О гносеологической проблематике в творчестве А.П. Чехова

History of Russian literature of the 19th century; Chekhov’s work; Chekhov’s worldview; epistemological issues in Chekhov’s works; rationalism; intuition; philosophy of N.O. Lossky; philosophy of life by A. Bergson; phenomenology by M. Scheler; philosophy of the Stoics.

Конец 1880-х – начало 1890-х гг. – период наибольшего внимания А.П. Чехова к гносеологической проблематике. Мир неведом людям – таков один из основных выводов писателя. И перед ним встал вопрос о возможностях человеческого познания.

В этот период Чехов устанавливает, что рационалистическое познание не может дать полное и вполне достоверное знание. Оно оказывается относительным и гипотетическим, как мы показали это в нашей монографии «Чехов и позитивизм» [Долженков 2003, 19–61].

Анализ наблюдений, сделанных В.Б. Катаевым, над различными временными уровнями в повести Чехова «Огни» [Катаев 1979, 40] неизбежно приводит к выводу, что в этом произведении «история с Кисочкой» имеет различные значения в зависимости от временной системы отсчета, с которой она рассматривается. Скорее всего, подведением итогов анализу рационалистического познания стало в этой повести утверждение Штенберга: «Словами можно доказать и опровергнуть все, что угодно» [Чехов 1974–1982, VII, 138].

В.Б. Катаев, анализируя повесть «Дуэль», пишет о том, что различные персонажи судят о Лаевском, исходя из своих «идей», «убеждений», стереотипов [Катаев 1979, 128]. Это верно, но, на наш взгляд, в контексте творчества Чехова конца 1880-х – начала 1890-х гг. главным оказывается то, что они судят о нем, ис- ходя из определенной точки зрения, и именно потому их суждения оказываются неадекватными, точнее, не вполне адекватными. В итоге в повести оказывается, что «никто не знает», включая и читателя, «настоящей правды» о человеке.

Таким образом, рассудочное познание оказывается зависимым от точки зрения, с которой оно производится, а потому является недостаточным, неполным, не вполне достоверным.

Со «Скучной истории» начинается тема противопоставления или несоответствия «ярлыка» его носителю – реальному, конкретному человеку. В «Лешем» Хрущов дает нам представление о том, что такое «ярлык». Он говорит:

…к каждому человеку подходят боком, смотрят на него искоса и ищут в нем народника, психопата, фразера – все что угодно, только не человека! «О, это, говорят, психопат!» – и рады. «Это фразер!» – и довольны, точно открыли Америку! А когда меня не понимают, не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то винят в этом не себя, а меня же…» [Чехов 1974–1982, XII, 157].

Итак, «ярлык» – это когда к «человеку подходят боком, смотрят искоса», то есть смотрят на него с определенной точки зрения: с политической (либерал или консерватор), социальной (демократ или дворянин) и т.д.

В.Б. Катаев пишет о том, что сведение человека к «ярлыку» затемняет «подлинную сложность человека» [Катаев 1979, 144]. Это совершенно верно. Но это еще не все. Сведение человека к «ярлыку» обедняет представления о нем и ведет к искаженным мнениям о нем. «Ярлык» также и нивелирует людей, стирает, хотя бы отчасти, их индивидуальные различия.

Таковы недостатки взгляда на человека с той или иной определенной точки зрения. Таковы недостатки, по Чехову, рационалистического познания человека и жизни.

Несколько позднее А. Бергсон, критикуя рационализм, упрекал его в том, что интеллект познает мир, исходя из определенной точки зрения, прежде всего из задач и целей практики, практической деятельности людей, что определяет его недостаточность. В своем взгляде на недостатки рационалистического познания жизни Чехов совпал, хотя и не вполне, с А. Бергсоном.

Проблема «человек и ярлык» есть и проблема «общее представление и индивидуальное, конкретное». Анализируя чеховское стремление «индивидуализировать каждый отдельный случай» и возводя его в своих истоках к влиянию на писателя медицинской школы Захарьина, В.Б. Катаев приходит к выводу о том, что в чеховском художественном мире не существует готовых «общих рецептов», равно приложимых ко всем случаям одного рода, необходимо «индивидуализировать каждый отдельный случай» и искать для него свой «рецепт», свое разрешение. Исследователь творчества писателя называет художественный мир Чехова «миром индивидуальных единичных явлений» [Катаев 1979, 117]. Как показал В.Б. Катаев, Чехов в своем творчестве последовательно проводит принцип индивидуализации при изображении людей и явлений жизни.

Индивидуальность, индивидуальное у Чехова никак не хотят вмещаться в общие представления и исчерпываться ими, они богаче и сложнее их, а потому трудно познаваемы.

Эта особенность чеховского художественного мышления может сопоставляться с воззрениями младших современников Чехова Н.О. Лосского и А. Бергсона, с которыми писателя роднит, как мы это показали в нашей статье, восприятие жизни как органической целостности [Долженков 2010].

…знание индивидуальности есть явление чрезвычайно редкое.

Интерес к индивидуальному и способность улавливать его есть утонченный цветок культуры, распускающийся лишь там, где развито стремление к художественному, эстетическому созерцанию, созданию и преобразованию действительности [Лосский 1991, 251].

«Ярлык» может выявить в человеке только то, что у него есть общего с другими людьми, единственное, уникальное ему недоступно. Ярлыку-обобщению в творчестве Чехова противостоит индивидуализация. Настаивая на необходимости интуитивного познания, Н.О. Лосский писал:

…сталкиваясь с единичной, единственною в мире вещью, мы усматриваем в ней обыкновенно лишь такие стороны ее, которые общи у нее со многими другими вещами и представление о ней оказывается средне-общим, а вовсе не единичным… [Лосский 1991, 247].

А. Штенберген отмечает следующее важное противопоставление интуитивного познания рациональному в философии А. Бергсона:

…разум подходит к вещам с готовыми понятиями и требует от них «да» или «нет». То, что для интуиции конкретно и подвижно, превращается холодным дыханием разума в абстрактные понятия. Относительное познавание разума всегда исходит из какой-нибудь точки зрения, оно поэтому всегда односторонне [Штенберген 2010, 119].

Итак, по Чехову, рационального познания недостаточно для постижения человека и жизни, его недостатки неустранимы.

В рассказе «Именины» Чехов, по его словам, протестовал против лжи. В чем же заключалась ложь героев рассказа? Каждый из основных персонажей старался вести себя в соответствии с «ярлыком». Один разыгрывал из себя либерала, другой – консерватора, муж главной героини – мужчину, нравящегося женщинам. В рассказе важна оппозиция: хороший, искренний человек – напускное в нем. Результатом «лжи» героев стала гибель неродившегося ребенка. Из этого рассказа интересующего нас периода объективно следует вывод: о человеке нельзя судить по внешним его проявлениям, люди часто «лгут», разыгрывая из себя того, кем они в действительности не являются. Взамен рационалистического требуется какое-то иное познание. Какое же? Непосредственное понимание людей и связи между ними в этом произведении – прерогатива Варвары.

О человеке нельзя судить по внешним его проявлениям – вывод непосредственно следующий и из первой большой пьесы писателя, не считая «Платонова». В «Иванове» трагедия главного героя осталась никем не понятой. В «Лешем» трагедия Войницкого вплоть до его самоубийства оставалась никем не замеченной. В пьесе, в которой все персонажи подходили «к человеку с одного боку», трагедии никто не замечал до того шока, в который их ввергло самоубийство дяди Жоржа. Только тогда, когда они перестали судить о нем всего лишь на основании внешних обстоятельств его жизни и его слов и поступков, когда они перестали прилагать к нему «ярлыки», когда они восприняли его непосредственно, как человека – только тогда они осознали всё и свою вину перед ним.

С другой стороны, инженер Асорин не мог выработать нравственно верного взгляда на народное бедствие и свое в нем участие до тех пор, пока он преследовал личный интерес в нем: «он в центре важного дела (дела помощи голодающим. – П.Д. ) – иначе некому» [Чехов 1974–1982, VII, 457]. По словам его жены, им руководит не чувство сострадания, а тщеславие, страх, что без них могут обойтись [Чехов 1974–1982, VII, 477].

В конце повести персонаж выработал верное отношение к делу помощи голодающему народу. Исток верного отношения заключается в том, что он стал «равнодушным», отказавшись от личного интереса в деле помощи народу. Он говорит: «будь только справедлив» [Чехов 1974–1982, VII, 493]. А в журнальной редакции Асорин говорил:

…единственное наше спасение – с одной стороны, простые человеческие отношения, позволяющие говорить друг другу правду, а с другой – полнейшее равнодушие. Страх, отчаяние, наши постоянные заботы о самосохранении – все это только осложняет опасность [Чехов 1974–1982, VII, 607].

В некоторых своих письмах рассматриваемого нами периода и в повести «Жена» Чехов пропагандировал равнодушие. Какой смысл он вкладывал в это слово?

В современном толковом словаре у слова «равнодушный» первые значения «безразличный», «безучастный». Не так было в XIX в. В словаре Даля первое значение этого слова – «человек покойный», второе значение – «рассудительный».

Вполне очевидно, что Чехов вкладывал в слово «равнодушный» значение близкое к этим. Например, в письме 1889 г. он писал: «Природа очень хорошее успокоительное средство. Она мирит, то есть делает человека равнодушным. А на этом свете необходимо быть равнодушным» [Чехов 1974–1983, III, 203]. Но этим значением слово «равнодушный» у Чехова не ограничивается. В этом же году он писал А.С. Суворину: «Не ноет только тот, кто равнодушен. Равнодушны же или философы, или мелкие, эгоистические натуры» [Чехов 1974–1983, III, 210]. Кто такие «равнодушные философы»? Разумеется, это поздние стоики, философией которых Чехов так увлекся в то время.

Важной составной частью учения поздних стоиков было учение о безразличии. У стоиков «безразличие» требовало бесстрастия, то есть свободы от страстей (но не от чувств). Говоря о своих идеалах, Чехов среди них называет и свободу от страстей.

Безразличие у стоиков также означает безразличие к тому, что происходит или происходило независимо от свободной воли человека. То, что происходит не по свободной воле человека, согласно Эпиктету, происходит по воле бога, а следовательно, оно необходимо и должно быть бесстрастно принято.

То, что происходит вне свободной воли человека, не есть ни добро ни зло, к этому нужно относиться безразлично и бесстрастно, по убеждению стоиков. Можно сказать, что, поскольку это ни добро ни зло, к нему нужно относиться незаинтересованно.

В повести «Жена» Асорин, отказавшись от личных интересов в происходящем, став незаинтересованным, теперь ясно видит и понимает доктора Соболя, он обретает «равнодушие» и спокойно делает свое дело.

В уже цитированном нами письме Чехов писал: «Только равнодушные люди способны ясно смотреть на вещи, быть справедливыми и работать» [Чехов 1974–1983, III, 203].

Таким образом, равнодушие прежде всего как незаинтересованность и свобода от страстей оказывается необходимым условием познания. Дело в том, что если у нас есть личный интерес в предмете познания, то мы начинаем познавать его с точки зрения нашего интереса. Непосредственное восприятие оказывается невозможным.

«Равнодушие» как необходимое условие познания – в этом чеховском положении обнаруживается роль древних стоиков в гносеологических исканиях Чехова.

Чехов был не одинок в своих исканиях. И для А. Бергсона познание в собственном, «чистом» смысле также предполагает незаинтересованное погружение в предмет познания.

Что значит у Чехова то, что несколько приблизительно мы назвали непосредственным восприятием? Ответ на этот вопрос мы найдем в рассказе «По делам службы». До тех пор, пока Лыжин прилагал к тому, что он видит, «общие идеи», он лишь обнаруживал их неприменимость к наблюдаемой им действительности. И в итоге он не мог найти связи между разрозненными фрагментами жизни, не видел единого смысла, их объединяющего. В этом произведении мы опять сталкиваемся с темой недостаточности, а может быть, и определенной неполноценности рационального познания.

А что же ему противостоит, точнее, что рационалистическое познание должно дополнять? Об этом думает Лыжин:

…в этой жизни <…> все полно одной общей мысли, все имеет одну душу, одну цель, и, чтобы понимать это, мало думать, мало рассуждать, надо еще, вероятно, иметь дар проникновения в жизнь, дар, который дается, очевидно, не всем [Чехов 1974–1982, X, 99].

Итак, думать мало, надо иметь дар проникновения в жизнь. Понятно, что речь идет об интуиции. При этом Чехов не отвергает большую роль рационалистического познания в деле постижения жизни, но оно оказывается не главным, главное познание – это интуитивное познание.

Для Чехова жизнь – это органическая целостность. И, скорее всего, именно это заставило писателя недоверчиво отнестись к рационалистическому познанию, поскольку оно расчленяет органическую целостность на составные части, и прийти к мысли о необходимости интуиции.

Можно сравнить: для А. Бергсона интуиция – это восприятие во всей полноте и целостности, восприятие самой сути, у Н.О. Лосского непосредственное созерцание и есть интуиция.

Уже в «Огнях» глубокое постижение жизни сопрягается с этическим. Ананьев говорит об истинной мудрости старичка-лесничего, который осознает, что все «суета сует», так как все жизни неизбежно заканчиваются смертью и все дела человеческие подвержены разрушению и гибели. Но это сознание соединяется у него с любовью к людям и скорбью за них.

В «Лешем» прозрение персонажей было вызвано шоком, вызванным самоубийством Войницкого, познание истины оказалось невозможным без нравственного потрясения.

В письме 1888 г. Чехов писал: «…у человека слишком недостаточно ума и совести, чтобы понять сегодняшний день и угадать, что будет завтра и слишком мало хладнокровия, чтобы судить себя и других» [Чехов 1974–1983, II, 309]. Он убеждал В.С. Миролюбова: «Нужно веровать в бога, а если веры нет, то не занимать ее места шумихой, а искать, искать, искать одиноко, один на один со своею совестью...» [Чехов 1974–1983, X, 142]. Таким образом, по Чехову, интуиция и связанное с нею глубинное познание жизни невозможны без этического: без совести.

Отметим, что для русской философии характерно рассматривать правду, добро и красоту в их единстве. Более того, взаимосвязь правды с этическим началом характерна для русского народного миросозерцания (правда, с-правед-ливость, праведность – это слова одного корня). Таким образом, Чехов как мыслитель принадлежал, в рассматриваемом нами отношении, к русской народной и философской традиции.

То, что интуиция должна сопровождаться этическим, писали и некоторые философы. Н.О. Лосский утверждал:

Восприятие индивидуального содержания вещи сопутствуется в нас сознанием внезапно возникшей чрезвычайной близости, интимного отношения к вещи, сознанием того, что мы вошли в глубочайшие тайники ее своеобразной, самостоятельной жизни [Лосский 1991, 251].

У А. Бергсона интуиция обязательно сопровождается симпатией, правда, он не поясняет, что такое симпатия в его понимании. А. Бергсон сближает ин- туицию с художественным творчеством, интуитивное знание – это знание-сопереживание.

Для Макса Шелера любовь – это первичный акт, возбуждающий познание и направляющий волю. В акте любви происходит ответная реакция самого предмета любви, отдача им самого себя познающему, самораскрытие предмета. Интуиция невозможна без любви.

Таким образом, обрисовывая гносеологические искания Чехова, мы показали, что они шли параллельно той линии развития мировой философии, которая привела к появлению философии интуитивизма и феноменологии.