Неприкосновенность личности в уголовном судопроизводстве: о «призовом» месте России в «конкурсе» на самый короткий срок ограничения свободы без решения суда

Неприкосновенность личности – один из важнейших принципов уголовного судопроизводства. Предусмотренный ст. 22 Конституции РФ, отразившийся в ст. 10 и ряде других положений УПК РФ этот принцип представляет собой существенную правовую гарантию защиты попавшего в зону внимания правоохранительных органов и рискующего быть подверженным уголовному преследованию лица – является неким юридическим амортизатором, обеспечивающим разумный баланс публичных полномочий государства и частных интересов оказавшегося под подозрением в причастности к запрещенному законом деянию либо прямо обвиненного в совершении определенного преступления индивида. Объективная потребность в подобной гарантии обуславливается самой сущностью, самим характером уголовно-процессуальной деятельности современного типа, с одной стороны, направленной на обеспечение возможности реализации уголовного закона, в том числе посредством надлежащего использования находящихся в распоряжении субъектов уголовного преследования правоограничительных инструментов, а с другой – основанной на непреложном приоритете конституционно-правовых ценностей.

Принцип неприкосновенности личности предполагает достаточно непродолжительной темпоральный лимит принудительного лишения свободы без решения суда, в первую очередь при задержании человека по подозрению в совершении преступления. В соответствии с ч. 1 ст. 10 УПК РФ такой лимит ограничивается всего 48 часами1. Этот пресловутый срок известен каждому ученому-правоведу, практическому работнику, студенту юридического вуза, лишь приступающему к освоению премудростей будущей профессии, да и вообще любому человеку, имеющему даже самое отдаленное представление о механизмах уголовного судопроизводства в целом и правилах работы с задержанными в частности.

В этой связи несколько странным и не вполне понятным представляется отсутствие какого-либо внимания к указанному сроку со стороны научного сообщества – как представителей конституционно-правовой доктрины, так и ученых-процессуалистов. Причем особое недоумение данный нюанс вызывает ввиду очевидной каждому общей актуальности проблематики прав и свобод личности, то есть на фоне свойственного постсоветскому периоду развития юридической науки нескрываемо повышенного интереса к подобным вопросам. В многочисленных публикациях (монографиях, диссертациях, статьях и пр.) установленный ч. 1 ст. 10 УПК РФ срок внесудебного ограничения свободы обычно позиционируется как неоспоримая данность, как само собой разумеющийся правовой постулат, то есть попросту констатируется факт его существования [1, с. 63–64; 2, с. 117–123; 3, с. 71 и др.], мол, так решено населением Российской Федерации в ходе проведенного 12 декабря 1993 г. всенародного голосования, и точка!

На первый взгляд, здесь нет ничего удивительного. С конституционной предопределенностью срока задержания действительно не поспоришь: именно в ч. 2 ст. 22 Конституции РФ на самом концептуальном уровне закреплен 48-часовой лимит любых внесудебных ограничений свободы в любых сферах правового регулирования. К тому же принцип неприкосновенности личности в уголовном судопроизводстве вроде бы уже настолько исследован-переисследован вдоль и поперек, настолько рассмотрен-перерассмотрен со всех сторон, что сама возможность возникновения каких-либо сомнений в правильности вытекающих из его смысла запретов и предписаний должна казаться маловероятной.

Однако стремление к более детальному и обстоятельному осмыслению некогда установленного срока задержания заставляет усомниться в подобных оценках. Позиции авторов, отстаивающих неоспоримость данного срока, начинают представляться если не ошибочными, то, по крайней мере, весьма поверхностными, обусловленными нежеланием либо неумением глубоко погружаться в научную проблематику или, что еще хуже, банальной неспособностью к уразумению потребности в таком погружении. Тогда как на самом деле вопрос о причинах возникновения 48-часового внесудебного ограничения свободы остается открытым, продолжающим вызывать недоумение в юридическом мире, в первую очередь у сотрудников органов дознания и предварительного следствия, сильно стесненных установленными ч. 1 ст. 10 УПК РФ временны́ ми рамками. Намерение выявить такие причины побудило к проведению небольшого научного исследования, по результатам которого и была подготовлена настоящая статья.

О недостаточности срока задержания для потребностей следственной (дознавательской) практики

Освещение ставших предметом настоящей статьи проблем хотелось бы начать с констатации практически абсолютной непригодности установленного законом 48-часового срока внесудебного задержания для решения связанных с ним правоприменительных задач, его явной непредрасположенности к надлежащему выполнению следователями (дознавателями) всех необходимых формальностей, требуемых для инициирования и избрания в отношении соответствующих лиц вполне ожидаемых во всех подобных ситуациях мер пресечения арестантского характера. К тому же ввиду объективных потерь драгоценных часов и даже минут, расходуемых на доставление задержанных, и 8-часового темпорального резерва, предусмотрительно оставляемого законодателем для проведения самих судебных заседаний (ч. 4 ст. 108 УПК РФ), в фактическом распоряжении следователей (дознавателей) зачастую остается немногим более суток, а иногда и того меньше. В таких случаях ни о каких полноценно проводимых первона- чальных этапах расследования говорить, конечно, не приходится – успеть бы выполнить минимальный объем самых безотлагательных следственных действий, накидать на скорую руку заветное обвинение, предъявить его в установленном порядке и направить необходимые материалы в суд. И это при задержании лишь одного подозреваемого. А если их двое, трое, четверо и т. д.? [4, с. 33].

Конечно, для преодоления возникающих трудностей существует специальная норма, уполномочивающая следователей и даже дознавателей превентивно избирать меры уголовно-процессуального пресечения, в первую очередь заключение под стражу, прямо в отношении подозреваемых. Такой алгоритм установлен ст. 100 УПК РФ (в части дознания – ст. 224 УПК РФ), а ранее предусматривался ст. 90 УПК РСФСР 1960 г. Вместе с тем подобное дозволение определено как допускаемое только в исключительных случаях. По смыслу закона использование данного потенциала приемлемо лишь в явно выходящих за пределы «следственной обыденности» ситуациях, например, связанных с объективной невозможностью срочного проведения самых безотлагательных следственных действий, одновременным задержанием сразу нескольких подозреваемых и прочими нестандартными обстоятельствами. Поэтому, как справедливо отмечается в научных публикациях, указанное исключение лишь подтверждает общее правило: в тривиальных случаях мера уголовно-процессуального пресечения, в частности арест либо домашний арест, может избираться лишь после выдвижения в отношении лица официального обвинения [5, с. 536–537]. Сформулировать и предъявить такое обвинение в рамках предусмотренного законом лимита задержания весьма и весьма затруднительно, в связи с чем правоприменительная практика просто изобилует всевозможными ухищрениями и обходными путями, как правило, сводящимися к банальным, но зачатую хорошо замаскированным нарушениям установленных правил.

Конечно, истоки указанных затруднений надо искать не в сфере уголовно-процессуального регулирования. Ведь, устанавливая столь сжатые сроки внесудебного ограничения свободы человека, разработчики УПК были бук- вально скованы по рукам и ногам соответствующим положением Конституции РФ. Поэтому высказывать в их адрес какие-либо претензии в непродуманности принципа неприкосновенности личности в целом и конкретных правил его реализации в частности не совсем разумно и корректно. Хотя для справедливости все же стоит обратить внимание на не вполне удачное содержание ряда положений уголовно-процессуального права. Например, на несуразности, выраженные в отнесении полномочий по задержанию подозреваемых к ве́дению следователей, в установлении приоритетности избрания мер пресечения именно в отношении обвиняемых и т. д. При более приемлемом для правоприменительной практики правовом регулировании предопределенные Конституцией РФ проблемы были бы частично нивелированы, не столь заметны, по крайней мере, не приводили бы к таким серьезным затруднениям. Но это всего лишь детали, тогда как основное бремя ответственности за 48-часовой лимит внесудебного ограничения свободы, безусловно, ложится на авторов Конституции РФ.

О нормативном регулировании сроков внесудебного ограничения свободы органами предварительного расследования в России и других постсоветских государствах: сравнительно-правовой анализ

Для большей глубины проводимого исследования и убедительности предполагаемых выводов представляется полезным, воспользовавшись методом сравнительного правоведения, сопоставить положения российского законодательства о сроках внесудебного ограничения свободы по уголовному делу с аналогичными положениями законодательства других постсоветских государств, имеющих пока еще достаточно схожие правовые системы.

Так, конституционные нормы целого ряда бывших союзных республик: Беларуси, Азербайджана, Казахстана, Таджикистана, Туркменистана и др. – подобных сроков вообще не устанавливают, как бы спуская указанные вопросы на уровень отраслевого, в первую очередь уголовно-процессуального, нормативного регулирования. При этом уголовно-процессуальные кодексы данных стран, будучи свободными от жестких конституционных рамок, регламентируют более длительные сроки задержания подозреваемых (обвиняемых). Например, в соответствии с ч. 5 ст. 128 УПК Республики Казахстан такая мера принуждения не может применяться более 72 часов с момента фактического захвата лица. Алогичные правовые конструкции встречаются и в некоторых других постсоветских государствах, в частности на Украине и в странах Прибалтики. Правда, у автора настоящей статьи в силу понятных причин нет особого желания подробно анализировать существующие там порядки.

Таджикская система досудебного производства предполагает дифференциацию сроков задержания взрослых и несовершеннолетних подозреваемых. В соответствии с ч. 3 ст. 92 УПК Республики Таджикистан применение данного правоограничительного механизма в общем порядке лимитируется 72 часами, а в отношении несовершеннолетних – 48 часами.

Азербайджанский законодатель занимает более «правозащитную» позицию. Согласно ст. 148.6–148.7 УПК Азербайджанской Республики предельный лимит внесудебного ограничения свободы подозреваемого, как и в России, не может превышать 48 часов, а в случаях одновременного задержания большого количества лиц, заподозренных в совершении определенных преступлений, следователям и прокурорам предоставляется право ходатайствовать о продлении данного срока еще на 48 часов, но уже в судебном порядке.

Наиболее «антилиберальные» режимы установлены гл. 12 УПК Республики Беларусь и ст. 144 УПК Туркменистана. В этих странах сохранены советские правила, предусматривающие 72-часовой срок задержания подозреваемого (обвиняемого) и последующую процедуру прокурорского санкционирования его заключения под стражу.

Другие государства, напротив, как бы солидаризируясь с Россией, определили сроки внесудебного ограничения свободы человека прямо на конституционном уровне. Причем некоторые из них тоже ограничились 48-часовым лимитом использования соответствующих принудительных механизмов. Например, данный срок предусматривается ч. 3 ст. 27

Конституции Республики Узбекистан, аналогичное по смыслу предписание вытекает из ч. 4 ст. 59 Конституции Кыргызской Республики.

Более длительные сроки установлены в Грузии, Армении и Молдове. Так, согласно ч. 3. ст. 18 Конституции Грузии задержанному (иным способом ограниченному в свободе) лицу гарантируется право в течение 48 часов лишь предстать перед судом, тогда как на само рассмотрение вопроса о его дальнейшем аресте (ином ограничении свободы) полагается еще 24 часа, в противном случае человек подлежит немедленному освобождению. Часть 4 ст. 27 Конституции Республики Армения устанавливает 72-часовой темпоральный лимит, в течение которого суду предписывается в условиях соблюдения разумного срока вынести решение о дальнейшем содержании предварительно задержанного лица в заключении или о его немедленном освобождении. А ч. 3 ст. 25 Конституции Республики Молдова просто содержит лаконичный запрет на превышение 72-часового срок задержания.

Неудивительно, что установленные конституциями всех указанных государств максимальные временны́ е рамки внесудебного ограничения свободы четко отражаются в соответствующих уголовно-процессуальных кодексах. Хотя до недавнего времени армянская правовая система предполагала некоторое исключение: несмотря на существующее с 2005 г. конституционное предписание об ограниченности нахождения задержанного под стражей без судебного решения 72 часами, положения действовавшего по 30 июня 2022 г. «старого» УПК Республики Армения (ч. 2 ст. 129) дозволяли применять такую меру принуждения в течение 96 часов. И лишь вступивший в силу с 1 июля 2022 г. «новый» УПК Республики Армения устранил данный недостаток: в соответствии с ч. 8 ст. 109 Кодекса срок задержания тоже стал ограничиваться 72 часами. К слову, нечто подобное когда-то наблюдалось и в российской системе уголовно-процессуального регулирования: вопреки предписаниям ч. 2 ст. 22 Конституции РФ нормы ранее действовавшего УПК РСФСР 1960 г. (ч. 3 ст. 122) фактически устанавливали 72-часовой срок задержания (24 часа отводилось на извещение прокурора о произведенном задержании и еще 48 часов – на прокурорское санкциони-рование/отказ в санкционировании ареста).

В любом случае, из сказанного становится очевидным, что в стремлении к неким правозащитным идеалам и либеральным ценностям Россия в этой части явно обогнала практически всех своих соседей, наряду с Узбекистаном и Киргизией заняла одно из «призовых» мест в «конкурсе» на самый короткий срок ограничения свободы без решения суда. Ведь только в этих странах на конституционном уровне установлены самые мягкие и благоприятные для задерживаемых лиц темпоральные лимиты предварительного содержания под стражей, тогда как другие постсоветские государства предусмотрительно заняли гораздо более осторожные, разумные и взвешенные позиции.

О причинах возникновения 48-часового срока внесудебного ограничения свободы личности

Откуда же в ч. 2 ст. 22 Конституции РФ взялись эти пресловутые 48 часов? Ведь никакими конвенциями, договорами и прочими международно-правовыми документами конкретные сроки внесудебного ограничения свободы не предусмотрены.

Конечно, о намерениях авторов Конституции РФ «подогнать» эти временны́ е рамки под полное количество астрономических суток догадаться несложно; вряд ли следовало ожидать появления, например, 47-часового, 49-часового и тому подобных неполносуточных сроков. Но все-таки почему именно 48? Почему, например, не 96 и тем более не 72, как это было установлено в еще действующем на тот момент УПК РСФСР 1960 г.?

Увы, но ни в одной из проанализированных публикаций по конституционному праву внятное объяснение такого срока, тем более четкое доктринальное обоснование подобного правотворческого решения обнаружить не удалось. Ответ на данный вопрос можно сформулировать лишь в предположительной форме, исходя из достаточно отрывочных сведений об обстоятельствах работы над проектом Конституции РФ.

Так, доподлинно известно, что на момент «открытия» знаменитого Конституционного совещания, то есть в конце апреля – начале мая 1993 г., параллельно существовали два конкурирующих проекта будущего Основного зако- на страны: 1) «президентский» – оперативно подготовленный группой соратников Б.Н. Ельцина [6, с. 11–66]; 2) «парламентский» – разрабатываемый начиная с 1990 г. образованной на I Съезде народных депутатов РСФСР специальной Конституционной комиссией, которая на момент начала работы Совещания фактически контролировалась оппозиционным Верховным Советом РСФСР во главе с Р.И. Хасбулатовым [6, с. 495–557]. Причем положение о 48-часовом темпоральном лимите внесудебного ограничения свободы содержалось именно в «парламентском» проекте – в ч. 2 ст. 21 документа гарантировалось, что «Ограничение свободы, включая арест, допускается исключительно по судебному решению». Одновременно указывалось, что «До судебного решения лицо не может быть подвергнуто задержанию на срок более 48 часов». И наконец, говорилось, что «Законность задержания проверяется в судебном порядке». Тогда как ч. 1 ст. 12 «президентского» проекта, наоборот, включала гораздо более неопределенную норму, устанавливающую, что «каждый имеет право на жизнь, личную неприкосновенность, свободу и безопасность».

В условиях нарастающего на тот момент политического кризиса, обусловленного известным противостоянием законодательной и подконтрольной Президенту РФ исполнительной ветвей власти, учитывая отсутствие достаточного времени, необходимого для продолжения дальнейших споров и дебатов по проекту Основного закона, сторонники Б.Н. Ельцина постарались склонить своих оппонентов к достаточно рискованному, но тем не менее предполагающему хоть какой-то реальный выход из возникшего тупика компромиссу. Была достигнута договоренность о банальном разделе сфер правотворческого влияния противоборствующих политических сил: для формирования одних глав будущей Конституции РФ решили использовать соответствующие части «президентского» проекта, для других – «парламентского». Причем пресловутые нормы о правах и свободах человека и гражданина фактически были отданы на откуп парламентской «партии», тем самым представители президентского блока постарались максимально выторговать для себя правотворческие привилегии в части формирования положений о государственном устройстве, системе и взаимоотношениях органов власти, механизмах сдержек и противовесов, то есть получить преимущества по наиболее болезненным аспектам противостояния с Верховным Советом РСФСР. К тому же, по признанию подавляющего большинства членов Конституционного совещания, включая самого Б.Н. Ельцина, в вопросах регулирования прав и свобод человека и гражданина «парламентский» проект оказался гораздо более удачным и проработанным [7, с. 35–60].

В итоге 12 июля 1993 г. Конституционному совещанию был представлен очередной компромиссный проект Основного закона [8, с. 140–176]. В ч. 2 ст. 22 документа указывалось, что «Арест и содержание под стражей допускаются только по судебному решению». Одновременно устанавливалось, что «До судебного решения лицо не может быть подвергнуто задержанию на срок более 48 часов». Именно эти формулировки с учетом небольших редакционных коррективов в конце концов и нашли отражение в принятой 12 декабря 1993 г. Конституции РФ, а через восемь лет были имплантированы в содержание уголовно-процессуального принципа неприкосновенности личности.

Но откуда же взялся этот злополучный 48-часовой срок внесудебного задержания в «парламентском» проекте Конституции РФ? Намереваясь во чтобы то ни стало получить ответ на данный вопрос, автор настоящей статьи постарался внимательно изучить и проанализировать имеющиеся, по крайней мере, находящиеся в открытом доступе архивные материалы работы созданной тремя годами ранее Конституционной комиссии, благо все эти документы в свое время были опубликованы, поэтому их поиск не составил особого труда.

Проведенные историко-правовые изыскания привели к весьма интересным результатам. Как удалось выяснить, периодически вносимые на рассмотрение Конституционной комиссии вплоть до конца 1991 г. проекты новой Конституции России (в ту пору еще РСФСР) почему-то вообще не предполагали возможности внесудебного ограничения свободы человека [9, с. 70, 284 и др.]. В частности, в последнем из них – от 24 октября 1991 г. – указывалось, что «Арест и другие формы ли- шения свободы допускаются исключительно на основании решения суда» [9, с. 569]. К слову, схожее по содержанию положение имеется и в принятой месяцем позже российской Декларации прав и свобод человека и гражданина (от 22 ноября 1991 г. № 1920-1). Создается впечатление, что движимые благими идеями либерализма, стремясь окончательно покончить с «тоталитарным» советским прошлым, авторы предлагаемых проектов толком не осознавали либо не желали осознавать реальные механизмы задержания, наивно рассчитывали, что судьи, образно говоря, сами станут патрулировать улицы, сидеть в засадах, бегать с пистолетами за предполагаемыми преступниками, надевать на них наручники и т. п., то есть смогут принимать свои заветные решения прямо в местах фактических захватов подозреваемых (обвиняемых). Вполне вероятной видится и более опасная версия. Она состоит в том, что включившиеся в конце 1980-х годов в политическую деятельность и допущенные к участию в работе над проектом новой Конституции РФ бывшие активисты диссидентского движения преднамеренно планировали лишить правоохранительные органы каких-либо полномочий по осуществлению фактических задержаний и тому подобных правоограничительных приемов.

В ч. 2 ст. 21 возникшего несколько позже – 2 марта 1992 г. – очередного проекта Конституции РФ указанное положение претерпело существенные изменения. Авторы его неожиданно опомнились от прежних заблуждений и прямо предусмотрели возможность досудебного задержания лица, но не более чем на 48-часовой срок [10, с. 85].

Подлинные причины возникновения указанной поправки установить так и не удалось. Однако вполне вероятно, что поводом к ее появлению стали «экспертные» замечания на проект Конституции РФ, поступившие от одной из существовавших в то время политических сил – Конституционно-демократической партии России (Партии Народной Свободы). В представленном на рассмотрение Конституционной комиссии документе обращалось особое внимание на потребность дополнения положений о неприкосновенности личности нормой, легализующей превентивный «полицейский арест», то есть предоставляющей правоохранительным органам право «задержания и ареста в случае взятия с поличным на месте преступления» [9, с. 70]. Иными словами, среди множества участвующих в работе над проектом Конституции РФ политических деятелей все-таки нашлись грамотные люди, понимавшие абсурдность и практическую невыполнимость абсолютного запрета на внесудебное ограничение свободы индивида.

Но кто, когда и почему предложил установить именно 48-часовой лимит применения такой принудительной меры, остается неизвестным. В материалах Конституционной комиссии сведений, проливающих свет на эту тайну, обнаружить не удалось; не представилось возможным выявить какие-либо иные официальные «следы» такого правотворческого решения. Если они когда-то и существовали, то за более чем 30 прошедших лет были безвозвратно утеряны.

Конечно, автору настоящей статьи очень хотелось бы поделиться с читателями рядом сведений, полученных по этому поводу из неофициальных источников, в первую очередь из устных бесед с некоторыми свидетелями описываемых событий – дожившими до наших дней участниками работы Конституционной комиссии. В частности, было поведано, что пресловутый 48-часовой срок задержания определялся буквально «на коленке» во время дружеского чаепития у одного из высокопоставленных политических деятелей, что изначально вообще планировалось ограничить данный срок 36 часами, но кто-то из присутствующих навскидку скептически заявил, что, мол, 36 – слишком мало. Однако все эти воспоминания ничем не подтверждены и вряд ли могут быть приняты во внимание для решения задач серьезного научного исследования. В этой связи остается лишь довольствоваться выдвижением очередных гипотез.

Наиболее приемлемым видится предположение, объясняющее столь малый срок внесудебного ограничения свободы личности желанием разработчиков проекта Конституции РФ доказать всему миру, в первую очередь западным партнерам, стремление новой российской власти к заботе о правах личности, к их возведению на недосягаемый пьедестал. По всей видимости, пресловутый 48-часовой срок внесудебного задержания – это очередная кра- сивая картинка, с помощью которой планировалось набрать дополнительные очки для принятия России в сообщество цивилизованных стран, в том числе для вхождения в Совет Европы, другие международные организации и закрытые политические «клубы». Причем в этой части российские демократы начала 1990-х годов стали первыми «учениками» западных «гуру» и явно опередили в своих стараниях большинство других постсоветских стран.

Состоятельность такой гипотезы подтверждается фактом направления уже вступившей в силу Конституции РФ для проведения экспертизы на предмет соответствия либеральным ценностям в специальную Венецианскую комиссию Совета Европы – так называемую Европейскую комиссию за демократию через право [11, с. 81–100]. При этом ч. 2 ст. 22 Конституции РФ получила достаточно высокую оценку. Однако все же было указано о предпочтительности замены четко установленного срока ограничения свободы без судебного решения внедрением механизмов habeas corpus, то есть системы имеющих англосаксонское происхождение юридических гарантий, связанных с возможностью каждого человека настаивать на незамедлительной судебной проверке правомерности превентивного «полицейского ареста» в условиях возложения на правоохранительные органы бремени доказывания законности проведенного задержания.

Выводы

Существующий срок внесудебного ограничения свободы человека, подозреваемого в совершении преступления, можно объяснить лишь свойственными раннему периоду существования постсоветской России ложными правовыми установками и ориентирами, стремлением максимально соответствовать навязанным извне либеральным ценностям, а также наблюдаемыми в начале 1990-х годов спонтанностью и непродуманностью конституционно-правовой политики, ошибочностью целого ряда вынесенных на всенародное голосование концептуальных принципов дальнейшего развития общества и государства. Именно эти причины и лежат в основе не совсем верных представлений о принципе неприкосновенности личности в уголовном судопроизводстве, чем обуславливают серьезные трудности, возникающие в правоприменительной деятельности органов дознания и предварительного следствия.

К сожалению, исправление некогда допущенных конституционно-правовых просчетов – задача практически невыполнимая, ведь для положений гл. 2 Конституции РФ установлен режим абсолютной правовой стабильности – все включенные в нее нормы незыблемы и подлежат изменению лишь посредством принятия нового Основного закона государства. Вряд ли такой незначительный повод способен предопределить потребность в проведении столь кардинальных реформ правовых основ российской государственности. К тому же, несмотря на множество других гораздо более серьезных, даже концептуальных конституционно-правовых изъянов и недочетов, государство, напротив, всеми силами стремится к сохранению действующей Конституции РФ, что в очередной раз подтвердила известная реформа 2020 г.

Гораздо разумнее сосредоточиться на поисках более прагматичных путей выхода из сложившейся ситуации посредством внесения ряда коррективов в федеральное, в первую очередь уголовно-процессуальное, законодательство, тем более что в настоящее время такие пути вполне реальны и могут привести если не к полному устранению существующих проблем, то, по крайней мере, к сглаживанию практических трудностей, возникающих в ходе реализации принципа неприкосновенности личности в досудебном производстве по уголовному делу.