О трапезундском периоде в истории поздневизантийского Крыма. Продолжение дискуссии

DOI:

Цитирование. Науменко В. Е. О трапезундском периоде в истории поздневизантийского Крыма. Продолжение дискуссии // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведе-ние. Международные отношения. – 2025. – Т. 30, № 6. – С. 81–94. – DOI:

Введение. Отношения с Трапезундской империей всегда являлись важной составной частью политической и культурной истории поздневизантийского Крыма. Особо активный характер они носили в XIII в., на протяжении которого значительная часть полуострова входила в состав империи Великих Комнинов. Казалось бы, с учетом такого общего согласия в историографии в реальности существования заморского анклава Трапезунда в Крыму, данную научную проблему можно было бы отнести к разряду почти решенных. Однако это далеко не так. Практически все основные вопросы трапе-зундского периода в истории Таврики остаются дискуссионными, начиная от его хронологии и заканчивая территорией владений империи в регионе и характера их зависимости.

Начиная с исследований А.А. Васильева и А.Л. Якобсона, в историографии сложились представления о том, что в XIII в. зависимость от Трапезундской империи юго-западной части полуострова, то есть Херсона и Готии, носила исключительно номинальный характер, будучи ограниченной лишь выплатами регулярных податей (дани). По мнению обоих авторов, предысторию этой зависимости и в целом крымско-трапезундских отношений следует искать в судьбе представителей знатной византийско-трапезундской семьи Гавров-Гаврасов, изгнанных за участие в антигосударственном мятеже из Трапезунда в Крым еще в 1130-е или в 1160-е гг., осевших на полуострове, получивших здесь значительное политическое влияние и не менее значитель- ные территориальные владения и основавших впоследствии правящую династию Мангупа-Феодоро и всей Готии [58, p. 150–160; 43, с. 28–30; 44, с. 80–81]. В современной историографии эта версия никем из исследователей не поддерживается. О пребывании Гаврасов в средневековом Крыму нам ничего не известно, хотя в источниках встречается более 100 упоминаний представителей различных ветвей этой фамилии для второй половины X – середины XVII в. (об истории семьи Гав-ров-Гаврасов см.: [48; 49; 5; 6, с. 181–183; 7; 47; 50; 51, p. 203–208; 10]; см. также их перечень для периода 1261–1453 гг.: [55, no. 3326–3373, 91571–91573, 93290–93293]).

По мнению А.И. Романчук и Н.М. Богдановой, авторов крупнейших специальных исследований по истории поздневизантийского Херсона, контроль Трапезундской империи над ним был окончательно установлен после событий 1204 г. и не привел к отмене сложившихся форм управления городом и его округой [8, с. 95; 32, с. 433]. Для Н.М. Богдановой тра-пезундский период в истории Херсона продлился до второй половины XIV в., после чего здесь появилась администрация генуэзской фактории [8, с. 95]. Главными аргументами для данной гипотезы являются находки на Херсо-несском городище трех печатей трапезундских императоров XIV в., в том числе Мануила II (1332–1340) [35, с. 201, 205, № 7–9], и владе-тельская формула в титуле правителей Трапе-зунда «василевс и автократор всего Востока, иверов и Ператии» (βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ

πάσης Ἀνατολῆς, Ἰβήρων καὶ Περατείας), принятая впервые Иоанном II Великим Комнином (1280–1297) после заключения в 1282 г. династийного союза с Византией [17, с. 158; 18, с. 240]. Она сохранялась, по крайней мере, до правления Алексея III (1349–1390), на что указывает его хрисовул 1374 г. с пожалованиями монастырю прп. Дионисия (Дионисиата) на Афоне [46, no. 4, p. 50–61]. Под Ператией (Заморьем) здесь обычно понимаются владения империи в Крыму или в целом в Северном Причерноморье [18, с. 240]. Однако для политической карты региона XIV в. их реальность совершенно невозможна. По всей видимости, приведенный в титуле трапезунд-ских императоров перечень находившихся под их контролем областей всегда носил исключительно символический характер, так как ни над Иверией, ни над Анатолией правители Понта никогда не распространяли свой суверенитет.

В своей фундаментальной монографии, посвященной истории Трапезундской империи, С.П. Карпов осторожно предположил, что после 1204 г. под контроль Трапезунда, помимо Херсона и Готии, могли также перейти западное побережье Крыма, Сугдея и район Керчи с Таманью, но не привел для этого убедительных аргументов [18, с. 505–507]. В целом же он рассматривал зависимость Крыма от империи как номинальную, причем, как в XIII в., так и в XIV веке.

В многочисленных исследованиях по истории поздневизантийского Крыма В.Л. Мыц предложил ограничить зависимость полуострова от Трапезунда, кроме района Сугдеи, периодом 1204–1278 гг. и определить ее в форме протектората [22, с. 65–67; 25, с. 502–524; 26, с. 84–107, 132–175]. Под последней датой (1278 г.) автор понимает не известный в письменных источниках ранний поход ордынского эмира Ногая в Крым, очевидный историографический конструкт, основанный на попытке синхронизировать между собой два совершенно разных исторических события – взятие в феврале 1278 гг. русско-ордынскими войсками хана Менгу-Тимура (1266–1282) города Дедякова, столицы алан на Северном Кавказе (Симеоновская летопись) (об этом подробнее: [27]), и сведения приписки на страницах Судакского синаксаря от 28 мая 1278 г. об убийстве всех жителей Солдайи татарами [59, σ. 123, αρ. 52]. В.Л. Мы-цом предлагается значительное расширение географии этого похода, вплоть до Херсона, и связь с ним хорошо известного, по материалам археологии, тотального пожара на городище, который датируется 3-й четвертью XIII в. ввиду отсутствия в нем джучидских монет. Однако монеты Золотой Орды этого времени, начиная с правления того же Менгу-Тимура, в Херсонесе имеются, и в достаточно большом количестве (около 40), как показал в своей работе Е.Ю. Гончаров [11, с. 127–129]. Значит, в этой, безусловно, талантливой гипотезе присутствуют какие-то методические просчеты.

Наконец, А.И. Айбабин впервые выделил в истории Юго-Западного Крыма особый трапезундский период 1204–1299 гг. и убедительно показал, что присутствие империи Великих Комнинов в регионе никогда не носило номинального характера. Это был полноценный государственный контроль как в области налогообложения, так и административного устройства заморской провинции. По мнению исследователя, только поход Ногая в 1299 г. имел катастрофические последствия для Херсона и Готии. Он разрушил сложившуюся здесь систему управления и привел, начиная с правления хана Токты (1291–1313), к окончательному включению Горного Крыма в состав Улуса Джучи [1, с. 222–223; 2; 3; 4, с. 47–65]. Со многими из высказанных заключений А.И. Айбабина в отношение крымско-трапезундских отношений в XIII в. следует согласиться. Однако, как представляется, наделение монгольского похода 1299 г. качеством рубежного для истории Юго-Западного Крыма все-таки маловероятно. Ниже мы попытаемся показать, что существуют и иные варианты объяснения этих событий.

В целом, как следует из историографического обзора, многие из основных вопросов трапезундского периода в истории Крыма остаются не решенными. В своей работе мы остановимся на наиболее важных из них. В первой части исследования приведен критический анализ имеющихся письменных и археологических источников, определяющих хронологию происходивших на полуострове в первой половине – середине XIII в. исторических событий, во второй – с учетом вы- явленных новых обстоятельств завершения господства Трапезунда в Херсоне и Крымской Готии, рассматривается исторический контекст похода Ногая 1299 г. против населения Юго-Западного Крыма, хорошо вписывающийся в раннюю историю Крымского улуса Золотой Орды.

О хронологии трапезундского периода в истории Юго-Западного Крыма и характере его зависимости от империи Великих Комнинов. Очевидно, следует согласиться с А.И. Айбабиным в необходимости выделения особого трапезундского периода для истории Крыма, прежде всего, его юго-западных областей. В историографии, как уже говорилось, зависимость крымских центров в основном рассматривали как номинальную, ограниченную лишь регулярными выплатами дани, но это совершенно не так. Наш основной источник – «Синопсис чудес св. Евгения Трапезундского», составленный Иоанном Лазаропулом не позднее 1364 г. и сохранивший рассказ о трапезундско-сельджукской войне 1225–1230 гг. при Андронике I Гиде (1222–1235), причиной которой стал захват сельджуками корабля, перевозившего ежегодные подати (τὰ ἐπέτεια τέλη), собранные в Херсоне и Готии трапезундским государственным архонтом (δημοσιακοῦ ἄρχοντος) Алексеем Пактиаром и архонтами Херсона [56, p. 310–311], явно свидетельствует о прямом управлении Трапезундом своими заморскими владениями (ср.: [2, с. 62]). Трудно сказать, кем в данном случае являлся сам Алексей Пакти-ар – обычным фискальным чиновником империи, исходя из своего фамильного имени или прозвища («Пактиар», от греч. πάκτον – дань; другую версию предлагает Р.М. Шукуров – от персидского bakhtiyār, то есть «удачливый», «богатый», и, таким образом, рассматривает Алексея Пактиара как чиновника трапезунд-ского фискального ведомства персидского происхождения, но христианина по вероисповеданию [57, p. 95; 41, с. 394]), направленного в Херсон только для сбора налогов с местного населения [56, p. 436], или все же полноценным правителем города в это время, ввиду того что институты городского самоуправления в административной системе Трапезундской империи так и не сложились [18, с. 202]. Также с учетом традиционно ограниченных военных ресурсов самой империи (мобилизационный максимум ее армии составлял около 4 тысяч человек [18, с. 189]) невозможно предполагать наличие крупных трапезундских сухопутных и военно-морских сил, размещенных на постоянной основе в Херсоне и Готии в качестве крепостных гарнизонов либо мобильных воинских контингентов. Скорее, Великие Комнины в этом плане должны были опираться на ополчения местных жителей или, что более правдоподобно, на отряды профессиональных военных наемников.

Вероятно, Горный Крым с Херсоном были подчинены Трапезундом вскоре после падения и распада Византии в апреле – мае 1204 г., скорее всего, в течение лета этого года. По крайней мере, в Partitio Romaniae, договоре о разделе территории Византийской империи между крестоносцами, составленном в октябре 1204 г., их уже не было [40, с. 78–79]. К тому же вторая половина 1204 г. являлась наиболее успешной для военной экспансии царевичей Великих Комнинов – Алексея I (1204–1222) и его брата Давида, вдоль побережья Южного Понта, вплоть до Пафлагонии и Вифинии. Начиная с лета 1205 г. такие территориальные приобретения были уже для империи невозможны ввиду принявшей ожесточенный характер никейско-трапезундской войны за наиболее крупные крепости Вифинии и Пафлагонии и почти синхронного нападения сельджуков на сам Трапезунд в 1205–1206 гг. (о событиях ранней (периода 1204–1208 гг.) военной истории Трапезундской империи и ее противостоянии с Никейской империей, латинянами и сельджуками см.: [40, с. 77–82; 18, с. 115–124]).

Мы не можем быть уверенными в том, что кроме Херсона и Готии под сюзеренитетом Трапезунда в 1204 г. оказались и другие приморские области Крыма, хотя это было бы логичным с учетом стратегической важности обладания Сугдеей и Боспором для установления полного контроля за ситуацией в регионе. Пожалуй, на такую возможность указывает лишь один источник – письмо 1219 г. Иоанна Апокавка, митрополита Навпакта в Эпире, адресованное никейскому патриарху Мануилу I Сарантину (1217–1222), в котором сообщается об изгнании деспотом Давидом Великим Комниным рукоположенных этим патриархом епископов с церковных кафедр в Амастриде (события до 1212 г., когда Давид уже умер), а также в Херсоне, Боспоре и Суг-дофуллах в Крыму [9, с. 275]. Однако других надежных данных о подчинении Восточного Крыма Трапезундской империей в начале XIII в. у нас нет.

По свидетельству Ибн ал-Биби (умер в 1272 г.), при иконийском султане Ἁла ад-Дине Кай-Кубаде I (1219–1237), вероятнее всего, вскоре после того, как около 1228 г. им был в очередной раз отбит у Трапезунда порт Синоп, Сугдея была также захвачена сельджуками в результате специальной экспедиции во главе с сельджукским наместником Кастамона беглер-бегом Хусам ад-Дином Чупаном (Чобаном) (текст отрывка источника см.: [45, с. 54–58]; мы принимаем датировку этих событий по Р.М. Шукурову, как наиболее логичную с точки зрения общего анализа сельджукско-трапезундских отношений этого времени, хотя в историографии она обычно дискуссионна и варьируется в пределах от 1217 до 1228 г.: [42, с. 448; ср.: 24; 26, с. 85–96; 54; 13; 4, с. 49–50]). Эта зависимость продолжалась до прихода в Крым монголов в 1239 г., о чем сообщает приписка Судакского синаксаря от 26 декабря этого года [59, σ. 120, αρ. 10]. Таким образом, если подчинение Сугдеи Трапезундской империи и имело место в действительности, то его следует поместить во временном промежутке между 1204 и 1228 годами. Еще меньше данных о политико-административном статусе Боспора в данный период времени. В единственном письменном источнике по его истории для начала XIII в. – «Аланском послании» никейского епископа Феодора, составленном в 1225 г. по итогам миссии на Северный Кавказ через Херсон, Готию и Боспор, упоминается некий безымянный архонт Боспора (то есть правитель в самом общем смысле слова), который запретил пребывание епископа и его спутников в городе [20, с. 19–20] (о дате составления и содержании Послания см.: [15, с. 264–275; 4, с. 50–53]). Но был ли этот архонт самостоятельным правителем или же наместником Трапезунда в регионе, остается не ясным.

Письмо Иоанна Апокавка представляется также важным в связи с борьбой между Никеей и Трапезундом за подчинение крым- ских церковных кафедр в период разделения Византии. Вместе с «Аланским посланием» епископа Феодора оно свидетельствует о том, что в период подчинения Крыма Трапезунду его церковные округа также находились под юрисдикцией трапезундских митрополитов. Эта ситуация, очевидно, продолжалась вплоть до 1261 г., когда была восстановлена Византия и подтвержден статус никейского патриарха в качестве главы византийской церкви. В обмен на свое согласие митрополит Трапезунда получил исключительные права, сравнимые с привилегиями глав сербской, болгарской и русской церквей – право его выборов местными иерархами, и его собственное право рукополагать местных епископов, о чем сообщается в синодальной грамоте никейско-константино-польского патриарха Никифора II (1260–1261) от 1 января 1261 г. ([18, с. 232–234, 270]; текст грамоты см.: [53, p. 153–155, no. 1351]). Тем не менее, несмотря на возвращение под контроль Константинополя архиепископий Крыма после 1261 г. и их быстрое возвышение до статуса митрополий – не позднее 1275 г., когда был рукоположен митрополит Сугдеи Феодор [53, p. 212, no. 1424], местные иерархи и в дальнейшем продолжали часто ориентироваться на позицию Трапезунда в различных церковнополитических вопросах.

К сожалению, археологические и иные вещественные источники почти ничего не дают для изучения повседневной жизни заморских провинций Трапезунда в Таврике. У нас нет примеров трапезундского происхождения предметов одежды, оружия, импортной керамики XIII в., происходящих из Крыма. В наиболее полной сводке трапезунд-ских монет с территории полуострова (всего 291 экземпляр), опубликованной В.В. Гуруле-вой, большинство из них относится к концу XIII – XIV в. [52]. Это и не удивительно, так как собственное монетное обращение было налажено империей лишь при Мануиле I Великом Комнине (1238–1263) [30, с. 160–161]. С правлением этого императора связан клад из 35 монет из кораблекрушения в Новосве-товской бухте, хотя его издатель и настаивает на более поздней (1277 г.) датировке данного подводно-археологического комплекса [14, с. 142–143, 166; 12]. Как уже говорилось, известны три печати трапезундских императоров из Херсонеса [35, с. 201, 205, № 7–9], но все они датируются временем, когда приморские области полуострова уже не входили в состав Трапезундской империи. В этой связи несколько преждевременным выглядит утверждение В.Л. Мыца о строительстве в 20–30-е гг. XIII в. 24–25 укреплений-исаров в Горном Крыму силами местного населения и под контролем трапезундской администрации, среди которых названы Фуна, Керменчик, Сююрю-Кая, Сандык-Кая, Чоргунский исар, Камара, Ка-ла-Фатлар, Кокия-Исар, Сарджик, Исар-Кая и др. [26, с. 96–107]. Проблема заключается в том, что на большинстве из этих памятников серьезные археологические исследования никогда не проводились. Лишь две крепости – Исар-Кая и Чоргунский исар – попадают под критерии возведения и функционирования в XIII в. [21; 29]. Но как увязать их атрибуцию с трапезундским строительством, является методической загадкой. Таким образом, и эта, безусловно, интересная гипотеза остается пока без должной аргументации.

А.И. Айбабин считает, что трапезунд-ский период в истории Готии и Херсона завершается в связи с завоеванием Горного Крыма монголами в ходе похода Ногая 1299 г. [3, с. 506]. Мы не можем согласиться с этим заключением, так как финансовые и людские ресурсы Трапезунда вряд ли позволяли ему в течении целого столетия удерживать здесь свою власть. По сути, ключевым условием для стабильных коммуникаций с Крымом являлось обладание или хотя бы контроль империи над портом и крепостью Синоп на южном Понте. С утратой таких возможностей участь заморских владений Трапезунда была бы предрешена.

В исследованиях Р.М. Шукурова детально рассмотрена хронология длительной борьбы Трапезундской империи за Синоп в XIII в. [40, с. 115–188; 42, с. 439–457]. Установлено, что последний трапезундский период в его истории датируется 1254–1265 годами. В 1277 г. Георгий I Великий Комнин (1266–1280) в союзе с мамлюкским султаном Бейбарсом попытался разрушить гегемонию монголов в Анатолии и захватить Синоп, но уже безрезультатно. После этого, начиная с императора Иоанна II (1280–1297), Трапезунд отказывается от своих претензий на Синоп и постепенно превращается в региональное государство с интересами исключительно в пределах Юго-Восточного Понта. Бороться за Крым в этой ситуации уже не имело смысла. В 1282 г., находясь в Константинополе, Иоанн II заключил династийный союз с византийским императором Михаилом VIII Палеологом и впервые назвал себя не «царь и автократор ромеев», как было принято в Трапезунде ранее, но лишь «василевс и автократор всего Востока, иверов и Ператии», то есть Заморья (βασιλεὺς καὶ αὐτοκράτωρ πάσης Ἀνατολῆς, Ἰβήρων καὶ Περατείας) [17, с. 158; 18, с. 240]. При этом, как уже было отмечено, реальной властью над иверами и центральными областями Анатолии он никогда не обладал. Следовательно, данная владетельская формула, сохранявшаяся в титулатуре Великих Комнинов до второй половины XIV в., всегда носила исключительно символический характер, очевидно, как и в отношении Крымского Заморья.

Таким образом, с учетом имеющейся источниковой базы, верхнюю границу трапе-зундского периода в истории Юго-Западного Крыма сейчас лучше ограничить событиями 1265 г., когда Трапезунд окончательно утратил свой контроль над районом Синопа и, соответственно, морскими коммуникациями, которые связывали его с южным побережьем Крымского полуострова.

Об историческом контексте похода эмира Ногая и дате включения Крымской Готии в состав Улуса Джучи. Из новой даты завершения трапезундского периода в истории Юго-Западного Крыма следует новая научная проблема – аргументированная дата подчинения этой части полуострова монголами. Для нас очевидно, что большого временного разрыва между ними быть не могло. Уход трапезундской администрации должен был спровоцировать вторжение монголов и привести к полной смене политической системы управления регионом. Поэтому дату начала золотоордынского периода в истории Горного Крыма следует искать в событиях, максимально приближенных к 1265 году. Однако следует признать, что это заключение противоречит существующим в историографии подходам, предлагающим три варианта хронологии включения Юго-Западного Крыма в состав Улуса Джучи – по завершении Западного похо- да монголов 1236–1242 гг. или же в результате походов эмира Ногая 1278 либо 1299 годов.

Как показал в специальном исследовании А.И. Айбабин, версия о подчинении Херсона и Крымской Готии монголами в конце 30-х – начале 40-х гг. XIII в., основанная на информации ряда поздних авторов XVI–XVIII вв. о походе хана Шибана, сводного брата Бату, против вилайета Крым и Кафы и трудной осаде крепости Кырк-Ор (либо Мангуп), совершенно невозможна, так как она вступает в противоречие с основными источниками по истории полуострова этого времени (Ибн ал-Асиром, Рашид-ад-Дином, Гийомом де Рубруком), которые ограничивали владения Бату в Таврике по завершении его Западного похода степью и Восточным Крымом с центром в Судаке [3; 4, с. 55–65]. Мы присоединяемся к этой точке зрения, тем более что до 1265 г. юго-западные области Крымского полуострова находились в составе Трапезундской империи. Как уже говорилось, поход 1278 г. нам также не подходит для решения данной научной проблемы, так как, по сути, это сконструированное историческое событие, которого никогда не было. Остается для рассмотрения поход Но-гая 1299 г., который является единственным крупным вторжением монголов в горную часть Крыма, зафиксированным для XIII в. в письменных источниках. Однако достаточно ли этого для таких выводов?

Признать поход 1299 г. в качестве рубежного между трапезундским и золотоордынским периодами в истории Горного Крыма мешают два недавно опубликованных источника. Во-первых, письмо францисканского кустодия Газарии Ладислава от 10 апреля 1287 г. о том, что в это время в городе Кырк-Ор (Керквети) уже находился золотоордынский правитель по имени Молдай, господин этой области; здесь же в присутствии армянских и греческих священников была крещена по католическому обряду старшая жена Ногая, «императрица Яйлак», и построен католический храм в честь Девы Марии [38; 39, с. 123–130]. Во-вторых, результаты археологических исследований княжеского дворца 1425–1475 гг. на Мангупе, на месте которого выявлен выразительный культурный слой поселения золотоордынского периода. Начало его формирования датируют монеты времени хана Менгу-Тимура (1266–

1282) [28, с. 185–198]. Значит, культурный слой на открытом участке золотоордынского поселения в центральной части Мангупской крепости начинает формироваться уже в конце 1260-х или в 1270-е годы. Таким образом, с учетом важного значения Кырк-Ора и Мангупа-Феодоро для истории всего Юго-Западного Крыма, подчинение региона монголами произошло задолго до событий 1299 года. К тому же, из письма францисканца Ладислава 1287 г. следует, что к этому времени он уже давно являлся частью личного улуса ордынского эмира Ногая.

По данным археологических источников, подчинение Юго-Западного Крыма монголами в конце 60-х – 70-е гг. XIII в. носило в целом военный характер, но, по всей видимости, не повсеместно. Известны шесть примеров слоев пожаров на крупных памятниках региона, археологически датированных в пределах второй половины XIII века. В трех случаях их хронология уточняется монетами, подтверждающими нашу версию рассматриваемых событий – иперперами никейских императоров Иоанна III Ватаца (1222–1254) (Алушта) [23, с. 124–125] и Феодора II Ласка-риса (1254–1258) (Эски-Кермен) [1, с. 217], и медной монетой монгольского хана Берке (1257–1266) 1259 г. выпуска (Бакла) [33, с. 22]. Вероятно, к этому же времени относятся слои разрушений с пожарищами в Партените и крепости Исар-Кая [36, с. 272; 21], но, ввиду отсутствия в них монет, это не более чем предположение. Напротив, почти эталонный слой пожара XIII в. на территории Херсонеса, который был выявлен повсеместно на различных участках городища (см., например: [34]) и, как правило, синхронизировался со слоями разрушений на Эски-Кермене, Бакле и в Алуште, на самом деле датируется монетой хана Токты (1291–1313) и, следовательно, относится к более позднему времени [32, с. 446]. Его надежно следует соотносить с последствиями разрушительного похода Ногая в 1299 году. Слоя пожара XIII в. совсем нет на Мангупе, где, как уже говорилось, культурный горизонт золотоордынского времени начинает формироваться с 1260–1270-х годов. Значит, характер и условия подчинения монголами горных районов Крыма после ухода отсюда трапезундской администрации могли быть различными.

О походе Ногая 1299 г. следует сказать особо, так как ввиду новых обстоятельств и хронологии монгольского завоевания Крымской Готии его исторический контекст оказывается совершенно иным, чем это было принято считать ранее. Общим фоном этого похода, безусловно, являлось открытое военное противостояние эмира Ногая и хана Ток-ты в борьбе за верховную власть в западных улусах Золотой Орды. Для крымской части конфликта провоцирующим фактором стало убийство Актаджи (Караджи), внука Ногая, жителями одного из крупных центров ЮгоВосточного Крыма – Каффы, Солхата или Судака, который выполнял здесь функции баскака [37, с. 111–112 (Бейбарс), 382–383 (Ибн Халдун)]. В ответ подчиненный Ногаю эмир Моджи совершил карательный поход против многих городов полуострова, в том числе Кырк-Ора и Сару-Кермана (Херсона), о чем сообщает тот же египетский историк Рукн ад-Дин Бейбарс ал-Мансури (около 1247–1325 гг.), современник этих событий ([37, с. 112]; см. также об этом: [31, с. 75–83]). Скорее всего, упомянутый выше мощный слой пожара второй половины XIII в. на Херсонесском городище связан именно с этими событиями.

В свое время, анализируя поход Но-гая в общем контексте истории Крымского улуса Золотой Орды, М.Г. Крамаровский справедливо заметил, что его не следует рассматривать в качестве рубежного события, приведшего к подчинению монголами до этого независимых Готии и Херсона. По его мнению, это не более чем эпизод в борьбе различных монгольских элит за распределение доходов внутри отдельной ордынской провинции [19, с. 513]. Не случайно тот же Бейбарс подчеркивал направленность репрессий сподвижников Ногая против мусульманских, аланских и франкских купцов в Каффе [37, с. 112], а ал-Муфаддаль (около 1341 г.) и Ибн ад-Давадари (умер после 1335 г.), разделяя жителей Судака на сторонников и противников Ногая, видели причину карательной акции всемогущего эмира в его стремлении избавиться от традиционного распределения доходов от местной торговли между четырьмя монгольскими «царями» [37, с. 195–196 (ал-Муфаддаль); 16, с. 96 (Ибн ад-Давадари); 31, с. 77]. Среди этих «царей», видимо, подразумевался и хан Токта.

Результаты исследования. Трапезунд-ский период в истории Крыма необходимо датировать 1204–1265 годами. Горные и приморские области полуострова были подчинены Трапезундской империей, скорее всего, летом – осенью 1204 г., когда она достигла значительных территориальных приобретений в Южном и Северном Причерноморье. Основу территории трапезундской заморской провинции всегда составляли области Юго-Западного Крыма, но до 20–30-х гг. XIII в. в ее состав также входили Сугдея и Боспор. Около 1228 г. Сугдея была завоевана сельджуками. После вторжения монголов в 1239 г. восточные области полуострова превратились в территориальное ядро формирующегося Крымского улуса Золотой Орды. С этого момента владения Трапезунда в регионе окончательно оказались ограниченными Херсоном и Готией.

На протяжении всего периода зависимости от Трапезунда горные и приморские области Таврики находились под прямым управлением имперской администрации, что нашло отражение в регулярном налогообложении местного населения, подчинении крымских епархий юрисдикции трапезунд-ских митрополитов и, вероятно, размещении в наиболее важных городах и портах провинции воинских контингентов и подразделений военного флота. Контроль над морскими коммуникациями между Крымом и Южным Понтом являлся важнейшим условием для сохранения присутствия империи на полуострове. После завоевания сельджуками крепости Синоп в 1265 г. таких возможностей у Трапезунда уже не было.

Уход трапезундской администрации из Юго-Западного Крыма после 1265 г. спровоцировал быстрое военное вторжение монголов в Готию. Именно эти события являются рубежными для начала золотоордынского периода в истории региона. В таком случае поход эмира Ногая против населения Херсона и Готии в 1299 г. должен рассматриваться как один из эпизодов перманентной борьбы различных монгольских элит за распределение доходов и верховную власть в Крымском улусе Золотой Орды.