Новые находки чернолаковой керамики IV в. до н. э. на Среднем Дону: к проблеме длительности использования античной посуды ранними кочевниками

1 Работа проведена в рамках выполнения НИР «Причерноморская и центральноазиатская периферия античного мира и кочевнические сообщества Евразии: на перекрестке культур и цивилизаций» (№ НИОКТР 122011200269-4).

в богатых захоронениях Поднепровья). Тем не менее в подавляющем большинстве подкурганных захоронений обнаруживается хотя бы одна амфора, а в насыпях курганов – фрагменты амфорной тары.

Иначе обстоит дело с античной чернолаковой посудой. Находки фрагментов подобного рода изделий на среднедонских городищах единичны (см.: Разуваев , 2017. С. 17–18; Пузикова , 1971. С. 71–72; Синюк, Березуцкий , 2001. С. 144. Рис. 98). Не лучше ситуация и с погребальными комплексами: до недавнего времени в среднедонских захоронениях было найдено всего пять относительно целых чернолаковых сосудов ( Городцов , 1947. С. 17. Рис. 5; Замятнин , 1946. С. 41; Савченко , 2001. С. 101. Рис. 34: 2 ; С. 103. Рис. 36: 10 ; Шевченко , 2009. С. 76. Рис. 15: 10 )².

Именно поэтому обнаружение в комплексе кургана 9 могильника Девица V, исследованного Донской экспедицией ИА РАН в 2019 г., в одном захоронении сразу двух таких экземпляров представляет значительный интерес. В целом комплекс кургана вместе с рассматриваемыми изделиями уже был опубликован ( Гуляев и др ., 2020), однако в данной работе хотелось бы обратить на эти находки более пристальное внимание, поскольку именно они во многом определяют хронологические позиции памятника.

Первый из рассматриваемых в работе сосудов был обнаружен в составе погребального инвентаря второго индивида. Он был уложен в ногах покойной, вместе с лепной курильницей (Там же. С. 31. Рис. 7: 2 ). Это миниатюрный глубокий сосуд для питья (рис. 1: 1 ) с массивным формованным венчиком, коротким горлом, гладким туловом, низкой профилированной ножкой и одной вертикальной овальной в сечении ручкой, которая крепится к нижней части венчика и верхней трети тулова (Dв. – 8 см; Dн. – 6 см; H – 10.2 см). Тесто, из которого он сделан (хорошо отмученное, без видимых включений, бежевого цвета после обжига) (рис. 1: 2 . Munsell: 5YR6/6), позволяет говорить о его аттическом происхождении. Покрытие сохранилось только частично, но, судя по его остаткам, изначально это был толстый слой черного чуть блестящего лака, нанесенный на всю поверхность изделия, за исключением подошвы ножки и внешней плоскости дна, декорированной лаковым кольцом малого диаметра и центральной точкой. Такие сосуды Б. Спаркс и Л. Талькотт относят к одноручным канфа-рам – одному из типов группы канфаров классических форм ( Sparkеs, Talcott , 1970. P. 123). Своеобразие этого типа состоит в наличии только одной ручки, лишенной характерного шипообразного выступа (например: Sparkеs, Talcott , 1970. P. 286. Fig. 7. Pl. 29: 700–708 ; Rotroff , 1997. P. 242–246. Fig. 4–6: 1–46 ) или украшения в виде налепа в ее верхней части, которые обычно делали в форме ротеллей, листьев плюща или масок актеров (например: Sparkеs, Talcott , 1970. P. 287. Fig. 7. Pl. 29: 719–721 ; Rotroff , 1997. P. 252, 253. Fig. 10: 102–109 ; Knigg , 2005. Abb. 37: 854 ). Отличается и расположение верхнего прилепа ручки. Аналогичное заниженное крепление встречается еще только у некоторых

Рис. 1. Чернолаковая керамика из кургана 9 могильника Девица V

1 – одноручный канфар; 2 – макросъемка скола канфара; 3 – краснофигурный арибалли-ческий лекиф с изображением пальметты; 4 – макросъемка скола лекифа более поздних вариантов аттических канфаров с прямым венчиком (Sparkеs, Talcott, 1970. P. 287. Fig. 7. Pl. 29: 720, 721) и этрусских с формованным краем: так называемых ваз типа Malacena (Hayes, 1984. P. 68–69: 114–116). В остальном они весьма схожи с другими типами классических канфаров варианта с формованным краем3. Среди них также есть экземпляры как с гладким туло-вом, как в нашем случае, так и с каннелированным (например: Sparkеs, Talcott, 1970. P. 286. Pl. 29: 705; Hayes, 1984. P. 34–35. Fig. 7: 55; Егорова, 2017. С. 38, 42. Рис. 7. Табл. 14: 70, 71).

В отличие от стандартных двуручных классических канфаров, ставших, пожалуй, самой популярной формой среди сосудов для питья в античном мире уже со второй четверти IV в. до н. э., т. е. с того самого момента, как они вошли в употребление ( Crowfoot et al. , 1957. P. 241; Hellström , 1965. P. 12–14; Sparkеs, Talcott , 1970. P. 122; Edwards , 1975. P. 74–76; Rotroff , 1997. P. 83–85 и дp.), одноручные варианты не были широко распространены ни на территории Греции, ни за ее пределами. Тем не менее аналогичные сосуды встречаются не только в Аттике⁴, но и в Олинфе ( Robinson , 1950. P. 288. Pl. 188), на Кипре ( Hayes , 1984. P. 34) и в Самофракии ( Ηλιοπουλου , 2015. P. 89). Несколько экземпляров найдено в Причерноморье, в частности, в некрополях Аполлонии, Панского I, в погребении 1 кургана 16 у хут. Ливенцовка на Нижнем Дону, а также в меот-ском Прикубанском могильнике ( Иванов , 1963. С. 190: 451 ; Hermary et al ., 2010. P. 212. Pl. 98; Рогов, Тункина , 1998. С. 169–170. Рис. 6: 9 ; Лукьяшко , 2012. С. 97; Лимберис, Марченко , 2009. С. 265, 267. Рис. 2: 11 ).

Считается, что такие канфары выпускали непродолжительный промежуток времени. Обычно их датируют в пределах от конца первой четверти до середины IV в. до н. э. ( Sparkеs, Talcott , 1970. P. 286; Hayes , 1984. P. 35; Монахов, Рогов , 1990. С. 138; Рогов, Тункина , 1998. С. 169–170). Самые ранние происходят из некрополей Аполлонии Понтийской и Самофракии, где они были найдены в погребениях с материалами 390–380 гг. до н. э. и первой трети IV в. до н. э. соответственно ( Hermary et al ., 2010. P. 212. Pl. 98; Ηλιοπουλου , 2015. P. 89. Εικ. 144).

Обнаруженный в кургане 9 могильника Девица V сосуд имеет некоторые особенности формы. В частности, он отличается более широким и коротким горлом и венчиком, диаметр которого по внешней кромке выступа больше максимального диаметра тулова, в то время как остальные опубликованные экземпляры имеют диспропорциональное сужение горла кверху. Аналогичная нашему форма верхней части сосуда больше характерна для классических канфаров с формованным краем второй четверти IV в. до н. э. (Sparkеs, Talcott, 1970. P. 285–286. Pl. 29: 696–698). Очевидно, что именно к этому времени можно отнести его изготовление. Однако состояние поверхности изделия, испещренной многочисленными сколами и потертостями, а также почти полная утрата лакового покрытия, качество которого, судя по сохранившимся участкам, изначально было довольно высоким, свидетельствуют о возможном длительном периоде его использования до того момента, как он попал в погребение.

Второй чернолаковый сосуд, обнаруженный в заполнении грабительского хода и происходивший, вероятно, из северной, разграбленной в древности части погребения, – аттический арибаллический лекиф ( squat lekythos ) ( Гуляев и др. , 2020. С. 25. Рис. 4: 1 ). Он сохранился не полностью: утрачены горло, часть тулова и ручка, на поверхности заметны повреждения лака, но не такие значительные, как у канфара (рис. 1: 3 ). Обычно для лекифов этого типа характерны раструбообразный венчик со скошенным внутрь краем, высокое узкое горло и приземистое тулово, опирающееся на низкий кольцевой поддон. Глина бежевая (рис. 1: 4 . Munsell: 7.5YR6/6), хорошо отмученная, без видимых включений. Основные характеристики лакового покрытия аналогичны описанному выше канфару. Тулово декорировано крупной пальметтой. Подобные сосуды являются распространенной находкой в погребениях античных некрополей конца второй четверти – второй половины IV в. до н. э., но подавляющее большинство их встречается с материалами третьей четверти IV столетия (подробнее: Morgan , 2004. P. 167–168; Κωτιτσα , 2019. Р. 210–211; Рукавишникова и др ., 2019. С. 463–464). Известны они и в варварских захоронениях того же времени (например: Лимберис, Марченко , 2014. С. 105–106). На материалах северного некрополя Пидны З. Котитса выделяет 16 групп лекифов с пальметтами, подробно анализируя особенности деталей орнамента, характерного для каждой группы, обосновывая хронологические рамки их бытования и предполагая, что они могут быть продукцией того же количества аттических мастерских ( Κωτιτσα , 2019. Р. 213–222). В соответствии с предложенной ей схемой наш лекиф, пальметта которого состоит из 14 лепестков с широким основанием и одной точкой на нижней границе, а также имеет дополнение в виде одного вертикально поставленного вытянутого лепестка сбоку, относится к группе II.4 (Ibid. Р. 218–219. Εικ. 2β). Функционирование мастерской, производившей подобные лекифы, автор датирует 360–320 гг. до н. э. Судя по относительному и абсолютному количеству находок сосудов этой группы (Ibid. Р. 214. Διάγραμμα 3), мастерская работала довольно активно, и ее продукция достигала в том числе и Причерноморского региона.

Таким образом, можно говорить о несколько более ранней дате канфара, но, учитывая совершенно явные следы его длительного использования, время попадания этих сосудов в погребение можно определить около третьей четверти IV в. до н. э.

В связи с вышесказанным хотелось бы обратиться к давно ведущейся в среде исследователей дискуссии по вопросу продолжительности использования в варварской среде Северного Причерноморья импортной чернолаковой посуды. И в качестве одного из примеров, свидетельствующих в пользу возможности существования так называемого «бабушкиного сервиза», можно привести еще одну находку чернолакового сосуда из погребения кургана 11 могильника Колбино-I ( Шевченко , 2009. С. 76. Рис. 15: 10 ).

Фрагментированная чернолаковая миска представляет собой стандартный вариант формы с загнутым внутрь венчиком (рис. 2: 1 ). Край заострен, заметно утолщение в верхней трети стенки. Высокий кольцевой поддон имеет

Рис. 2. Фрагментированная чернолаковая миска

1 – фрагментированная чернолаковая миска из кургана 11 могильника Колбино-I; 2 – макросъемка скола миски желобок на подошве, на внешней поверхности дна – небольшой конический выступ. Размеры: Dв. – 11см; Dпод. – 6 см; H – 4,2 см. Глина розово-бежевая (рис. 2: 2. Munsell: 7.5YR 6/4), хорошо отмученная, без видимых включений. Лак черный, чуть блестящий, тонким неровным слоем покрывает весь сосуд, за исключением ленты на стыке стенки и поддона, а также подошвы поддона. Внутреннюю поверхность украшает штампованный орнамент в виде двух–трех рядов насечек. Типологически близкие миски производились в Аттике со второй четверти и до конца IV в. до н. э. (Sparkеs, Talcott, 1970. P. 295–296: 828–839). Однако по ряду деталей, таких как отсутствие декора из лаковых концентрических кругов на внешней поверхности дна, наличие подвертикального гладкого поддона в сочетании с характерным утолщением стенок, этот сосуд стоит отнести к середине – третьей четверти IV в. до н. э.

По-видимому, до попадания в захоронение изделие имело некоторую историю, о чем свидетельствуют отверстия для ремонта, проведенного в древности. Всего зафиксировано семь отверстий. Однако часть из них, очевидно, была сделана с другой целью. Вероятнее всего, они были проделаны для подвешивания: по крайней мере, два отверстия никак не соотносятся с линиями разломов, несмотря на то, что они абсолютно идентичны остальным по диаметру и характеру краев. Отсутствие характерных потертостей у отверстий, а также со стороны поддона или венчика свидетельствует о том, что ее не носили на поясе, а вешали, например, на стену. Традиции развешивания посуды известны в Античной Греции (например: Osborne , 2011. Р. 136), чего нельзя сказать о скифской среде. Поэтому можно предположить, что до того, как оказаться у скифов, эта миска какое-то время принадлежала греческому владельцу. Какое – сложно судить. Скорее всего, не очень долго, поскольку на лаковом покрытии не фиксируются следы длительного использования. Вероятно, миска была продана после того, как разбилась и была отремонтирована. Кроме того, некоторые исследователи высказывали предположение о возможности ремонта чернолаковой посуды самими скифами ( Гаврилюк , 2006. С. 170–171; Полин , 2014. С. 643). Но это не исключает тот факт, что она могла попасть к своему последнему владельцу не сразу, а через некоторый промежуток после своего изготовления.

В целом вопросы о продолжительности бытования чернолаковой керамики и, соответственно, необходимости в отдельных случаях корректировать даты с учетом наличия возможного хронологического разрыва между временем изготовления и временем их попадания в слой давно обсуждаются в научной литературе ( Брашинский , 1980. С. 49; Рогов, Тункина , 1998. С. 173–174; Вдовиченко , 2008. С. 39; Масленников , 2010. С. 390; Внуков , 2015. С. 161–162; Егорова , 2019. С. 242–257 и др.). Особенно остро они поднимаются в дискуссиях о хронологии кочевнических погребений, относительно узкое датирование которых порой возможно исключительно на основе анализа античных импортов: преимущественно амфорной тары, а также чернолаковой и/или краснофигурной посуды. Так, С. В. Полин полагает, что «все допущения о длительности бытования чернолаковой и краснофигурной керамики у скифов совершенно надуманы и в целом абсолютно произвольны», отрицая саму возможность соотнесения следов стертости лакового покрытия и ремонта сосудов с продолжительностью их использования и объясняя расхождения в датах с клейменой амфорной тарой несовершенством современной хронологии ( Полин , 2014. С. 642–644). Диаметрально противоположной точки зрения придерживаются Н. П. Тельнов, И. А. Четвериков и В. С. Синика, посвятив этой проблеме и обоснованию своих выводов отдельный параграф главы о хронологии скифского могильника у села Глиное ( Тельнов и др ., 2016. С. 937–945).

Оставляя за скобками те случаи, когда исследователь при публикации и анализе материалов приводит ошибочные аналогии и, соответственно, даты сосудов, отметим, что примеров наличия отдельных ранних чернолаковых изделий в комплексах с чуть более поздним общим хронологическим фоном, в том числе в закрытых погребальных комплексах, довольно много. Это касается как греческих поселений и некрополей (например: Азарова, 1962. С. 321–327; Рогов, Тункина, 1998. С. 173–174; Boardman, 2001. P. 245; Масленников, 2010. С. 390; Сапрыкин, Внуков, 2015. С. 112–113 и многие др.), так и варварских (Дашевская, 2014. С. 35–36, 42–43, 86; Зайцев, 1998. С. 58–59; Лимберис, Марченко, 2013. С. 428; 2015. С. 302–304 и др.), что, на наш взгляд, подтверждает выводы авторов публикации могильника у с. Глиное (Тельнов и др., 2016. С. 945). Сложно согласиться только с их утверждением, что из-за доступности и широкой распространенности чернолаковой посуды в греческих городах можно говорить, напротив, о «непродолжительности использования греками сосудов для питья и иного назначения…» (Там же. С. 944). Даже в самых крупных греческих полисах находят, пусть и небольшой, процент столовой посуды с характерными потертостями и следами ремонта (Rotroff, 2011. Р. 118–119; Bilde, Handberg, 2012. Р. 461–481). К слову, ее количество значительно увеличивается с удалением от основных центров к периферии античного мира5. Вполне закономерно, что в кочевнические погребения она также могла попадать с запозданием, причем по разным причинам. Прежде всего после долгого использования в быту, что, как правило, оставляет следы на сосудах в виде частичной утраты лакового покрытия. В полной мере этот момент демонстрирует описанный выше одноручный канфар из кургана 9. Если же принять предположение С. В. Полина, что такие повреждения керамические изделия могли получить за месяц-два в результате небрежного хранения и перевозки (Полин, 2014. С. 643), то придется допустить, что и греки ровно таким же образом обращались со своей посудой, о чем свидетельствуют многочисленные находки на античных поселениях сосудов аналогичной сохранности (подробнее: Егорова, 2019. С. 245). Срок бытования греческой столовой посуды в скифском сообществе определяется Н. А. Гаврилюк и Н. П. Тельновым, И. А. Четвериковым и В. С. Синикой «продолжительностью жизни одного поколения», т. е. в пределах до четверти века (Гаврилюк, 2006. С. 170–171; Тельнов и др., 2016. С. 942–943), что, однако, в некоторой степени нивелируется длительностью производства и, соответственно, широтой датировок отдельных типов изделий. В любом случае это обстоятельство необходимо принимать во внимание при датировании каждого конкретного комплекса.

Интересно отметить, что канфар из кургана 9 является не единственным предметом погребального инвентаря, попавшим туда далеко не сразу после его изготовления. При захоронении в данной гробнице индивида 1 («дама с кала-фом»), знатной женщины высокого социального ранга, у ее головы был положен сильно поврежденный железный нож. Он был обнаружен после снятия нетронутых грабителями золотых нашивных деталей парадного головного убора, что исключает его повреждения в ходе мародерских действий (рис. 3: 1 ). То есть нож был преднамеренно положен именно таким, каким его и удалось обнаружить, –

Рис. 3. Железный нож из погребения под курганом 9 могильника Девица V

1 – фиксация железного ножа, обернутого в ткань, после снятия металлических деталей парадного головного убора индивида 1 (находка обведена красным кругом); 2 – до реставрации; 3 – после реставрации и удаления фрагментов ткани старым, с сильно сработанным лезвием, обломанным как со стороны клинковой части, так и со стороны рукояти, которая была сильно потерта от длительного использования (судя по его состоянию, явно не один-два года). При этом ножик, несмотря на состояние, был заботливо обернут несколькими слоями ткани (рис. 3: 2)6. Данное наблюдение свидетельствует о том, что скифскому населению, при всей пышности и помпезности погребальной обрядности, не была чужда практичность. Она позволяла им при соблюдении традиций захоронения порой использовать не только новые и хорошие вещи, которые могли бы пригодиться в мире живых, но и побывавшие в длительном употреблении (рис. 3: 3).

В связи с этим наблюдением кажется, что положение в погребение сильно потертого канфара, служившего хозяину не один год, не выглядит чем-то нереалистичным. Как говорилось выше, чернолаковых изделий на Средний Дон поступало не так уж и много. И можно предположить, что население могло дорожить такой редкой вещью и использовать ее в рамках одного-двух десятилетий.

Завершая работу, хотелось бы отдельно остановиться на еще одном небольшом сюжете. Рассматриваемая чернолаковая миска из кургана 11 могильника Колбино-I, равно как и находки в скифских погребениях сосудов с греческими граффити ( Гаврилюк , 2006. С. 170), позволяют предположить, что все не так однозначно и с путями попадания импортной столовой посуды в варварскую среду. Очевидно, далеко не все греческие сосуды были товаром, произведенным, доставленным в античные северопричерноморские колонии и сразу или через какое-то непродолжительное время отгруженным для поставки в другой регион. Некоторые могли доходить «индивидуальным маршрутом» или добавляться к партии товара уже после того, как какое-то время служили своим греческим владельцам, что также до определенной степени (к сожалению, сложно определить, до какой, и каждый случай надо рассматривать отдельно в сравнении с другими материалами) увеличивает промежуток от момента их производства до попадания в конкретный кочевнический комплекс. Именно поэтому, на наш взгляд, каждая из таких находок импортных чернолаковых изделий требует кропотливого индивидуального анализа, что позволит наиболее объективно подойти к реконструкции сложных культурно-исторических процессов в Восточной Европе в скифскую эпоху.