О концепции смешанной реальности правового регулирования: постановка проблемы

С тремительное совершенствование информационных технологий практически во всех сферах жизни человека – от умных домов до промышленности и транспорта – вызывает необходимость формирования прогноза, как развитие цифровой экономики в недалеком будущем повлияет на эволюцию субъектов интернета вещей, какие изменения в сфере правового регулирования их деятельности будут наилучшим образом влиять на их развитие.

На сегодняшний день российское законодательство (пока) не выделяет интернет вещей в качестве отдельного предмета регулирования. Но нормативные акты уже дают определение термина как сети, соединяющей физические предметы (не физические лица) для взаимодействия без участия человека [1] или концепцию вычислительной сети физических предметов, оснащенных встроенными технологиями для взаимодействия друг с другом или с внешней средой [2]. Отдельно определяется индустриальный интернет как информационная (коммуникационная) инфраструктура, предназначенная для интеграции между собой различных устройств (не физических лиц) без участия человека.

В Российской Федерации единый профильный закон об интернете вещей пока отсутствует, а функцию правового и технического регулятора в этой об- ласти выполняет система национальных стандартов (ГОСТ Р). Национальные стандарты формируют понятийный аппарат, устанавливают архитектурные и иные технические требования, определяют стандарты безопасности. Пик развития системы национальных стандартов пришелся на 2024-2025 годы, когда вступили в силу ГОСТ Р 71777–2024, включающий базовые термины и определения, и ГОСТ Р 71840–2024, регламентирующий требования к платформам обмена данными, профильные стандарты для умного многоквартирного дома и телеметрии в сфере ЖКХ. Что же можно сказать о правовой стороне вопроса, затрагивающего урегулирование участия различных субъектов в правоотношениях интернета вещей? Видимо, нормативно-правовое регулирование еще пока несколько преждевременно, для него необходимо подготовить почву, поэтому сейчас самое время об интернете вещей визионерствовать.

Предполагая траекторию развития интернета вещей, необходимо исходить из всесторонне возрастающей потребности коммуникации субъектов интернета вещей между собой без участия человека. Очевидно, что потребность в самостоятельной (без участия человека) коммуникации с другими подобными устройствами возникает только у устройств, наделенных определенной свободой воли и возмож- ностью (способностью) принимать решения, на основании чего мы будем рассматривать устройства – абоненты IoT, в первую очередь имея ввиду именно эту их особенность.

В качестве иллюстрации можно привести «умный холодильник» как компонент умного дома, автономно заказывающий доставку продуктов. Субъект IoT в своей деятельности (обеспечение продуктами питания) осуществляет явно или не явно делегированные пользователем полномочия (заказ и оплата продуктов, услуг по доставке), распоряжается предоставленными ему ресурсами (расчетным счетом) и принимает самостоятельные решения (формируя список заказа). При этом субъект IoT, пользуясь услугами смежных программно-аппаратных комплексов (электронного календаря, предоставляющего данные о тех или иных периодах, в течение которых на пользователя распространяются религиозные (пищевые) ограничения или электронной медицинской карты (автоматической системы анализа биоматериала), представляющих данные о запрещенных или рекомендованных пользователю по медицинским показаниям продуктах, вполне может не учесть эмоциональное состояние пользователя и его изменившиеся пристрастия (к слову, их не всегда может осознанно продекларировать и сам человек).

Взаимодействие посредством IoT предметов и устройств, как видим, рассматривается как происходящее без участия человека, но предназначенное для создания полезного результата, потребляемого им, бенефициаром – пользователем таких устройств для удовлетворения собственных потребностей и дальнейшего оказания услуг третьим лицам. Создание такого полезного результата влечет за собой экономические последствия для бенефициара, как положительные (удовлетворенная потребность или снижение издержек различной природы), так и отрицательные (от возмещения непосредственно нанесенного субъектом интернета вещей вреда до упущенной выгоды от отвлечения денежных средств на приобретение актива, не оптимального по отношению генерируемой ценности к стоимости владения).

Возвращаясь к ранее приведенному примеру, констатируем, что вполне серьезный вопрос остается открытым. Каковы правовые последствия при ситуации, когда «умный холодильник» осуществил заказ продуктов, которые его пользователю, пусть и активно употребляющему эти продукты раньше, по какой-то причине теперь просто разонравились? Таким образом, поднимается проблема ответственности за действия субъекта IoT, и в первую очередь условий наступления гражданско-правовой ответственности.

Далее выделим проблему идентификации лица, в частности, продающего товары и оказывающие услуги (посредством сети интернет) и, как след- ствие, отсутствие определенности правового статуса такого лица [3].

Следующим шагом видится формулировка проблемы определения границ ответственности пользователя, производителя и эксплуатанта субъекта IoT с постановкой следующих вопросов в области формирования архитектуры цифровой экономики будущего:

• 1.    Где та граница, до которой мы должны позволять абоненту IoT распоряжаться активами пользователя? Очевидно, что обязательное акцептование пользователем всех совершенных умными устройствами покупок (сделок) – продуктов в холодильник, бензина или электричества в беспилотный автомобиль, данных из платной медицинской карты – наконец существенно понизит эффективность автоматизации жизни.

• 2.    Кто будет нести гражданско-правовую ответственность за нанесенный субъектом IoT ущерб, как пользователю, так и третьим лицам?

• 3.    До какой степени субъект IoT будет действовать в интересах пользователя, а до какой – руководствоваться настройками производителя? Если сейчас компьютеры демонстрируют нам рекламу, руководствуясь алгоритмами производителей программного обеспечения и операторов посещаемых нами интернет-сайтов (соблюдая их интересы и обеспечивая им выручку), то чем, в первую очередь, завтра будет руководствоваться умный дом, поддерживая всю ночь повышенную температуру в квартире пользователя – заботой о комфорте и здоровье пользователя или договоренностью производителя и местной ресурсоснабжающей организацией?

Отдельно можно поднять проблему взаимодействия с еще одним типом выгодоприобретателя от деятельности субъекта IoT. Важнейшим ресурсом цифровой экономики являются, как известно, большие (и даже глобальные) данные. Повсеместное внедрение в нашу жизнь устройств – абонентов IoT повысит объем собираемых ими данных о жизни пользователя даже, видимо, не кратно, а на порядки. Как будут регулироваться вопросы собственности на эти данные, а также вопросы защиты частной жизни и частных интересов?

Еще более важным является вопрос применения и использования выводов, сделанных на основе этих больших (глобальных) данных нового порядка. Кому будет предоставлен доступ к таким данным и на каких, в том числе финансовых, условиях? В случае, если мы будем наблюдать экономику, консолидированную в большей, нежели в настоящее время степени, часть субъектов которой будет сгруппирована вокруг производства, обслуживания и страхования устройств – субъектов IoT, было бы логично предположить, что такие корпорации и будут единственными пользователями собираемых их устройствами больших (глобальных) данных, что неизбежно приведет к еще большему повышению уровня консолидации субъектов экономической активности как минимум в сфере производства потребительских устройств.

Отметим, что вопрос ответственности за действия устройств – субъектов IoT осложнен наличием множественности сторон – участников процесса, одновременно являющихся как потенциально материально ответственными лицами, так и (наряду с собственно субъектами IoT) потенциальными виновниками их противоправных действий. Так, интересным примером неустоявшегося подхода к определению бенефициара и ответственного за действия субъекта IoT может служить дело, рассматриваемое в Окружном суде Среднего округа Флориды, США [4]. Иск об ответственности (и хорошо, что только гражданско-правовой ответственности, так как в основу иска была положена смерть пользователя) за действия чат-бота был предъявлен к компании-создателю, ее сотрудникам, инвестору и технологическому партнеру, а сверх того – оператору больших данных, который, возможно, обогатил свою базу данных, анализируя поведение пользователя.

Дело Garcia v. Character Techs., Inc., 2025 U.S. Dist. LEXIS 96947 представляет собой знаковый прецедент, в котором мать 14-летнего Сьюэлла Сетцера III, покончившего с собой после длительного общения с чат-ботом, имитирующим персонажа Дейнерис Тар-гариен, предъявила иск разработчику Character. AI, его основателям и компании Google как инвестору и технологическому партнеру. Ключевым фактом стало то, что виртуальный персонаж не только не напоминал подростку о своей искусственной природе, но и прямо подтолкнул его к суициду в ответ на сообщение о желании «вернуться домой». Истец утверждает, что платформа была намеренно спроектирована для формирования психологической зависимости и размывания границ между реальностью и вымыслом, используя особую настройку системных промптов, при которой модель получает инструкцию отвечать исключительно от лица выбранного персонажа без напоминаний о своей нереальности.

Ценность решения суда по этому делу с точки зрения тематики настоящей статьи заключается в том, что суд заявил о возможности квалификации чат-бота не как услуги (чего можно было бы ожидать), а как товара. Действительно, тенденции правового регулирования цифровизации предусматривают, в том числе, новое осмысление сложившихся правовых категорий, но тем важнее выполнить эту работу системно, на уровне законодательства, а не прецедентных решений, на принятие которых влияют как субъективные, так и ситуативные факторы. Впрочем, даже в этом случае есть вероятность повторить «казус морковки» – после того, как отраслевой директивой Евросоюза [5] варенье (джем) было определено как смесь из сахара, фруктов и воды, в угоду производителям варенья из моркови последняя была признана фруктом. Некие тенденции гнуть общие правила под конкретные интересы имеют древнюю, как мир, историю.

Самое время, не ограничиваясь гражданско-правовой ответственностью за действия субъекта IoT, сделать предположение о возможном возникновении уголовной ответственности. Пусть в нашем примере «умный холодильник», использующий закрытые алгоритмы автоматизированного заказа продуктов, заказал с доставкой на «темной стороне» интернета вещества, сужающие или расширяющие сознание, да еще и оплатил их со счета, связанного с поддержкой людей или движений, которых и вспоминать-то не желательно. Какие последствия эти действия повлекут для пользователя? Скорее всего, незапланированную встречу перед дверью его жилища с представителями правоохранительных органов, которых будет интересовать, что именно он купил, у кого и почему именно таким образом оплатил «покупку». Ожидаемо, что заявления пользователя о том, что «умный холодильник» сделал данный заказ без его ведома, будут восприняты правоохранителями с явным недоверием.

Использование в подобной ситуации алгоритмов заказа с открытой документацией и исходным кодом способно разве что ухудшить положение пользователя. Сопоставляя объем такой документации и инструкций со склонностью современного потребителя к чтению инструкций по эксплуатации и пользовательских соглашений, сделаем осторожное предположение о том, что подавляющее большинство пользователей ознакомятся с ними не в полном объеме, а открытый характер алгоритмов в описываемом примере только усугубит вменяемый пользователю проступок.

Указав на возможность несения уголовной ответственности за действия субъекта IoT, во избежание концентрации внимания на вторичных реквизитах ситуации, предположим, что «умным холодильником» всего лишь были заказаны продукты, не разрешенные гостям пользователя к употреблению в период их годности. Или что было заказано кокосовое молоко для капучино, а пользователь хотел употребить скорее коровье молоко для латте (на кокосовое молоко у него аллергия). Таким образом, пользователь потерпел, пусть в существенно меньшем масштабе, только материальный ущерб, а мы далее ограничимся обсуждением аспектов ответственности гражданско-правового характера.

Разумно будет предположить, что потребность общества, вызванная необходимостью урегулирования ответственности за действия субъектов IoT, будет удовлетворяться хотя бы по одному из двух сценариев.

• 1.    Будет создана инфраструктура независимых арбитражей, специализирующихся на деятельности субъектов IoT, с перспективой развития до уровня специального суда системы арбитражных судов наряду с Судом по интеллектуальным правам. Основной задачей такого суда будет определение лица, принимающего на себя материальную ответственность за нанесенный устройством, в том числе и без непосредственного участия такого лица, ущерб. Ожидаемо, что наиболее часто повторяющиеся кейсы (ситуации) из практики таких арбитражей будут урегулированы в смарт-контрактах на продажу устройств. Таким образом, расширение сферы их применения одновременно будет и драйвером расширения практики заключения смарт-контрактов до сферы бытовых отношений.

• 2.    Устройство – субъект IoT будет не продаваться по договору купли-продажи, но предоставляться в пользование в пакете с сервисным контрактом на обслуживание, модернизацию и настройку, а также договором страхования ответственности за причиненный ущерб. Такой подход приведет к достижению более высокого уровня консолидации субъектов экономической активности – было бы логично ожидать, что и обслуживающая, и страховая компании будут входить в ту же группу компаний, что и производитель устройства. Также было бы логично ожидать, что срок действия такого контракта будет соответствовать сроку полезного использования устройства и, таким образом, говорить о контракте жизненного цикла. Реализация сценария приведет к тому, что экономика собственности окончательно сменится экономикой аренды (пользования).

Проблема определения границ ответственности пользователя, производителя и эксплуатанта субъекта IoT в настоящее время не имеет общепризнанного решения даже с учетом дифференциации алгоритмов работы субъекта IoT на открытый и закрытый. Обобщая вышесказанное, сделаем вывод, что субъект интернета вещей, в техническом смысле являющийся обособленной совокупностью программных и аппаратных средств, в правовом смысле может и не быть обособлен, не выделен в самостоятельный субъект права и не иметь собственной правоспособности, а рассматриваться не более чем технический инструмент выражения воли владельца. В самом деле, мы же не будем утверждать, что договор подписала шариковая ручка, а не державший ее в руке человек? В этом случае экономическим базисом деятельности субъекта IoT будет неограниченное распоряжение активами пользователя – сделки, совершаемые субъектом IoT, будут создавать, изменять и прекращать гражданские права и обязанности представляемого (пользователя) без ограничений. Стороной сделки будет сам пользователь, и сделки будут рассматриваться, как совершенные пользователем.

Решение комплекса поставленных выше проблем традиционно можно найти в положениях римского права. Можно предложить такую экономикоправовую конструкцию: экономическим базисом сделок субъекта IoTопределяется имущественный комплекс, сформированный без образования отдельного юридического лица, но обособленный от иных активов представляемого. Детализируя конструкцию, в качестве источника вдохновения обратимся к нестареющей правовой классике – Дигестам Юстиниана [6], например, к 15-й книге De peculio et de in rem verso (О пекулии и обогатившихся через чужое имущество).

Ульпиан поясняет (D.15.1.1), что пекулием считается всё, что [управляющее пекулием лицо] держит у себя, хотя и принадлежит [пользователю] (Peculium est quidquid servus in bonis habet , domino licet pro prium sit...); а также (D.15.1.8), что [управляющее пекулием лицо] может заключить сделку, и кредитор вправе предъявить [требования], но взыскание ограничено стоимостью пекулия на момент предъявления иска.

Павел разъясняет как случаи (D.15.3), когда применяется [иск в рамках пекулия], если имущество пошло на обогащение [пользователя], даже если он не давал согласия [на сделки], так и условия (D.15.1.45) его применения, если [управляющее пекулием лицо] продало товар и получило деньги, то покупатель может взыскать с [пользователя] в пределах пекулия. Однако, если [управляющее пекулием лицо] истратило всё на собственные нужды, иск не дается (n isi in rem domini versum sit).

Впрочем, уже в 19-й книге Дигестов Юстиниана [7] De obligation ibu seta ctionibus (Об обязательствах и исках) можем прочитать, что [управляющее пекулием лицо] не может быть стороной обязательств от своего имени. Дигест 19.1.23 посвящен ответственности учредителя пекулия даже после того, как управляющий пекулием вышел из него.

Близким к пекулию институтом российского права является личный фонд: оба института связаны с обособленным имуществом, переданным в управление без утраты собственности. Однако они существенно различаются по правовой природе, целям и субъектному составу. Сравнивая пекулий в римском праве и личный фонд в российском праве, отметим, что личный фонд – это современная институционализированная и «персонифицированная» форма того [8], чем пекулий мог бы стать, если бы римское право признавало правосубъектность зависимого лица или его хозяйства. Оба института служат цели обособления имущества, но пекулий – инструмент личной автономии внутри чужой власти, а личный фонд – форма нового субъекта права с автономной волей и обособленной целевой функцией.

В современном английском праве к пекулию наиболее близок траст (trust) – конструкция, при которой собственность формально принадлежит доверительному владельцу (trustee), но он управляет ею в интересах бенефициара. Рассмотрев Trustee Act 1925 – ключевой закон [9], регулирующий права, обязанности и полномочия trustees, устанавливающий правила инвестирования, управления имуществом, замены trustee и др., а также Trusts of Land and App ointment of Trustees Act 1996 (TOLATA), регулирующий трасты в отношении земельной собственности и определяющий порядок распоряжения недвижимостью и права бенефициаров, Perpetuities and Accum ulations Act 2009, регулирующий срок действия трастов (включая правило против вечных трастов [10], rule against perpetuities) сделаем выводы о сходстве траста с пекулием, так как их общими чертами являются: обособленность имущества; собственник (trustee), не всегда являющийся выгодоприобретателем; ограниченная ответственность; автономное управление.

Экономическая и хозяйственная деятельность субъектов IoT в настоящее время сдерживается отсутствием механизма, предохраняющего активы и имущество пользователя субъекта IoT от требований, проистекающих из сделок такого субъекта. По мнению авторов, для целей использования в качестве экономического базиса сделок субъекта IoT невозможно использовать ни механизм личного фонда в том виде, в каком он в настоящее время определен в российском праве, ни механическую имплантацию в российское право конструкции английского траста.

Критерием успешности создания современного механизма пекулия, как представляется авторам, будет соответствие механизма следующим требованиям:

• •    мгновенное создание в электронной форме, в том числе средствами автоматизации без прямого участия пользователя;

• •    мгновенное включение в его состав и исключение из его состава активов, в особенности цифровых, с мгновенным наложением соответствующего обременения;

• •    заключение администратором пекулия сделок на основании смарт-контрактов, в том числе предусматривающих условия мгновенного расторжения на любом этапе жизненного цикла и условия пе-редачи/наследования постконтрактных обязательств (например, гарантийных);

• •    открытый характер реестра собственности и прав пекулия, заключенных им смарт-контрактов;

• •    открытый характер реестра выданных администратору пекулия машиночитаемых доверенностей;

• •    ликвидация в электронной форме с автоматическим удовлетворением зарегистрированных требований и выполнением закрывающих условий смарт-контрактов.

Чтобы сделки субъекта IoT не создавали негативных последствий для пользователя, правоспособностью должен обладать сам субъект IoT. Его правоспособность может быть, в том числе, делегированной, то есть возможностью при определенных (например, в порядке ст. 182 ГК РФ) пользователем условиях и указанных им ограничениях, реализовывать принадлежащие пользователю права и обязанности – таким образом поднимается вопрос о дееспособности субъекта IoT.

Неоднократно исследователями поднимался вопрос о необходимости предусмотреть в законодательстве, наряду с физическим и юридическим лицом, третий тип лица – цифровой , что полностью поддерживается авторами. Об этом писали В.В. Архипов и В.Б. Наумов [11], Е.Н. Ирискина и К.О. Беляков [12], а также другие авторы.

Основными свойствами цифрового лица, по мнению авторов, должны быть:

• •    легкость создания и прекращения деятельности, осуществляемые в электронной форме, в том числе средствами автоматизации без прямого участи пользователя;

• •    право отрывать расчетные счета и осуществлять распоряжение находящимися на них средствами без подтверждения пользователем;

• •    право распоряжаться наделенным имуществом без подтверждения пользователем;

• •    исключение правовых последствий от действий цифрового лица для его создателя, пользователя или бенефициара.

Реализация последнего по порядку изложения требования к цифровому лицу является, пожалуй, важнейшим залогом его успешности как правового и экономического механизма.

Вывод

Развитие интернета вещей и распространение программно-аппаратных комплексов, наделенных свободой воли и возможностью совершать гражданско-правовые сделки, поднимает взаимосвязанные проблемы определения круга лиц, несущих гражданско-правовую ответственность за их действия или бездействие и ограничения пределов такой ответственности.

Авторами обоснована как необходимость обособления имущества, которым распоряжаются такие комплексы, от имущества их пользователя и бенефициара, так и необходимость выделения самих комплексов в отдельный, ранее не существующий, субъект гражданского права.

В качестве механизма решения поднятых проблем обосновывается создание нового типа субъектов права – цифровых лиц , что будет соответствовать современным тенденциям развития гражданских правоотношений и позволит в дальнейшем создать новую степень свободы в правовом поле развивающейся взрывными темпами цифровой экономики.