О современных тенденциях в зарубежном юридическом переводоведении

Зародившись в 1950-х гг. в послевоенный период, юридическое переводоведение стремительно развивается в двадцать первом веке, будучи неразрывно связано с международной правовой коммуникацией как в частной, так и публичной сферах [2: 225]. В англоязычном дискурсе его принято называть LTI (Legal Translation and Interpreting) либо LTS (Legal Translation Studies) [23: 1], во франкоязычном – la juritraductologie [8]. Принято считать, что юридическое переводоведение консолидируется и оформляется как новая самостоятельная дисциплина и отрасль переводоведения примерно к 2014–2016 гг. [23: 1] (обзор работ более раннего периода приведён в: [15]). Тогда же усиливается    европейское переводческое лобби,    отстаивающее профессиональные интересы юридических, судебных и присяжных переводчиков в странах ЕС, в 2009 г. объединившихся в Европейскую ассоциацию юридических переводчиков (European Legal Interpreters and Translators Association – EULITA).

Если в России основной объём юридических переводов и их изучение во многом приходятся на частную сферу (перевод личных документов, договоров и контрактов, уставных документов, грантовой и тендерной документации; перевод на деловых переговорах; лингвистическое сопровождение международных сделок и прочие устные и письменные разновидности правовой коммуникации в русле международного частного права (см. например: [5]), то зарубежное юридическое переводоведение на данном этапе тяготеет к проблематике сферы публичной, включая судебный и так называемый институциональный перевод – перевод в рамках международных и межправительственных организаций (более подробно об институциональном переводе см.: [20; 22]). В качестве характерного примера можно привести осмысление переводоведами влияния пандемии COVID-19 на фактический материал: отечественные специалисты в первую очередь обратили внимание на новые жанры личных документов (в частности, сертификат о прохождении вакцинации от COVID-19 [6]), тогда как переводоведы Л. Готье и В. Назаров (Университет Бургундии) выбрали в качестве объекта исследования французскую и немецкую версии нормативно-правовых документов Швейцарии о мерах по борьбе с коронавирусом [10].

Думается, подобная расстановка научно-практических приоритетов в значительной степени обусловлена спецификой текущего положения дел в странах Евросоюза, которым присущ законодательно закреплённый мультилингвизм – как институциональный, так и бытовой, способствующий усилению потребностей уже не столько физических и юридических лиц, сколько европейского и международного сообщества в услугах юридических переводчиков во всём многообразии их профессиональных статусов и языковых пар. По мнению Д. Беллоса (Принстонский университет), «…юридические тексты переводятся в гораздо больших объёмах и в большем числе языковых направлений, чем художественные произведения. Какой бы тоской ни веяло (на всех, кроме юристов) от перевода законов, этот перевод необходим для создания и поддержания мирового сообщества. Без него застопорятся бизнес и дипломатия» [1: 251].

Обработка огромного количества языкового материала требует применения соответствующих методов для анализа big data – массивов данных большого объёма, что предсказуемо выводит в число исследовательских фаворитов корпусную лингвистику. Тем не менее, всего несколько лет назад корпусные лингвистические исследования были далеко не такими популярными: так, например, Дж. Черутти (Университет Женевы) в своём докладе на симпозиуме по корпусному анализу в правовых исследованиях и юридическом переводоведении, проведённого Центром изучения юридического и институционального перевода Transius в Женеве в 2016 г., приводит данные предшествующих исследований: предпочтение корпусным технологиям терминологических и лексикографических ресурсов (2009), более половины респондентов использовали корпусный анализ редко, либо никогда (2013), лишь 41,8% юридических переводчиков подтвердили заинтересованность в корпусных методах для переводческой практики [9: 5]. Под данным Черутти, в 2002 г. в юридическом переводоведении как частно-правового, так и публичноправового характера исследователи отдавали предпочтение небольшим выборкам, при этом основной упор делался на анализ законодательства в ущерб остальным юридическим жанрам, что смещало акцент в сторону «легицентризма» (legicentrism) [9: 7]. Большинство зарубежных исследователей в 2009 г. отмечало отсутствие надлежащих юридических корпусов, а также недопредставленность юридических категорий в национальных корпусах [9: 8] (автор данной статьи столкнулась с той же проблемой при изучении нотариального перевода и его возможных дескрипторов – по данным на 2021 г., они не были зафиксированы в Национальном корпусе русского языка).

И всё же к 2016 г. юридические переводоведы «сменили гнев на милость» и по достоинству оценили потенциал корпусной лингвистики. Дж. Черутти отмечает важность совместных исследовательских усилий в изучении больших массивов языкового материала (переход от принципа «сделай сам» к принципу «давайте объединим усилия» посредством совместных проектов по изучению юридического перевода [9: 1]). Примером подобного сотрудничества может служить совместное исследование Дж. Черутти, Ф. Прието Рамоса и Д. Гузмана (Университет Женевы) в рамках проекта LETRINT – Legal Translation in International Institutional Settings: Scope, Strategies and Quality Markers, направленного на создание мультижанрового корпуса для исследований юридического и институционального перевода [21]. В том же 2016 г. вышла статья Ф. Ж. Вихьера-Морено (Университет им. Пабло де Олавиде, Севилья) по корпусному анализу в юридическом переводе и лингводидактике перевода в рамках онлайн-проекта Legal English Translation and Teaching in Comparative Legal Systems (портал Research Gate) [29]. В настоящее время к корпусной лингвистике прибегают уже многие юридические переводоведы, среди которых – Ф. Прието Рамос [19], Дж. Понтрандольфо (Университет Триеста) [18], Ю. Гичеля-Паства (Гданьский университет) [12].

Думается, 2016 год можно смело назвать одной из важных вех в развитии юридического переводоведения: наряду с вышеупомянутыми трудами по корпусной лингвистике корпус исследований пополнился монографиями [7; 28], в которых наметились ещё две важные тенденции: сравнительное правоведение как ресурс подготовки юридических переводчиков и профессионализация деятельности юридических переводчиков как объект исследования. Годом ранее в Опатии (Хорватия) при поддержке EULITA и Хорватской ассоциации судебных переводчиков прошла международная конференция по проблемам (де) профессионализации и стандартизации деятельности устных и письменных юридических переводчиков; материалы конференции легли в основу коллективной монографии под редакцией известных хорватских переводоведов и практикующих судебных переводчиков М. Байчич и К. Добрич Басанеже [7: xii]. Конференция дала толчок активному использованию количественных и качественных социологических методов и/ли их комбинации в изучении юридических переводчиков как социально-профессиональной группы и различных лингвопрагматических и дискурсивных аспектов их деятельности, что вполне укладывается в логику Translator studies . Среди работ по этой проблематике показательны статьи З. Реста и А. Иоаннидиса (Университет Демокрита в Фракии) о социологическом подходе к изучению судебного перевода в Греции [24] и В. Осолник Кунц (Университет Любляны) об опыте работы судебным переводчиком с использованием метода интроспекции (переводческой саморефлексии) [17], вошедшие в указанную монографию. Дж. Скотт (Бристольский университет) применила метод онлайн-анкетирования к изучению рынка труда «внеинституциональных» юридических переводчиков-фрилансеров [25]; в дальнейшем она использовала свои социологические наработки при изучении влияния «внеинституциональных» юридических переводов на повседневную жизнь людей, развитие бизнеса и национальную экономику, результаты были опубликованы в совместной статье с Дж. О’Шеа, практикующим юридическим переводчиком [27]. Э. Монзо-Небот (Университет

Хайме I, Валенсия) в своём исследовании юридических переводчиков прибегла к методу глубинного интервью [16]. Интересен опыт К. Ф.-М. Лю (Педагогический университет Гонконга) по проведению лонгитюдного исследования переводчиков в Китае, Тайване и Гонконге с комбинацией количественных и качественных социологических методов (анкетирования, интервью и фокус-групп) [13].

Второй монографический труд 2016 г., получивший высокую оценку юридических переводоведов, принадлежит Г. Сориано-Барабино (Гранадский университет) [28]. В работе предпринята попытка операционализировать сравнительное правоведение, исходя из нужд юридических переводчиков, структурируя их фоновые знания об основных правовых семьях и методологии сравнительно-правовых исследований в контексте теоретических, практических и дидактических аспектов юридического перевода. Спустя год, на всемирном конгрессе переводоведов в Париже сравнительное правоведение признаётся уже большинством переводоведческого сообщества как обязательный компонент компетенций юридических переводчиков наряду с судебной лингвистикой, судебным переводом и корпусной лингвистикой [26: 8]. Роль сравнительного правоведения в связи с подготовкой юридических переводчиков неоднократно подчёркивалась Н.К. Гарбовским с опорой на труды французских и канадских переводоведов [3: 156–161]. Классиком данного подхода по праву считается Ж. – К. Гемар (Университет Монреаля), одна из его недавних статей посвящена юрислингвистическому анализу переводов кодекса Наполеона в русле сравнительного правоведения [11]. В лучших традициях текстоцентричной школы французской лингвистики и анализа дискурса работают С. Монжан-Декоден и Ж. Попино-Ловрэ (Турский университет), изучая «juritraductology», в первую очередь, как науку о переводе юридических текстов и объединяя теорию права с практикой юридического перевода [14].

При всей междисциплинарности исследовательской палитры зарубежного юридического переводоведения, нотариальный перевод как преимущественно российский феномен по-прежнему остаётся за его пределами, хотя некоторые предпосылки для изучения нотариального дискурса вкупе с юридическим переводом прослеживаются у французских переводоведов: нотариусы упоминаются в проекте CERIJE как одна из ключевых целевых групп юридического переводоведения [8]. Во многих других странах, в отличие от России, дополнительного нотариального свидетельствования подлинности подписи переводчика не требуется в силу особенностей статуса судебных (присяжных) переводчиков как агентов юридического дискурса в этих странах, и удостоверительную надпись на переведённый текст вместе с оттиском личной печати либо номером лицензии ставят уже не нотариусы, а сами переводчики (см., например: [2: 228–229; 4]). Тем не менее, представляется, что успешно зарекомендовавшие себя методы корпусной лингвистики, социологические и сравнительно-правовые методы, а также их комбинация могут быть с таким же успехом применены к изучению нотариального перевода, занимающего свою трансграничную дискурсивную нишу в российском лингво-правовом пространстве.