с точки зрения поведения и мировоззрения, что способствовало формированию «непарадного портрета» учащихся.

«Непарадный портрет» в данной работе рассматривается не только с точки зрения девиации, отступления от существующих в советском обществе социальных (правовых и нравственных) норм, но скорее как отклонение от идеального образа – «парадного портрета», то есть в контексте устойчивых поведенческих практик и мировоззрения учащихся, идущих вразрез с «институциональными ожиданиями» и способствующих «социальной дезорганизации» (в терминологии А. Коэна [12]) системы государственных трудовых резервов в тот период, когда ей были присущи «необычные» (по М. Мэтьюзу) для профессионального образования черты и функции – от авторитарного милитаризованного воспитания до социальной защиты [25, p. 183].

Система государственных трудовых резервов включала два базовых типа специали- зированных учебных заведений – ремесленные (далее – РУ) и железнодорожные (далее – ЖУ) училища, осуществлявшие обучение квалифицированных рабочих «сложных профессий», и школы фабрично-заводского обучения (далее – ФЗО), направленные на подготовку рабочих массовых профессий низшей квалификации. Позднее появились другие новые виды училищ (механизации сельского хозяйства, горнопромышленные, специальные, технические, строительные, городские) и школ (горнопромышленные, строительные и др.).

При создании трудовых резервов в октябре 1940 г. были определены базовые требования к социально-демографическим характеристикам учащихся в зависимости от типа учебного заведения: городская и колхозная молодежь мужского пола в возрасте 14–15 лет – для обучения в РУ и ЖУ, 16–17 лет – в школах ФЗО.

Указанные отличительные черты системы государственных трудовых резервов 1940-х – первой половины 1950-х гг. в совокупности с внеисторическими особенностями, характеризующими положение молодежи как специфической социальной группы, обусловили проявление среди учащихся ряда важных для характеристики их «непарадного портрета» противоречий:

– между расцветом интеллектуальных и физических сил и ограниченными возможностями для удовлетворения своих материальных и духовных потребностей (так, в документах трудовых резервов и научных работах неоднократно подчеркивалась недостаточность воспитательной работы; например, «досуг учащихся был весьма однообразным, зачастую с пассивным участием молодежи» [24, с. 157]);

– между установкой на личное и общественное благополучие и недостаточной осознанностью ценности собственной жизни, что приводило к неоправданному риску и частым несчастным случаям;

– между осознанием собственных идеалов и жизненных (в том числе профессиональных) планов и невозможностью их полноценной реализации в условиях жесткой регламентированности всех элементов деятельности системы государственных трудовых резервов. Так, частыми причинами прогулов занятий и даже побегов из учебных заведений трудовых резервов было распределение учащихся по профессиям без учета их пожеланий и склонностей. Например, учащийся группы каменщиков Свердловской школы ФЗО № 9 откровенно заявлял инструктору обкома: «В песне поется: “Молодым – везде у нас дорога...”, а меня заставляют быть каменщиком, хотя я не хочу» [19, с. 196];

– между желанием скорее освободиться от мелочной опеки родителей, мастеров, воспитателей и трудностями социальной и психологической адаптации к условиям самостоятельной жизни. Например, в одном из ведомственных отчетов 1947 г. причины побегов учащихся и выпускников учебных заведений трудовых резервов объяснялись тем, что «резкий переход от школьного режима к самостоятельной жизни вне семьи и работе на производстве нередко вызывает временные трудности» [11, с. 301];

– между подростковым эгоцентризмом, с одной стороны, и повышенным конформизмом к группе сверстников – с другой, что спо- собствовало включению учащихся в криминальные субкультуры;

– между стремлением самим сделать свой выбор и отсутствием желания и возможности нести ответственность за его последствия (особенно в условиях характерной для трудовых резервов системы государственного патернализма, в которой «семья-государство кормила и одевала, обучала и лечила, и естественный сыновний долг – изо всех сил помогать этой большой семье – становился шаблоном социального поведения учащихся» [3, с. 83]).

Выделенные возрастные особенности и противоречия обуславливают полимотивированность, разнообразие и вариативность проявлений «непарадности» в среде учащихся государственных трудовых резервов, которая отражается в поведенческих практиках, неоднократно фиксируемых в официальных документах, как нарушения установленных правил и распорядительных актов (см. рисунок).

Методы и материалы. Характеристика поведенческих практик исходя из дихото-

Типы «непарадности» учащихся учебных заведений системы государственных трудовых резервов

Types of “non-ceremonial” students of educational institutions of the state labor reserves system

мии «норма / аномалия», использованной Н.Б. Лебиной в качестве методологического подхода к изучению советской повседневности [13, с. 9], применительно к реконструкции типов «непарадности» учащихся (в отличие от их «парадного портрета») представляется нам недостаточно развернутой и подробной. Теория субкультурного мировоззрения помогает распределить типы «непарадных» проявлений по векторам приспособления к культурным нормам, принятым в конкретном социуме от частичного или слабовыраженного до альтернативного или экстремального.

Модель «непарадного портрета» учащихся трудовых резервов предполагает во многих случаях использование шкалы, отражающей степень отклонения поведенческих практик и культурных ценностей учащихся от идеала – образов «парадного портрета» учащихся. По степени отклонения от «парадности» возможна идентификация девиантных практик и ценностей учащихся на трех уровнях: 1) «экстремальный» (поведенческие практики и ценности учащихся в исключительной степени противоречат социальным нормам и «институциональным ожиданиям», сведения о них отражаются в распорядительной документации государственных трудовых резервов и материалах надзорно-карательных органов); 2) «медианный» (практики, которые трактовались системой трудовых резервов как «вредные», но не несущие непосредственной угрозы выполнению основных учебных и производственных задач, отражались в протоколах партийных и комсомольских собраний, стенограммах совещаний руководителей учебных заведений, докладных записках, материалах СМИ); 3) «слабовыраженный» (скрытые от официальных структур формы повседневности, которые квалифицировались системой как «нежелательные», но «не угрожающие», поэтому слабо отраженные в официальных делопроизводственных документах и упоминаемые преимущественно в источниках личного происхождения, в том числе в эго-документах).

Исследование основано преимущественно на делопроизводственной документации (протоколы совещаний, приказы, инструктивные письма и т. д.) Главного и Свердловского регионального управлений трудовых резервов, раскрывающей реальную ситуацию и негатив- ные стороны повседневной действительности в учебных заведениях, что позволяет выявить наиболее устойчивые девиантные поведенческие практики учащихся, являющиеся внешним выражением их «непарадного» портрета.

Анализ. Все проанализированные нами типы «непарадности» учащихся увязаны с конкретными направлениями (векторами) отклонения их поведенческих практик и ценностей от идеальных образцов, при этом направленность каждого вектора предполагает движение от «слабовыраженного» к «экстремальному» уровню «непарадности». В предложенной нами модели выделены шесть векторов:

• 1)    коллективизма и социального взаимодействия – отражает вовлеченность учащихся в коллективные формы социального взаимодействия в формальных и неформальных группах;

• 2)    делинквентного поведения – связан с преступным, криминальным поведением, противоречащим нормам административного и уголовного права;

• 3)    асоциальных привычек – предполагает наличие у учащихся выраженных аддик-ций / зависимостей (азартные игры, табакокурение, алкоголизм и пр.) или асоциальных привычек (неряшливый внешний вид и т. д.);

• 4)    успеваемости в учебе – связан со степенью вовлеченности и успешности освоения учащимися программы теоретического и производственного обучения;

• 5)    отношения к правилам обучения в трудовых резервах – проявляется в желании и намерении учащихся соблюдать базовые принципы пребывания в учебных заведениях;

• 6)    аутоагрессивного поведения – выражается в повышенном риске получения (в результате несчастного случая) или причинения себе увечий, вплоть до совершения самоубийства.

Ниже мы охарактеризуем более детально некоторые из выделенных нами типов «не-парадности»: уголовник, хулиган, озорник, прогульщик, неряха и нонконформист.

Вектор «делинквентное поведение» (уголовник – хулиган – озорник)

Этот вектор в различных проявлениях наиболее полно и всесторонне отражен в офи- циальных документах государственных трудовых резервов и правоохранительных органов СССР; в современной историографии отдельные исследователи также акцентируют внимание на характере и мотивах преступности в учебных заведениях системы профессионально-технического образования в 1940-х годах [1, с. 46; 26, p. 404].

Как отмечает, например, О. Кучеренко, учащиеся учебных заведений государственных трудовых резервов имели репутацию «опасных и неисправимых хулиганов и воров», и некоторые реально соответствовали этому образу – особенно дурной славой пользовались ученики школ ФЗО, «иногда объединявшиеся в банды грабителей, насильников и бессердечных убийц», что объясняется массовым направлением в учебные заведения в период Великой Отечественной войны бывших беспризорников и освобожденных из колоний несовершеннолетних преступников, которые «деморализовывали и развращали других учеников» [26, p. 405].

На экстремальном уровне «непараднос-ти» в векторе делинквентного поведения находится тип уголовника – учащегося, который принадлежит к своеобразной криминальной субкультуре и ориентирован в своей деятельности на умышленное совершение тяжких преступлений (убийство, грабеж, разбой и пр.), однозначно влекущих привлечение к уголовной ответственности.

Тип уголовника широко распространился в учебных заведениях государственных трудовых резервов в связи с массовой мобилизацией в 1942–1943 гг. несовершеннолетних преступников, освобожденных от отбытия наказания в лагерях и колониях НКВД. Например, в телеграмме Челябинского областного управления трудовых резервов описаны бесчинства в эшелоне, перевозящем в декабре 1942 г. 300 освобожденных несовершеннолетних преступников из Саратовской области в Челябинск: «[в] пути следования эта молодежь занималась гра-бежами[, при] отъезде [из] Энгельса ограбили пассажиров[,] буфет станции[,] свой эшелон. [На] первой остановке взломали вагон воинского эшелона[,] украли 6 свиных туш, 7 ящиков колбасы, пшено, муку [...] меняли [на] водку[,] похитили [и] зарезали барана. [На] следующей станции ограбили воинский эшелон [-] чай, муку, пшено, масло [и] 40 тыс[яч] рублей деньгами. [В] Карталах ограбили вагон [с] табаком [...]. Эта молодежь направлена [в] школы ФЗО с предупреждением» [10, л. 38].

Вместе с тем уголовная субкультура была широко распространена среди учащихся и после прекращения массовых мобилизаций в училища и школы ФЗО несовершеннолетних преступников – в распорядительных документах главного и региональных управлений трудовых резервов, информационных сообщениях правоохранительных органов второй половины 1940-х – первой половины 1950-х гг. постоянно упоминались случаи совершения учащимися убийств, грабежей, разбойных нападений, поножовщины, крупных краж, изнасилований и т. д. Так, в информации МВД за 1949 г. отмечалось, что уголовная преступность среди учащихся школ ФЗО, РУ и ЖУ в целом по СССР «продолжает оставаться большой», ими совершается свыше 10 % всех уголовных преступлений среди несовершеннолетних (а в группе 16–18-летних – даже 17 %), так как «при наборах в число учащихся просачиваются лица, в прошлом судившиеся, а также имеющие связи с преступной средой, которые подчиняют своему влиянию малоустойчивых подростков, морально разлагают их и толкают на преступления» [7, л. 176].

Под хулиганом (отличающимся от типа уголовника) в данной работе мы понимаем тип учащегося, который систематически грубо нарушает установленный общественный порядок, в том числе правила внутреннего распорядка учебного заведения, не совершая при этом тяжких преступлений, продолжая «обучаться» в учебном заведении, не подвергаясь уголовной ответственности. В качестве распространенных хулиганских действий учащихся в официальных документах трудовых резервов отмечались:

– дебош («учащимся был подан обед с запахом керосина, в знак протеста они устроили дебош, срывали со столов клеенки, переворачивали столы, выражались нецензурными словами» [7, л. 120] – г. Мытищи Московской обл., 1949 г.; «продав полученные ими на рынке носки, [учащиеся] напившись водки, пришли пьяные в школу, устроили дебош и побили стекла в здании школы» [6, л. 158] – Иркутская обл., 1945 г.);

• –    хулиганство в общественных местах и на улице, например, бросание камнями в прохожих (г. Красноуральск, 1955 г.) [5, л. 128];

• –    «издевательства хулиганов над примерными учащимися» [2, л. 85] (Архангельская обл., 1950 г.);

  – драки среди учащихся, в том числе массовые побоища [4, л. 92–93; 9, л. 48] («если мы спим, а где-либо начинается драка, то вся школа должна бежать к месту драки и принимать участие. Если же кто не пойдет на драку, то его изобьют эти же товарищи» – г. Крас-ноуральск, 1955 г. [5, л. 124 об]).

Следует отметить, что в стенограммах совещаний руководителей управления трудовых резервов с заместителями директоров по политической части РУ, ЖУ и школ ФЗО Свердловской области содержались неоднократные призывы отличать от хулиганства «озорство», «юношество», «ребячество», то есть поведение учащихся, связанное с различными нарушениями правил внутреннего распорядка (от безобидных до граничащих с хулиганством), обусловленное особенностями подросткового возраста: залезть на стол, «устроить шум» на теоретическом занятии, бросание подушек, кидание в столовой хлебом и т. д. [21, л. 51–52; 22, л. 89, 95, 100].

В художественной литературе также отражен тип учащегося-озорника, который ведет себя несерьезно, балуется, совершает забавные (и не очень) поступки, шалости, проказы. Например, в повести И.М. Меттера «Товарищи» (1952 г.) о повседневной жизни учащихся Московского РУ № 28 в образе главного героя Мити Власова проявляются отдельные черты озорника: «У Власова есть недостатки, которые надо искоренять. Взрослый человек, пятнадцать лет, имеет третий разряд, а в столовую скатывается по перилам с четвертого этажа. Это несерьезно, и с этим пора кончать. В умывалке брызгаться водой тоже не дело. Ты не ребенок, Митя Власов» [15, с. 77]. Менее забавные шалости проявляли и другие учащиеся: «Митю уже предупредили, что среди второклассников иногда попадаются отчаянные парни, которым ничего не стоит сорвать с новичка фуражку или, походя, смазать его по затылку. Один из них и ущипнул Митю на перекличке» [15, с. 27].

Вектор «отношение к учебе» (прогульщик)

Среди поведенческих практик, являющихся неотъемлемой частью «парадного портрета» учащихся государственных трудовых резервов, важнейшая роль отводилась обязанности посещать занятия и серьезно относиться к учебе. Так, в правилах внутреннего распорядка учебных заведений 1947 г. отмечалось, что учащиеся РУ, ЖУ и школ ФЗО обязаны «упорно и настойчиво учиться, чтобы стать квалифицированными и культурными рабочими и принести как можно больше пользы своей Советской Родине» [20, л. 1].

В официальных документах (приказы по основной деятельности, акты обследования учебных заведений, стенограммы совещаний) Главного (с 1946 г. – Министерство) и Свердловского регионального управления трудовых резервов СССР 1940–1950-х гг. часто упоминается об отступлении учащихся от этих требований – совершении ряда действий, характеризующих их акторов как прогульщиков:

• –    самовольные отлучки (в том числе коллективные) из учебного заведения без предупреждения в свободное от занятий время (особенно в праздничные и выходные дни);

• –    опоздание на занятия;

• –    эпизодическое непосещение отдельных занятий;

• –    систематические прогулы, то есть отказ от посещения учебно-производственных занятий без какой-либо уважительной причины или разрешения [6; 21–23].

Прогулы занятий учащимися учебных заведений трудовых резервов были обусловлены различными факторами: недовольством «выбором» будущей профессии; необеспеченностью спецодеждой и обувью; неудовлетворительными жилищно-бытовыми условиями; физическими и психологическими особенностями самих учащихся; слабым надзором и контролем со стороны администрации; принадлежностью учащегося к определенной субкультуре и групповым давлением. В попытке обойти официальные и неформальные механизмы контроля посещаемости учащиеся стремились оправдать допущенные ими единичные случаи нарушения дисциплины (опоздания и прогулы занятий) уважительными или объективными причинами: отсутствием необходимой одежды и обуви, задержкой с получением питания в столовой, заболеванием и т. д. Например, в информационных сведениях (политдонесении) Мурманского областного управления трудовых резервов в 1949 г. отмечалось, что «во всех школах десятки учащихся симулируют болезнь и не выходят на производственное обучение... Симулируя болезнью, некоторые учащиеся... требуют врача для осмотра состояния здоровья. Когда был проведен осмотр и они были признаны совершенно здоровыми, эти учащиеся заявили, что «врачи ничего не понимают» [8, л. 43].

В переписке центрального аппарата Министерства трудовых резервов с другими ведомствами первой половины 1950-х гг., основанной на рассмотрении жалоб и обращений учащихся, иногда упоминаются исключительные случаи, связанные с массовыми прогулами учащихся, как результат коллективного сговора и группового давления. О подобных коллективных прогулах занятий упоминается, например, в письме мастеров Красноуральской школы ФЗО № 1 в газету «Труд»: «Учащиеся систематически не посещают п[роиз-водственное] о[бучение]. Как они выражаются, “бастуем”. Так гр[уппа] м[асте]ра Закирова не выходила в начале февраля [1955 г.] 7 дней и перед этим 3 дня. А журналы заполнены. Без потерь [учебных занятий]» [5, л. 127]. В письме ЦК ВЛКСМ приводится факт массовой забастовки учеников РУ № 11 г. Щербакова (ныне Рыбинск) Ярославской области – 22 февраля 1950 г. после появления в училище листовок, «в которых указывалось, что “объявляется 2-х дневная забастовка и голодовка”», 150 человек учащихся закрылись в своих комнатах, «отказались от завтрака и не явились на занятия», проигнорировав «неоднократные требования дирекции» и «просьбу секретаря Щербаковского горкома партии т. Смирновой», только силовые действия администрации училища позволили восстановить порядок [18, л. 2].

При этом четко прослеживается связь прогулов с вектором успеваемости в учебе (типом двоечника) – например, в вышеупомянутом Щербаковском РУ № 11 только за первую четверть 1949/50 учебного года было зарегистрировано 7 897 случаев самовольных уходов и отлучек (на 550 человек учащихся), в результате плохой посещаемости в училище насчитывалось более 80 человек неуспевающих [18, л. 3].

Вектор «асоциальные привычки» (неряха)

С точки зрения «парадного портрета» учащийся государственных трудовых резервов безусловно «должен иметь бодрый и подтянутый вид, всегда быть опрятным и аккуратным, по форме одетым» [20, л. 1], поэтому любые проявления учениками неряшливости требовали жесткой реакции со стороны руководства учебных заведений. В документах Свердловского областного управления трудовых резервов 1940-х гг. постоянно упоминается тип неряхи – учащегося, который не следит за своей внешностью и одеждой, не соблюдает правила личной гигиены, нарушает требования чистоты и порядка в помещениях: «в столовых обедают в одежде, руки не моют», «забыли о таких вещах, как зубной порошок», «ходят неряшливыми, расстегнутыми», «заходят в комнаты в верхней одежде, в результате постельные принадлежности черные от грязи», «в комнате № 21 грязно, на полу валяются окурки папирос, корки, кости, бумага, учащиеся в этой комнате спят в верхней одежде» [10, л. 26, 28; 23, л. 5–6].

В художественной литературе также упоминается образ учащегося-неряхи – например, в повести Владимира Пистоленко «Товарищи», посвященной описанию жизни учеников оренбургского РУ в годы Великой Отечественной войны. Руководители училища, осматривая комнату учащихся – передовиков производства, отметили вопиющий беспорядок: «...посмотрите, что творится в этой комнате. Полный беспорядок! Кровати заправлены наспех, в тумбочках – вы только взгляните! – как на свалочной куче у Плюшкина. На столе крошки... вон в углу какие-то бумажки валяются. Чаще всего так выглядят комнаты новичков, только что пришедших в училище» [17, с. 12].

Тенденция связывания образа неряхи именно с новичками (особенно мобилизованными из других отдаленных регионов) находит отражение не только в произведениях художественной литературы, но и в официаль- ных документах – так, в стенограмме пятого совещания зам. директоров по политической части училищ и школ ФЗО Свердловской области (январь 1943 г.) воспитатель Серовского РУ № 5 Астраханцева неоднократно подчеркивала проявления неряшливости у девушек, мобилизованных в училище из Калининской области, которые изначально «были отсталые и забитые, страшно некультурные» (в отличие от серовских ребят, находившихся «по своему развитию выше»): «В том общежитии, где они жили, царила страшная грязь, они не имели понятия спать на простынях, мыть ежедневно пол... имели такой уровень, что часто были растрепаны, у девочек можно было встретить нештопанные чулки, порванное платье» [21, л. 68, 70]. В этой связи следует отметить, что в некоторых научных работах, посвященных повседневности отдельных социальных групп в 1940-е гг. (например, в статье Ш. Пилинг (Siobhan Peeling) о городской идентичности послевоенного Ленинграда), подчеркивается тенденция патоло-гизации локальным сообществом образа приезжего, мигранта, как потенциального поллютанта (загрязнителя) местной идентичности, нарушителя общественной гигиены, «являющегося источником антисанитарии, а также отклонения от принятых норм» [16, с. 347].

Вектор «коллективизм и социальное взаимодействие» (нонконформист)

Наиболее ярким проявлением «непарад-ности» в сфере социального взаимодействия учащихся нам представляется нонконформизм, то есть стремление личности активно отстаивать собственные убеждения и придерживаться моделей поведения, противоречащих официально культивируемым в государственных трудовых резервах установкам, взглядам, традициям, ценностям и нормам. Ограниченная источниковая база затрудняет реконструкцию целостного образа ученика-нонконформиста. Исключение составляют лишь немногочисленные эпизоды, связанные с трагедиями (несчастный случай, самоубийство, убийство), причины которых кроются в независимой личности и протестном поведении жертвы. Как правило, подобные случаи тщательно расследо- вались и подробно документировались, что позволяет всесторонне охарактеризовать образ учащегося-нонконформиста.

Остановимся подробно на одном из таких эпизодов – самоубийстве в январе 1955 г. Василия К., 18-летнего ученика группы трактористов-механиков Топкинского училища механизации сельского хозяйства № 3 (Кемеровская обл.). Как показывают документы, созданные в ходе проведенного трудовыми резервами расследования, комсомолец К. окончил Свердловское РУ № 2 и в мае 1954 г. по собственному желанию прибыл в Топкинское училище для продолжения обучения, учился хорошо, аккуратно посещал занятия, был целеустремленным – каждый день после занятий вместе с товарищами делал уроки, не допускал нарушения правил внутреннего распорядка и не имел письменных замечаний, однако в последнее время стал отставать в учебе и проявлять недисциплинированность – «невнимательно вести себя на уроках, отвлекался посторонними делами, читал художественную литературу» [14, л. 27]. По показаниям мастера группы, К. «всегда старался объяснить свою недисциплинированность жесткими требованиями в училище со стороны руководителей и неправильными порядками в училище» [14, л. 32]. Из анализа других документов дела нам представляется вероятным, что побудительными мотивами нонконформистского поведения ученика, разочарованного царящим в училище формализмом, казенщиной и бездушным отношением администрации, являлись обостренное чувство справедливости, юношеский максимализм и принципиальность.

К характерным чертам типа нонконформиста относится протестное поведение – проявления строптивости и бунтарства. Так, например, физкультурный руководитель отмечал, что К. «на уроках физподготовки очень часто не выполнял команд. Или встанет в строй не на свое место, или руки в карман с приподнятым воротником, или по команде “равняйсь” смотрит в потолок. На утренних подъемах вел себя по-разному: то он не хочет делать утреннюю гимнастику. Были случаи, когда он сам с ребятами с охотой проведет физзарядку» [14, л. 31].

Другой характеристикой данного типа, отраженной в документах о расследовании самоубийства К., является готовность индивида отстаивать свою личную позицию, публично поставив под сомнение непререкаемый в трудовых резервах авторитет мастера, преподавателя или руководителя учебного заведения: «К. опоздал на урок. На урок не был допущен. Преподаватель послал работать на улицу, на что К. не согласился и был выгнан как бы за грубость с преподавателем. К. сказал: “Лучше расстреляйте, но не пойду на работу в сапогах в такую [холодную] погоду”» [14, л. 36].

Оставляя за пределами нашего рассмотрения непосредственные причины и обстоятельства самоубийства учащегося К., отметим только, что как сам случай, ставший триггером для трагедии, – конфликт с преподавателем, так и последующая за ним изощренная травля К. со стороны различных представителей администрации училища также могут служить иллюстрацией нонконформизма и последствий такого поведения для типа нонконформиста в условиях сложившейся в трудовых резервах практики унификации и жесточайшей регламентации деятельности учащихся.

Результаты. Таким образом, систематизация девиантных поведенческих практик привела к выделению 15 наиболее распространенных типов «непарадности» учащихся, обобщенных в виде модели.

В предложенной модели типы «непарад-ности» распределены по шести векторам девиации (отклонений) поведенческих практик и ценностей учащихся от идеальных образцов поведения. Каждый вектор отражает содержательную сторону девиации, связанную:

• 1)    с индивидуализмом и ограниченностью социального взаимодействия; 2) криминальным поведением; 3) аддикциями и асоциальными привычками; 4) неуспеваемостью в учебе; 5) нарушениями правил внутреннего распорядка; 6) пренебрежением собственной жизнью и здоровьем. Векторная модель обеспечивает распределение типов «непарадности» в соответствии с уровневой шкалой, отражающей интенсивность проявления девиации (экстремальная – медианная – слабовыраженная). При этом существует тесная связь многих типов «непарадности» и характеризующих их поведенческих практик учащихся между собой как целостной системы. Содержательное описание шести типов «непарадности» учащихся (уголовник, хулиган, озорник, прогульщик, неряха и нонконформист) демонстрирует жизнеспособность модели.

Рассмотренная в статье модель типов «непарадности» учащихся государственных трудовых резервов позволяет: во-первых, точнее охарактеризовать социокультурный облик «трудрезервовцев» как отдельной социальной группы не столько в контексте социально-демографических характеристик, сколько с позиции их поведенческих практик и ментальных установок; во-вторых, полнее отразить реальную картину жизни и деятельности учебных заведений «изнутри»; в-третьих, лучше представить проблемы пребывания учащейся молодежи в такой специфической мобилизационной и милитаризованной среде, как трудовые резервы, детерминировавшие изменение этой системы во второй половине 1950-х годов.