Об атрибуции «Слова о полку Игореве» и несостоятельности суждений Л.В. Соколовой

On the attribution of “The Tale of Igor’s Campaign” and the inconsistency of L.V. Sokolova’s judgments

«… они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют»

(Матф. 13:13)

Важнейшими нерешенными вопросами атрибуции «Слова о полку Игореве», которыми историки и филологи занимаются с первой его публикации вот уже на протяжении 225 лет, до сих пор остаются время и место его написания, и, конечно же, предполагаемый гениальный автор. Более полутора столетий считали, что «Слово» написано вскоре после похода Игоря Святославича на половцев и его возвращении из плена в 1185 г. Однако по мере обнаружения в его тексте аллюзий на исторические события, которые, по всей видимости, знал автор, время написания стало постепенно сдвигаться. Это и возвращение из плена Владимира Игоревича с женой и ребенком (1187 или 1188 г.), и смерть Киевского князя Святослава Всеволодовича (1194 г.), и поход Всеволода Суздальского на Дон (1198 г.), и др., ранее которых «Слово» не могло быть написано.

Относительно точного места его создания вообще разговор не велся, считалось, что установить его невозможно, как невозможно назвать и имя самого творца «Слова».

Безрезультативность этих поисков, на мой взгляд, кроется в том, что исследователи стремились угадать, кто бы мог быть автором, поэтому и назывались разные известные по источникам имена: от половца Овлура до самого князя Игоря. Между тем, никто из них не был профессиональным писателем. Получается, что исследователи допускали, что древнерусский гений – автор одного произведения? К тому же, практически все предполагаемые авторы ко времени написания «Слова» уже покинули сей мир. Вот почему важно рассматривать три вопроса в тесной взаимосвязи, поскольку время и место создания «Слова» могут указать (и, как выяснилось, указывают!) на потенциального автора. Оказывается, его имя можно установить, а не угадать.

Этому и была посвящена моя книга «“Слово о полку Игореве” и его автор»1, в которой уточняется время (зима 1200 г.) и место написания (Выдубицкий монастырь) этого шедевра древнерусской словесности, и устанавливается автор – игумен-летописец Моисей, выдающийся писатель конца XII века.

После выхода моей монографии появились рецензия2 и статья3 Л.В. Соколовой, которая, как я и предполагал, не согласилась с этими выводами.

Должен отметить высокий профессионализм Л.В. Соколовой в умении излагать материал таким образом, чтобы сформировать отрицательное восприятие труда оппонента и обратить внимание на свои собственные работы.

Рецензия носит весьма эмоциональный характер. Лидии Викторовне стало вдруг «за державу обидно» (Пушкинский Дом), поскольку издатель книги Вацлав Михальский, друживший когда-то с Д.С. Лихачевым, в предисловии отметил, что моя монография переворачивает и ставит с головы на ноги все канонизированное в пятитомной «Энциклопедии “Слова о полку Игореве”». С.В. Алексеев охарактеризовал эту монографию как «серьезнейшее движение вперед в понимании “Слова о полку Игореве”»⁴, а другой рецензент – В.В. Василик, указал на прорывной характер монографии⁵. Вот этот прорыв и пытается заслонить собой Л.В. Соколова.

Уже само название ее рецензии «Новая книга – старые идеи» изначально должно было вызвать негативное отношение к моей книге, дескать, ничего нового в ней не сказано, а система доказательств низведена ею до уровня тезисов . (С. 407).

Совершенно очевидно, что строгая система доказательств, когда следующее положение логично вытекает из предыдущего, Л.В. Соколову попросту не интересует, поскольку она оперирует сугубо собственными впечатлениями. Игнорируя название монографии «“Слово о полку Игореве” и его автор», отражающее основную цель исследования – установление времени, места и имени создателя этого гениального древнерусского произведения, Л.В. Соколова выделяет, как ей кажется, «главную идею» моей работы, что «“Слово о полку Игореве” является глубоко религиозным произведением» и тут же заявляет, что «идея эта не нова», и «принадлежититальянскому ученому Риккардо Пиккио, статья которого «“Слово о полку Игореве” как памятник религиозной литературы Древней Руси» была опубликована на русском языке в 1996 г.» (С. 407-408). Тут исследовательница ошиблась на две сотни лет и, по ходу, исказила суть моей монографии: главной эта идея была в моей предыдущей книге – «“Слово о полку Игореве” и его эпоха»6, что видно из ее названия, хотя важная часть из нее вошла и в новую монографию.

Что касается религиозности «Слова», то идея эта, действительно не нова, и Л.В. Соколова, занимающаяся всю свою жизнь его изучением, должна была не приписывать ее Риккардо Пиккио, а знать, что ее высказывали еще в X IX в. Н.Ф. Грамматин7, Д.Н. Дубенский8, П.П. Вяземский9, И. Хрущев10, Е.В. Барсов11, Г.М. Барац12 и т.д., и, конечно же, В.П. Перетц в 10-20-е годы ХХ века13. Поэтому на «новизну» тут я ну никак не претендовал, хотя к соображениям предшественников добавил и свои.

А вот упомянутая Л.В. Соколовой статья Риккардо Пиккио, уточню, вышла в 1997 г.14, а не 1996 г., но это не столь важно, поскольку о религиозности «Слова» мне довелось писать на три года раньше итальянского ученого, еще в 1994 г.15. К тому же, Р. Пиккио пришел к такому заключению не сразу, ведь еще в 1968 г. считал «Слово» светским произведением16.

Думаю, Лидия Викторовна прекрасно осознавала, что изучение этой темы понадобилось мне, чтобы показать религиозность мировоззрения автора и решить главную задачу исследования – указать его имя, время и место деятельности. Именно поэтому ее первое усилие и было направлено на опровержение религиозности «Слова».

Как это ни странно, Л.В. Соколова не склонна считать, что мировоззрение древнерусского писателя отражается в его произведении. А где же тогда? И откуда мы его знаем? Видимо поэтому Л.В. Соколова не поняла, что религиозное мировоззрение автора «Слова» хотел подчеркнуть и Риккардо Пиккио. Сравнив три произведения о походе Игоря 1185 г., он продемонстрировал, что «Слово» не выбивается из религиозно-дидактического контекста летописных повестей об этом походе. Именно эту мысль я и поддержал у Риккардо Пиккио, полемизируя в книге с Л.В. Соколовой, отрицающей религиозность «Слова»17.

Упрекая меня и Риккардо Пиккио в «некорректной методике» изучения «Слова», проявляющейся в навязывании его тексту «то (так!), чего в нем нет» (С. 409), Л.В. Соколова представляет свои рассуждения о мотиве покаяния Игоря в плену, который присутствует в повести Киевского летописного свода и отсутствует в «Слове», при этом опирается на ранее сделанное по этому поводу предположение А.М. Ранчина18.

Оба они не соглашаются с высказанным мною мнением, что бегство князя из половецкого плена обусловлено заступничеством Божиим после раскаяния Игоря, как это свойственно было думать древнерусскому книжнику, что и отразилось в повести из Киевского летописного свода (Выдубицкой летописи). Однако, признавая наличие в «Слове» Божией помощи Игорю в бегстве из плена, Л. Соколова расценивает ее (следом за большинством исследователей «Слова») только как «ответ на плач-мольбу Ярославны» (С. 409).

И Л.В. Соколова, и А.М. Ранчин игнорируют два важных обстоятельства. Поскольку автор «Слова» не только знал, но и выстраивал свое произведение с ориентацией на «Книгу пророка Иеремии», в день памяти которого и произошло солнечное затмение, на что указывает повесть из Лаврентьевской летописи, то и слова автора, что «Бог Игорю путь кажет из земли половецкой в землю русскую» следует рассматривать как реминисценцию слов пророка Иеремии: «Взыщете меня… и возвращу вас из плена». Взыскать Бога, значит прийти к Нему с покаянием. Именно об этом и пишет игумен Моисей в авторской повести о походе, включенной им в Киевский летописный свод. Иначе, зачем Игорю было выписывать священника из Русской земли, если не для засвидетельствования его покаяния? Оба критика умышленно игнорируют тот факт (точнее, выступают против него), что игумен Моисей является и автором «Слова». Написав о покаянии князя Игоря в первом своем произведении (летописной повести), он уже априори подразумевает его и во втором, используя для этого экзегезы из пророка Иеремии19. Это закон художественного творчества. Не моя мысль, что писатель всю свою жизнь пишет одно произведение.

Л.В. Соколова почему-то проигнорировала и исследование Н.С. Серегиной об уподоблении структуры «Слова» двойному покаянному канону ²⁰. «При … трактовке композиции «Слова о полку Игореве» раскрывается еще один, покаянный , слой его содержания, поддерживающийся и другими контекстами, в том числе летописной статьей 1185 г. из Ипатьевской летописи, содержащей покаяние Игоря»²¹, – отмечает исследовательница.

В этой связи хочу обратить внимание на близость и летописной статьи, и «Слова» покаянному канону Андрея Критского, хотя в этих произведениях нет прямого цитирования, одни аллюзии, но задана общая тема покаяния²².

Как и А.М. Ранчин, Л.В. Соколова полагает, что я, следуя за Риккардо Пиккио , вижу в «Слове» «прямые отсылки к тексту Священного Писания, особо обращаясь к Книге пророка Иеремии» (С. 409). Странно это снова читать, поскольку в рецензируемой

Л.В. Соколовой монографии я уже указал А.М. Ранчину, что еще за три года до Риккардо Пиккио обратил внимание на эту параллель²³.

Л.В. Соколова ставит перед собой задачу, во что бы то ни стало, опровергнуть влияние «Книги пророка Иеремии» на «Слово», а, заодно, и мое утверждение, что автор «Слова» читал ее на греческом языке в Выдубицком монастыре. С этой целью Л.В. Соколова затевает пространные рассуждения, была ли уже переведена «Книга пророка Иеремии» в XII в.

Стремясь придать весомость своим словам, Лидия Викторовна опирается на полученные от В.А. Ромодановской сведения о переводе с 26-й по 45-ю главу «Книги пророка Иеремии» в «Толковых пророчествах» 1047 г. И на этом основании подвергает сомнению факт использования автором «Слова» греческого оригинала «Книги». Для человека несведущего это может показаться весомым аргументом.

Однако замечу: сама она эту рукопись не видела и сверку цитат не проводила; доподлинно не знает, где был сделан этот перевод; не доказала, что он имелся именно в Выдубицком монастыре; не привела ни одного сравнительного примера перевода толкований с текстом «Слова», чтобы показать хоть какую-нибудь их близость; и даже не попыталась доказать, что автор «Слова» мог пользоваться переводом, а не оригиналом.

Да этого и не могло быть в принципе , поскольку автор «Слова» использовал параллели совершенно к другим главам «Книги пророка Иеремии»: 2-15, 46, 50, которые не попали в «Толковые пророчества». Об этом я уже писал в монографии, указывая А.М. Ранчину на ошибочность его точно таких же утверждений о наличии перевода²⁴. Не знаю, почему Л.В. Соколова, зная об этом (она вспоминает в рецензии мою полемику с А.М. Ранчиным), приводит те же самые «доводы». Подчеркну еще раз: переведенные главы из «Толковых пророчеств» XII в. не совпадают с текстом «Книги пророка Иеремии», использованным автором «Слова», но Л.В. Соколова не посчитала нужным это специально оговорить, лишь вскользь перечислила их в примечании, полагая, что или не обратят на это внимание, или не будут ее проверять²⁵. А цель как бы достигнута – сомнения посеяны²⁶.

Жаль, что Л.В. Соколова не была знакома со статьей той же В.А. Ромодановской, в которой исследовательница отмечает, что интересуемые нас главы были переведены с латинского только в 1499 г.27 Не пришлось бы Лидии Викторовне так долго и понапрасну рассуждать. Мы видим недопустимые в такой серьезной полемике голословные заявления дотошного академического ученого.

Впрочем, даже если бы она и доказала близость перевода «Книги» и текста «Слова», то это только усилило бы мое убеждение, что автор «Слова» использовал «Книгу пророка Иеремии» в качестве духовной основы (ретроспективной исторической аналогии)²⁸, на чем я и настаиваю, но никак бы не свидетельствовало против написания «Слова» в Выдубицком монастыре. Чтобы это опровергнуть, Л.В. Соколовой следовало бы тогда выяснить, где был выполнен перевод пророка Иеремии, доказать, что не в Выдубицком монастыре, где хранился оригинал, и привести убедительные сравнительные цитаты из «Слова» и перевода, свидетельствующие об их близости. Но ничего этого она не проделала за отсутствием перевода «Книги пророка Иеремии» на церковнославянский язык, наличие которого, несмотря на все ее усилия, доказать ей не удалось, как ранее не удалось это сделать и А.М. Ранчину. Стало быть, не смогла опровергнуть факт использования автором «Слова» «Книги пророка Иеремии» на греческом языке именно в Выдубицком монастыре.

Небольшая, но существенная деталь. В XII в. существовало достаточное количество списков «Псалтири» на церковнославянском языке, однако игумен Выдубицкого монастыря Моисей пользовался, скорее всего, греческим оригиналом, поскольку в его похвальном «Слове на обновление церкви св. Архангела Михаила» присутствуют грецизмы29.

Очевидно, это затеянное Л.В. Соколовой разбирательство необходимо было ей лишь только для того, чтобы вызвать сомнение в написании «Слова» в Выдубицком монастыре. Не соглашаясь с моей точкой зрения об авторстве игумена Моисея, ей нужно было представить дело так, что «Слово» могло было быть написано в другом месте, и тогда игумена Моисея нельзя было бы признать его автором. Ничего с этим у нее не вышло. К тому же, она, по-ви-димому, забыла или не знала, что в этом монастыре в XII в. сложилась целая литературная школа со своими традициями, и игумен Моисей был ее лучшим представителем.

Важно отметить, что это не единственное свидетельство о работе автора «Слова» в Выдубицком монастыре. Где он воспользовался Переяславльской (а не Владимирской, как пишет Л.В. Соколова) летописью? В Выдубицком монастыре, у которого были самые тесные связи с Переяславлем, куда выдубицкие игумены переходили на епископскую кафедру, на которой и велось летописание. Наконец, и с самим Киевским летописным сводом, завершенном около 1200 г., он мог познакомиться только в Выдубицком монастыре.

Для меня существенными были два обстоятельства, сближающие «Книгу пророка Иеремии» и «Слово о полку Игореве».

Первое. Сходство судеб на определенном этапе последнего иудейского (а не израильского, как у Л.В. Соколовой. – А.У .) царя Седекии, отправившегося в 586 г. до Р.Х. в нечестивый поход к Нилу в надежде на поддержку египтян против вавилонского царя Навуходоносора, который, кстати сказать, и сделал его царем Иудеи. Царь Седекия попадает в вавилонский плен, в котором и умирает. Игорь Святославич отправляется в нечестивый поход к Дону в половецкую степь против половцев и своего свата Кончака и попадает к нему в плен. Осознав свой проступок и покаявшись, князь с Божией помощью бежит из него. Этим и отличается новозаветный человек от ветхозаветного.

Второе. Поскольку «Книга пророка Иеремии» не была еще переведена с греческого на церковнославянский язык в XII в. (нам известен только ее перевод по Геннадиевской Библии 1499 г.³⁰), для меня важным было выяснить, где автор «Слова» мог с ней познакомиться, как и с другими книгами, которыми в то же самое время пользовался и игумен Киевского Выдубицкого монастыря Моисей для своей писательской деятельности. Проблему источников «Слова» Л.В. Соколова и вовсе не затрагивает, а они, собственно, и указывают на работу автора «Слова» именно в этом монастыре.

Не сумев опровергнуть место написания «Слова», Л.В. Соколова искусно переводит вопрос с образованного автора, знавшего греческий язык и пользовавшегося «Книгой» на греческом языке, на возможного читателя «Слова», дескать, «кто в конце XII века мог оценить ученость автора и понять содержащиеся в его произведении аллюзии (отрадно, что хотя бы вскользь, но она все же признает их наличие! – А.У .) при отсутствии перевода на церковнославянский язык этой библейской книги и, следовательно, ее доступности?»³¹ (С.410). Отсутствие аргументов Л.В. Соколова решила заменить риторическим вопросом.

Ну, во-первых, в киевских монастырях (Киево-Печерском и том же Выдубицком) образованные монахи-книжники знали греческий язык и делали с него переводы. А, во-вторых, «Слово» сохранилось именно в монастырской среде, значит, были те, кто понимал и ценил его32.

Л.В. Соколова прекрасно понимает, что знакомство создателя «Слова» с «Книгой пророка Иеремии» именно в Выдубицком монастыре весьма серьезный аргумент для установления авторства, и поэтому прилагает максимум усилий, чтобы его опровергнуть. Коль не получилось доказать наличие перевода «Книги» (как прежде и А.М. Ранчину), то она (как и А.М. Ранчин) сосредоточилась на отрицании всякой связи «Слова» с «Книгой пророка Иеремии». Для этого, ничтоже сумняшеся, заявляет, «что говорить об отсылках в “Слове о полку Игореве” к Книге пророка Иеремии, тем более “скрытых цитатах” из нее, – это явная натяжка» (С.411). Самоуверенности в суждениях рецензенту явно не занимать. Однако, если Лидия Викторовна их не видит и отрицает, то это вовсе не значит, что их там нет!

Для древнерусского книжника весьма существенной и важной была эпифаническая связь библейских и современных ему событий. Не воспринимая ее, стало быть, и не понимая ее, Л.В. Соколова пытается свести всякое влияние одного произведения на другое к примитивному лексическому параллелизму. Так, например, в приведенной мною и Риккардо Пиккио реминисценции из «Книги пророка Иеремии» в «Слове»: «И ныне, для чего тебе путь в Египет, чтобы пить воду из Нила?» и т.д., она предлагает не искать «источник выражения “Слова” “испить шеломом Дону”» (С.411). Так мы и не искали! Исследовательница не поняла, или не захотела понять, что вопрос не в дословных совпадениях словосочетаний в «Слове» и Библии (их достаточно привел В.Н. Перец, которого она цитирует в рецензии), а в смысловых параллелях : зачем Игорю Святославичу путь в землю половецкую, зачем путь к Дону?³³ Как у Седекии поход к Нилу завершился его пленением, так и у Игоря Святославича поход к Дону завершился пленом.

Пророк Иеремия пытается разобраться в уже случившемся с царем Седекией. Солнечное затмение, произошедшее в самом начале пути, в день памяти пророка Иеремии, предупреждает Игоря о нежелательности его похода. «Слово» констатирует факт, что Игорь Святославич не внял этому предупреждению неба и повторил судьбу Седекии с пленом. Древнерусские книжники постоянно проводили ретроспективную историческую аналогию между поступками современных им князей и библейских персонажей, чтобы оценить их именно с библейских позиций. В понимании летописцами современной истории в ней нет ничего такого, чего уже не было бы описано в Библии. В монографии я подчеркивал, что в каждом новом историческом действии и событии им виделся образ первообраза — библейского события. Важно было разглядеть и установить эту эпифаническую и духовную связь реальностей. Вот почему древнерусские летописцы приводят практически для каждого князя ретроспективные библейские аналогии34. Для книжника важна оценка поведения поставленного Богом князя, проведенная с помощью сопоставления действительности с историей, описанной в Священном Писании, которое выступает единственным критерием оценок поступков человека.

Однако этот прием древнерусских писателей (как и их религиозное мировоззрение) Л.В. Соколова просто проигнорировала. Для нее более важны лексические совпадения, а не смысловые, которые я назвал экзегезами35 и скрытыми цитатами. Не найдя понятных для себя точных текстовых параллелей (которых не могло быть априори, поскольку автор «Слова» пользовался греческим текстом), она и сопоставление «Слова» с «Книгой пророка Иеремии» называет «явной натяжкой» (С. 411). Не сравнивая смыслы двух произведений в целом (а «Книга пророка Иеремии» представляет по сути своей библейскую иллюстрацию к походу Игоря), она выдернула из более чем двадцати параллелей (на самом деле их еще больше) всего три, в качестве примеров, с ее точки зрения, «натяжек», не удостоив их даже комментариями. А я попробую все же их объяснить.

Если бы Лидия Викторовна не была столь предвзятой, то, возможно, и разглядела бы в одном случае – близость ситуации: у Иеремии Господь предупреждает, что загонит людей в «тесное место, чтобы схватили их» (Иер.10:18), а автор «Слова» сообщает, что половцы со всех сторон «Рускыя плъки оступиша», чтобы схватить или уничтожить их! Разве здесь нет смысловой параллели ?

В другом случае Иеремия говорит о разных судьбах участвующих в походе воинов: кто-то обречен на смерть, кто-то – под меч, а кто-то – в плен (Иер. 15:3). А «Слово» свидетельствует, что русскую силу «пустыня прикрыла», т.е., воинов постигла смерть, и Игорев храбрый полк, посеченный мечами, не воскресить, а сам Игорь отправляется в плен. Здесь тоже не заметна смысловая параллель ?

В третьем примере Иеремия призывает не плакать по погибшему и не жалеть его, но горько плакать об отходящем в плен (Иер. 12:10)³⁶. В «Слове» Ярославна, жена Игоря, оплакивает его пленение. И здесь тоже нет смысловой параллели ?

Приходится констатировать, что не всем открывается духовный смысл древнерусского произведения. Не поняла или не захотела понять Л.В. Соколова, что дело вовсе не в 3-4 цитатах, которые она вырвала из смыслового библейского контекста, а в смысловой параллели между «Книгой пророка Иеремии» и «Словом», которые повествуют о человеческой гордыне и Божием наказании за нее.

Упрекнув меня в религиозно-нравственном подходе в оценке «Слова», критик обвиняет меня, по сути дела, в отходе от марксистского понимания его идеи: «Рассматривая «Слово» <…> (вслед за Б. Гаспаровым и И.А. Есауловым) как дидактическое повествование о блудном сыне, А.Н. Ужанков упускает из виду (скорее, сознательно игнорирует) тот факт, что главное (здесь и ниже выделено мной. – А.У. ) в «Слове» – не история похода Игоря (зачем тогда три произведения написаны в XII в. на эту тему? – А.У .), а художественное осмысление трагических результатов княжеских междоусобиц и прямые призывы к князьям объединенными усилиями защищать

Русскую землю (так сразу и всплывает в памяти известная цитата Карла Маркса³⁷. – А.У.). Ради этого оно, по мнению абсолютного большинства исследователей (я бы добавил – советского времени. – А.У. ), и было создано…» (С. 413)

Процитировав мое мнение, что «Слово» – это боговдохновенное творение и написано в качестве наставления для православной души, Л.В. Соколова с возмущением спрашивает: «А как же быть с призывом к князьям объединиться для защиты Русской земли?» (С. 413).

Лидия Викторовна может быть спокойна, я написал об этом при сопоставлении «Слова» с «Летописцем Даниила Галицкого», и обратил внимание на то, что «оба памятника роднят и их сходные центральные идеи – сильной княжеской власти и единения, и защиты Русской земли от врагов»38.

И в новой своей монографии я отметил эту важную «особенность “Слова” – призыв к единению русских князей перед угрозой внешних врагов. В XII в. на этот призыв мало обращали внимания. Из-за распрей среди русских князей (“и начяша князи... сами на себе крамолу ковати”), “а погании съ всехъ странъ прихождаху съ победами на землю Русскую”. И поскольку не было в князях единства (“нъ розно ся имъ хоботы пашутъ, копия поютъ”) – тяжелое поражение ожидало Игоря и его союзников. <… > Святослав Киевский обратился в «Слове» с “золотым словом” к русским князьям с призывом объединиться. Но этот призыв был услышан только в августе 1380 г. в канун Куликовской битвы»39. Поэтому упрек Л.В. Соколовой выглядит абсолютно надуманным, как и большинство других.

А на ее вопрос: «И даже если «Слово» – это назидательная история, то почему она не для массового читателя, а для “укромного вдумчивого восприятия”?» (С.413), отвечу: «Слово» сохранилось в единственном экземпляре, в отличие, скажем, от популярных «Слова» и «Моления» Даниила Заточника – памятников того же времени, насчитывающих более двухсот списков. К тому же, дошедшая до нас копия «Слова» сохранилась в монастыре, как и другие возможные списки40.

Совершенной же крамолой выглядит, с точки зрения Л.В. Соколовой, что «А.Н. Ужанков не только подменяет политические цели “Слова” религиозно-назидательными, но и вовсе отрицает воспевание в “Слове” воинской доблести русских князей и их дружинников» (С. 413). А что еще хуже, так это то, что я и тут соглашаюсь с Р. Пиккио, обратившем внимание на «буесть» братьев Святославичей как на порок («греховное ожесточение сердца»), свидетельствующий о гордыне, за что они и были наказаны Богом – попали в плен. По мнению же Л.В. Соколовой, «буесть»

в «Слове» «означает, без сомнения (так вот! – А.У.), – “храбрость, отвагу, ярость в битве”» (С. 414), при этом она ссылается на первые, указанные в «Словаре-справочнике “Слова о полку Игореве”» значения этого слова, игнорируя другие, более важные для православного сознания значения: “надменность, тщеславие; своеволие, дерзость; буйство, безумие; заблуждение, помрачение ума”⁴¹.

Сомнения нет у Л.В. Соколовой, а вот Владимир Мономах (между прочим – святой, на которого ориентировались последующие князья и которому автор «Слова» противопоставил Игоря Святославича) в знаменитом своем «Поучении» обращается к Богородице: «О Владычице Богородице! отыми от убогаго сердца моего гордость и буесть , да не взношюся суетою мира сего в пустошнемь семь житьи »⁴².

Почему-то мне кажется, что пример и авторитет Владимира Мономаха для древнерусского книжника был куда более весомей, чем мнение Л.В. Соколовой, которое его бы сильно удивило.

Л.В. Соколова, расценивала и расценивает слово «буесть» как «показатель рыцарской доблести братьев» Святославичей. По ее мнению, «их храбрые сердца скованы из крепкого харалуга <…> и закалены “буестью”, т.е. отвагой, удалью. Здесь вновь образ из дружинной поэзии: сравнение воспитания в рыцарском духе с закалкой оружия». И далее исследовательница заключает: «Подход с позиций христианской морали, христианского смирения к произведению, в котором отразилась рыцарская эпоха с ее представлениями о воинской чести и славе, доблести, мужестве, «ратном духе», представляется мне ошибочным (подчеркну, это личное ее мнение. – А.У .) В системе ценностей рыцарского кодекса «ратный дух», доблесть являются именно достоинствами, а не признаками духовной патологии»⁴³ (Выделено мной. – А.У. ).

Такое заключение вызвало критику с моей стороны⁴⁴, но Л.В. Соколова повторила свое мнение и в рецензии (С.416), заявив о « воспитании в рыцарском духе » (С. 414) русских князей, и «общеевропейских воинских традициях» (С.416), что свидетельствует о ее несокрушимой убежденности.

Отмечу еще раз: чтобы утверждать подобное, нужно, во-первых, доказать, что в Древней Руси XII века существовал рыцарский кодекс, да и сами рыцари. Л.В. Соколова явно ошибается, приписывая древнерусским князьям рыцарские обычаи Западной Европы. Если бы «Слово» написал западноевропейский писатель, то, возможно, такая оценка в его сочинении и присутствовала бы. Однако «Слово» написано православным человеком с совершенно другой системой ценностей. Поэтому Святослав Киевский и упрекает Игоря и Всеволода Святославичей, что они не честно кровь половецкую пролили, совершив грабительский набег (что было характерно как раз для европейских рыцарей, и только в этом одном древнерусские князья могли оказаться похожими на них) на Половецкую землю.

Отнять «от убогаго сердца гордость и буесть » просил Богородицу, как мы видели, князь Владимир Мономах – доблестный воин и защитник Руси, но не рыцарь!

Земная слава, к которой стремились Святославичи, в православном сознании греховна (в отличие от европейского ее понимания), поскольку, опять же, вызвана гордыней: «Мы есмы ци не князи же? [Поидем] такыже собе хвалы добудем»45 – заявляли Святославичи перед походом. А вот святые страстотерпцы Борис и Глеб жили не «славы ради и княжения мира сего, и иже все мимоходить и хуже паучины»46, потому и страсти претерпели, и смирение явили, и венец небесный приняли47.

У Л.В. Соколовой не нашлось вразумительных возражений по поводу моих замечаний о ее надуманном «древнерусском рыцарстве», и поэтому она снова отправилась в рассуждения, что «исследователь (то бишь, я. – А.У .) склонен исходить в определении идеи «Слова» не из текста памятника (а разве в нем упоминается рыцарство? – А.У. ), а из “мировоззренческих позиций XII в.”, противопоставляя при этом мировоззренческие взгляды древнерусских средневековых авторов (по представлению которых земная слава греховна) и их западноевропейских современников (заметим, тоже христиан)» (С. 417).

У меня возникает вопрос: а где, как ни в тексте произведения, отражается мировоззрение? Если великий князь Святослав Киевский заявляет, что Святославичи « нечестно бо кровь поганую про-лиясте», то так думает и указывает на отсутствие чести у князей!

Из заключительных слов пассажа Л.В. Соколовой следует, что она вовсе не понимает разницу между православием и католицизмом. Почему же тогда произошла в 1054 г. схизма, не задумывалась она? Напомню, что православное сознание сотериологично и высшей целью ставит спасение души «в будущем веке, жизни нетленной», а не честь и земную славу48. А вот католическое мировосприятие – эвдемонично, его цель – построение земного счастья, благополучия, достижения чести (богатства) и земной славы. Если помнить об этом, читая «Слово о полку Игореве», тогда откроется в нем глубочайший духовный смысл.

Убежденность Л.В. Соколовой, не имеющая опоры на древнерусское мировоззрение, вызывает только удивление, но не может восприниматься нами как аргумент.

Придется повториться, что не стоит отождествлять Л.В. Соколовой ее собственные представления с религиозными воззрениями автора «Слова». Это не менторство с моей стороны, а призыв оценивать древнерусские произведения с учетом православного мировоззрения XII века. Оно было совершенно иным, и с мировоззренческих позиций того времени и нужно рассматривать «Слово о полку Игореве» «как религиозную назидательную историю о возгордившемся и наказанном за это воине»49, как бы этого и не хотелось Л.В. Соколовой. А вот подменять религиозные идеи политическими (монах – не политик!), как это делает исследовательница, повторюсь, я бы все же не стал, как и опираться на японскую «Повесть о доме Тайра», чтобы вывести «формулу воинского кодекса, характерную именно для Киевской дружинной домонгольской Руси» (С. 415). Мало показалось Л.В. Соколовой католиков – стала искать доказательства в японской литературе. Жаль, конечно, что Лидия Викторовна не привела ссылку на этот «воинский кодекс дружинной домонгольской Руси».

Погружаясь в дальнейшие размышления о «формуле воинской чести», она приводит цитату из «Поучения о терпении и милостыни» Феодосия Печерского, даже не осознав, что его высказывание как раз и противоречит представлениям Л.В. Соколовой о чести и славе, и отражает православный взгляд игумена Киево-Печерского монастыря на проблему: «… воину Христову лепо ли есть ленитися? Да или то они за тщую славу и изгыбающую не помнят ни жены, ни детей, ни имения. Да что мню имение, еже есть хуже всего, но и главы своея ни в что же помнять , дабы им не посрамленным быти» (разрядка и курсив Л.В. Соколовой. – А.У. ) (С. 415).

В приведенном отрывке Феодосий Печерский говорит о «воине Христовом», человеке православном, которому не следует лениться в духовном делании (а не просто воине, хотя и его это тоже касается). Земная слава названа тщетной и исчезающей, хотя ради нее забывают о жене, детях и имении, и даже рассудок теряют в стремлении избежать позора. Он разбирает как раз отрицательный пример греховной жизни православного человека. Проводя аналогию со словами автора «Слова», адресованными «яръ туру Всеволоду», который в пылу боя забыл честь, и жизнь, и отцовский Черниговский престол (то самое “имение”), и свою милую жену Глебовну, Л.В. Соколова не заметила (или не поняла), что приведенное ею сравнение свидетельствует не в пользу Всеволода, ибо подобное поведение и осуждается Феодосием Печерским. Именно поэтому, на удивление Л.В. Соколовой, в «Задонщине» эта искусственно выведенная Л.В. Соколовой «формула воинской чести» отсутствует по отношению к князю Дмитрию Ивановичу и его воинам, поскольку он выступил на защиту своего Отечества, а не ради земной славы.

Для убедительности, приведу еще один пример из XII в. с участием персонажей «Слова»: «удалые сыны Глебовы» в 1185 г. начали «крамолу злу». Попытка Всеволода их примирить оказалась тщетной, поскольку Глебовичи «восприимше буй помысл , начаша ся гневати» на Всеволода Юрьевича. Уж тут об их доблести ну никак не поговоришь.

Л.В. Соколова настолько увлеклась доказательством светскости «Слова», что упустила из виду одно важное обстоятельство: если «Слово» не носит религиозный характер, то оно выпадает из религиозно-культурного контекста XII в., а, стало быть, не могло быть написано в XII в. и является поздней мистификацией. Именно это она хотела показать? Впрочем, ей это не удалось.

Автор новейшей биографии Игоря Святославича50, доктор исторических наук С.В. Алексеев, справедливо заметил: «Что касается восточно- и южнославянской литературной традиции, то их “основной текст” – Славянская Библия. Сакральное восприятие письменности в древнерусской культуре фиксируется неоднократно. Письменное слово могло быть только христианским. Мир древнего, по духу пока языческого эпоса вроде “песен Бояна”, творений других безымянных “песнотворцев” и “скомрахов” не просто был чужд ему, он и прямо противопоставлен, в том числе в “Слове”»51. И поддержал мое исследование: «Важнейший и, безусловно, правильный вывод, закрепляемый обеими работами А.Н. Ужанкова о “Слове”, – необходимость понимания его как христианского текста». И далее: «Использование библейских текстов и библейской образности доказаны неоспоримо»52.

Как и следовало ожидать, наибольшее отторжение у Л.В. Соколовой вызвало мое заключение об авторе «Слова о полку Игореве» – игумене Выдубицкого монастыря Моисее. Основная причина неприятия Лидией Викторовной моих выводов кроется, опять же, в отрицании ею религиозного характера «Слова». Если признать авторство игумена Моисея, то придется согласиться и с православной основой его творения. Для светского (советского) ученого – это равносильно крамоле⁵³.

У меня сложилось устойчивое мнение, что Л.В. Соколова или поверхностно познакомилась с моей монографией, или умышленно вводит в заблуждение читателей ее рецензии.

В основу исследования мной положен принцип постепенного движения от доказательства к доказательству, от обнаружения и систематизации информации (принятых посылок) к логическому заключению.

Целенаправленно нарушая этот логический принцип, Л.В. Соколова представляет концепцию об авторе-игумене Моисее с кон- ца, т.е., с выводов (заключения), поэтому из ее слов получается, что речь идет вовсе не об установлении автора в результате кропотливого исследования, а о «попытке реконструировать биографию игумена Моисея, точнее – сочинить ее» (С.417). Сразу же отмечу, что в моем исследовании, которое можно назвать расследованием, нет ни одного допущения! Выводы делаются только на основании рассмотренных фактов, хотя, по мнению Л.В Соколовой, «гипотеза Ужан-кова об авторе “Слова о полку Игореве” строится на целом ряде произвольных допущений» (С. 418).

Первым «допущением» она считает имеющиеся в «Слове» скрытые цитаты из «Книги пророка Иеремии». Как я показал выше, опровергнуть его ей не удалось.

Вторым – автор мог познакомиться с «Книгой пророка Иеремии» на греческом языке (поскольку перевода ее на церковнославянский язык еще не существовало) в Выдубицком монастыре, основанном Всеволодом Ярославичем для греческих монахов, прибывших вместе с принцессой Анной, будущей матерью Владимира Мономаха, и привезших с собой богослужебные книги и Библию на греческом языке. И этот вывод ей опровергнуть не удалось. К тому же, Л.В. Соколова решила умолчать, что мое утверждение о работе автора «Слова» в Выдубицком монастыре строится не на одном только этом посыле. Автор использовал те же источники , что и игумен этого монастыря Моисей для своих трудов⁵⁴. Тут уж аргументов для возражения у рецензента не нашлось.

Третье «допущение» – это плод фантазии самой Л.В. Соколовой, поэтому приведу ее пассаж полностью: «Еще одно предположение держим в уме – в Выдубицком монастыре с Книгой пророка Иеремии познакомился именно игумен Моисей. Из этой серии предположений делается вывод: Моисей “был человеком очень образованным, знал греческий язык”, а, следовательно, мог читать и использовать в «Слове» Книгу пророка Иеремии. Кольцо замкнулось. Гипотеза об использовании в «Слове» цитат из библейской книги на греческом языке привела исследователя к выводу о знании греческого языка игуменом Моисеем, дабы можно было атрибутировать ему «Слово о полку Игореве» (С.418).

Этот пассаж даже комментировать сложно, настолько все перевернуто! Он является примером умышленного искажения последовательности и логики моего исследования.

Во-первых, доказывать таким странным и сложным способом знание игуменом Моисеем греческого языка вовсе не требуется, поскольку об этом свидетельствуют грецизмы и цитаты из Священного Писания в его торжественном слове на освящение церкви св. Архангела Михаила, прочитанном 24.09.1199 г. и вошедшем в его

Киевский летописный свод. Если бы Л.В. Соколова поинтересовалась творчеством игумена Моисея, то, надеюсь, сама бы в этом убедилась.

Во-вторых, чтобы доказать работу автора «Слова» в Выдубицком монастыре, для меня было более важным показать, что он пользовался теми же книгами, что и игумен Моисей55, да еще и самим Киевским (Выдубицким) летописным сводом, и «Книгой пророка Иеремии» на греческом языке в 1200 г. А где он мог с ними познакомиться, как не в Выдубицкой обители? Если Л.В. Соколова и с этим выводом не согласна, то следовало бы привести убедительные доказательства того, что автор «Слова» с указанными книгами мог ознакомиться в 1200 г. в другом месте или монастыре.

В-третьих, мои выводы об авторе «Слова» игумене Моисее строятся отнюдь не на одном только знании им греческого языка и «Книги пророка Иеремии». В монографии я привел более двух десятков тому свидетельств. Допускаю, что некоторые из них в отдельности не столь красноречивы, как бы хотелось, но в совокупности они способны привести к правильным выводам, если не относиться к ним предвзято.

Разберу несколько примеров именно такого подхода рецензента.

Л.В. Соколова ставит мне в упрек, что я не провел сопоставление «Слова о полку Игореве» с похвальным словом игумена Моисея. Однако провел и показал близость этих произведений, в том числе и по использованным источникам⁵⁶. Если бы Л.В. Соколова так не поторопилась с публикацией своей рецензии, а познакомилась бы со следующей моей книгой, о выходе которой упоминает, то этого ее упрека, надеюсь, не было бы. Как и другого – моей оценки игумена Моисея как «самого выдающегося и самого значительного писателя своего времени». В этом я полностью разделяю мнение академика Б.А. Рыбакова: «Игумен Моисей смотрит на события глазами церковника;<…> он убежденный провиденциалист, видящий во всем волю милующего и карающего Бога (это присутствует и в его повести о походе Игоря Святославича на половцев в 1185 г. — А.У. ). Его текст изобилует цитатами из разнообразной христианской литературы. Он, судя по его речи, уделяет внимание философским вопросам в средневековом богословском духе. Он не чужд поэзии и иногда возвышается до настоящих поэтических образов »⁵⁷. Его похвальное слово – « незаурядное литературное произведение , интересное как по форме, так и по содержанию…» (Выделено мной. — А.У .)⁵⁸.

Лингвист В. Ю. Франчук специально исследовала лексику, образные средства, «приемы организации текстового материала» Киевской летописи и считает, что «тексты Моисея Выдубицкого характеризуют его как выдающегося художника слова, создателя образцовых произведений древнерусского красноречия (выделено мной. – А.У.). <…> Знаток церковной литературы, выдубицкий игумен и собственный рассказ строит в книжной манере, заметно отличающейся от летописного повествования»59

Из приведенных высказываний известных ученых видно, что не только я считаю игумена Моисея выдающимся писателем XII в.

Одним из существенных аргументов в атрибуции «Слова» игумену Моисею для меня было его собственное свидетельство об участии в злополучном походе Игоря Святославича на половцев, о чем он проговаривается в своей повести . Автор «Слова» тоже проговаривается об этом. Поскольку из похода возвратилось всего 15 человек, значит, они оба входят в это число, причем, оба – выходцы из Галицкой Руси, оба – незаурядные писатели и оба трудились в одно и то же время в небольшом Выдубицком монастыре. Или, все же, – это один человек, игумен монастыря и незаурядный писатель Моисей?

Понимая значимость указания самого автора на его участие в походе, Л.В. Соколова сначала отмечает, что «некоторые утверждения и выводы исследователя строятся на явных ошибках » (С. 149), а затем пытается опровергнуть «эффект присутствия автора при описании боя» во фразе из «Слова» «Что ми шумить, что ми звенить давечя рано предъ зорями?», сославшись на особое и очень давнее мнение А.А. Потебни, с которым я, опираясь на мнение лингвистов, не согласился в книге⁶⁰.

«…Еще А.А. Потебня отметил, – пишет Л.В. Соколова,– что ми в данном случае – это dativusethicus (дательный эпический), имеющий значение частицы, энклитики»⁶¹, и подкрепляет его предположение ссылкой на современного лингвиста А.А. Алексеева⁶². По мнению Л.В. Соколовой, «форма дательного падежа местоимений ми и ти употреблена в подобных случаях в функции, близкой к вводному слову, т.е. вне связи с прямым значением <...>. Следовательно, энклитика ми в рассматриваемой фразе «Слова» не может служить указанием на присутствие автора на поле боя. А это разрушает миф (так!) А.Н. Ужанкова о том, что Моисей – один из уцелевших участников Игорева похода, после возвращения постригшийся в монахи и затем, как свидетель , написавший летописную повесть о походе Игоря, включенную в Киевский свод, и «Слово о полку Игореве»⁶³.

Тут дотошная Л.В. Соколова явно перепутала тексты «Слова» и летописной повести о походе игумена Моисея из Киевского летописного свода. Даже такое превратное толкование ею фразы из «Слова» никак не отменяет свидетельства самого игумена Моисея из его же летописи о его участии в Игоревом походе: «И тако во день святого воскресения наведе на ны (нас) Господь гневъ свои, в радости место наведе на ны (нас) плачь и во веселье место желю на реце Каялы» (Стлб. 642-643). А, стало быть, и уцелел, и постригся в монахи под именем Моисей, и написал повесть, и составил Киевский летописный свод в Выдубицком монастыре!

Энклитика ми из «Слова» , при всем желании Л.В Соколовой, никак не может дезавуировать свидетельство летописца Моисея о его участии в этом походе, более того, показывает, что и автор «Слова» был его участником.

Литературовед Л.В. Соколова проигнорировала мнение своей коллеги-лингвиста Л.В. Виноградовой, высказанное в очень авторитетном издании ИРЛИ РАН «Словарь-справочник “Слова о полку Игореве”»: « Ми – краткая форма дательного падежа» «личного местоимения 1-го л. ед. ч. Азъ »⁶⁴. В подтверждение этого Л.В. Виноградова приводит ряд примеров как из самого «Слова» (я их привел в книге, например, рассказ Святослава Всеволодовича о себе: «… чръпахуть ми синее вино…, сыпахуть ми тъщими тулы…»), так и из других древнерусских текстов. Эту, по ее словам, «общепринятую точку зрения», разделяли и крупнейшие советские лингвисты Л.А. Булаховский⁶⁵ и С.П. Обнорский⁶⁶. Однако, Л.В. Соколова спорит не с ними, а со мной: «Довод А.Н. Ужанкова (как оказалось, не мой, а лингвистов! – А.У .) трудно признать хоть сколько-нибудь убедительным, особенно в отношении произведения, автор которого постоянно “играет” словами, используя одно и то же слово в разных его значениях» (С. 419)⁶⁷.

Странно серьезному ученому, каким мне казалась Л.В. Соколова, заявлять, что в словах автора «что ми шумить» – это не местоимение, а в словах Святослава Всеволодовича «чръпахуть ми », «сыпахуть ми »– это местоимение. В чем здесь различие?

В другой в статье Л.В. Виноградова еще раз коснулась этого вопроса и привела разные точки зрения, обратив внимание на « особое мнение А.А. Потебни», о котором говорила прежде в словарной статье на местоимение азъ ⁶⁸. На эти работы я ссылался в своей монографии, однако Л.В. Соколова общепринятое мнение лингвистов проигнорировала, сославшись на одного А.А. Алексеева.

В ответ приведу мнение двух не менее авторитетных современных специалистов по исторической грамматике. На мой им вопрос, что такое ми в «Слове о полку Игореве» в строке: «Что ми шумить, что ми звенить давеча рано пред зорями? Игорь плъки заворачивает...»: это личное местоимение в дательном падеже или нечто другое, и можно ли его переводить как мне, профессор, доктор филологических наук А.В. Григорьев ответил: «ми – дательный косвенного объекта, то есть “мне”. Понятно, что по общему смыслу фразы это что-то типа “что за шум я слышу? Что за звон?” Но грамматически – это “мне”».

Другой профессор, доктор филологических наук А.М. Камчат-нов объяснил: «МИ – это так называемая энклитическая форма местоимения (выделено мной. – А.У .) в дательном падеже МЬНѣ (на конце ять), она всегда безударна и примыкает к предыдущему слову: ЧТО МИ шумить, ЧТО МИ звенить. Можно перевести как МНЕ. Дат. п. здесь – косвенный объект. Ср. МНЕ не здоровится, не спится и пр. Другие энклитики: ТИ = ТЕБЕ. СИ = СЕБЕ. ТЯ = ТЕБЯ, СЯ – СЕБЯ. СЯ стало частицей, образующей возвратные глаголы».

Из объяснений ведущих лингвистов становится очевидным, что автор «Слова» говорил в разбираемой фразе все же о себе , вопреки мнению Л.В. Соколовой. К тому же, в тексте «Слова» есть еще одно его важное свидетельство: «А мы уже, дружина , жадни веселия», на что обратил внимание в свое время Д.С. Лихачев: «В словах “мы… дружина” можно усмотреть указание на то, что автор «Слова» принадлежал к дружине»⁶⁹. Л.В. Соколова, по-видимому, этого мнения Д.С. Лихачева не знала, или позабыла⁷⁰. Стало быть, автор «Слова», о чем он сам свидетельствует, все же был участником того злополучного похода , как бы это ни старалась отрицать исследовательница.

В монографии я обратил внимание, что «вдумчивый читатель “Слова” и автор “Задонщины” в одном лице использовал в своем сочинении эту же фразу, но, резонно, опустил местоимение ми (мне): “Что шумит и что гремит рано пред зорями? Князь Владимеръ Ан-дреевичь полки пребирает и ведет к Великому Дону…”, поскольку не был участником Куликовской битвы. Он прекрасно понимает и осознает, что тот, кого он цитирует, в отличие от него самого, точно принимал участие в сражении» (С. 398). И здесь еще раз важно подчеркнуть, что автор «Слова» говорит о себе в том самом месте, что и летописец игумен Моисей, и оба – в описании рокового сражения, и только они упоминают реку Каялу. Л.В. Соколова не нашла ничего, что можно было бы возразить по этому поводу, и просто промолчала.

Получается, что все попытки Л.В. Соколовой подвергнуть сомнению или опровергнуть мои выводы об авторе «Слова» оказались тщетными.

Подведу важный итог своего исследования в виде перечня полученных неопровержимых фактов:

Игумен Моисей – выходец из Галицкой земли.

Автор «Слова» – выходец из Галицкой земли.

Игумен Моисей воздает хвалу своему нынешнему господину Киевскому князю Рюрику Ростиславичу.

Автор «Слова» называет Рюрика Ростиславича своим господином.

Игумен Моисей трудился в Выдубицком монастыре в 11871200 гг.

Автор «Слова» трудился в Выдубицком монастыре в 1199-1200 гг.

Игумен Моисей – участник похода Игоря Святославича, один из 15-ти спасшихся.

Автор «Слова» – участник похода Игоря Святославича один из 15-ти спасшихся.

И оба описывают этот злосчастный поход, используя книги Священного Писания на греческом языке, и оба упоминают реку Каялу в описании кульминационной битвы71.

Проводим эквиваленцию набора постоянных значений и получаем результат: игумен Моисей ↔ автор «Слова».

По мнению д. ист. н., к. фил. н., к. богословия В.В. Васили-ка, «в прорывной монографии А.Н. Ужанкова системно и логично доказывается, что творцом “Слова о полку Игореве” является Моисей Киянин, создатель Выдубицкой летописи и “Похвального слова князю Рюрику Ростиславичу”»72. Другой рецензент, д. ист. н. С.В. Алексеев, отмечает: «А.Н. Ужанкову удалось весьма убедительно обосновать связь создателя произведения с Выдубицким монасты-рем.<…> И следует признать, что с учетом времени, места создания, а также близости «Слова» с Ипатьевской летописью, выдвинутая А.Н. Ужанковым концепция авторства представляется логичной»73.

Думаю, и сама Л.В. Соколова прекрасно осознавала бездоказательный характер своих возражений, поэтому решила с негодованием обвинить меня в том, что я, дескать, выдал за свои собственные давно уже установленные другими факты. Она имела в виду последовательность появления цикла повестей о походе Игоря Святославича. Заявление выглядит более чем странным, поскольку Лидия Викторовна сама же приводит цитату из моей монографии, где я ссылаюсь на работу Н.С. Демковой, установившей эту последовательность (сначала повесть из Лаврентьевской летописи, потом – из Ипатьевского свода), а затем и на работу самой Л.В. Соколовой, дополнившей наблюдения Н.С. Демковой (С. 186-187). В таком случае, каким образом я мог «безосновательно приписать себе установление взаимоотношений «Слова» с летописными рассказами о походе Игоря Святославича» (С. 421), если указываю, что «наблюдения Н.С. Демковой дополняет Л.В. Соколова» (С.186)? В моей книге несколько страниц – с 185 по 188 – содержат разбор и цитирование их взглядов! Если это не инсинуация, тогда что такое?

Все же замечу, если Л.В. Соколова лишь предположила, что «автор «Слова о полку Игореве» был, по всей вероятности (выделе- но мной. – А.У.), знаком с обоими летописными рассказами о походе Игоря» (С. 421), то я постарался не только это доказать, но и указать на Выдубицкий монастырь как на то место, где автор «Слова» мог познакомиться с обеими повестями после 1187 г. А еще для меня было важным показать, что автор «Слова» пользовался Киевским летописным сводом в 1200 г., значит, оно было написано позже Вы-дубицкой летописи. Ни Н.С. Демкова, ни Л.В. Соколова этих вопросов не касались. Датировка же «Слова» осенью-зимой 1200 г., по мнению С.В. Алексеева, «окончательно решает и проблему соотношения летописной повести и «Слова» в пользу первичности пер-вой»74.

Такой же непонятный для меня упрек высказывает Л.В. Соколова по поводу «открытия» кольцевой композиции «Слова», указав на прежние высказывания по этому поводу А.М. Панченко и И.П. Смирнова (об «обрамляющей метафоре»: затмение – солнце, которая «отмечает собой начало и конец… повествования»), Б.М. Гаспарова («циклическая замкнутая последовательность гибели и спасения»), М.М. Бахтина («о споре жизни со смертью, мрака со светом») и др. Да, они упоминали о кольцевой композиции, но совершенно в другом преломлении, но для Л.В. Соколовой это не суть важно. Главное – создать негативное отношение к моей работе.

Такое впечатление, что Л.В. Соколова вовсе не заметила главу «В свете затмения» (С. 262-269), где впервые рассмотрена развернутая метафора пребывания князя Игоря во тьме («тьма светъ покрыла») на всем протяжении его похода и плена . Начинается она с затмения солнца при переходе русских войск через пограничную реку Донец и погружения во тьму в полдень; длится до бегства из плена в полночь, и возвращения Игоря через реку Донец на Русскую землю, где снова светит солнце. «А внутри кольца – антитезы: было/ стало, начало/конец» (С. 306-307).

Может ли Л.В. Соколова указать, кто об этом писал прежде? Мне, во всяком случае, об этом не известно.

Не меньшее удивление вызывает реакция Л.В. Соколовой и на мой перевод «Слова» и комментарии к нему, особенно замечание, что я понимаю текст памятника «крайне плохо» и не знаю новейших работ по толкованию его «темных мест» (С. 422). Под «новейшими работами», как выясняется далее, Л.В. Соколова подразумевает только свои собственные. Основой ее претензий стало нескрываемое высокомерие: во всех спорных вопросах она априори считает верной только свою точку зрения. Л.В. Соколова даже не допускает, что я знаю ее работы, но попросту их проигнорировал, поскольку не хотел вступать с ней в полемику в комментариях, столь неразумными они мне представляются.

Чтобы не быть голословным, разберу часть из них.

Скажем, во фразе: «Чрьленъ стягъ, бела хорюговь, чрьлена чол-ка, сребрено стружие – храброму Святьславличю!» словосочетание «сребрено стружие» я перевожу как «серебряное древко». Л.В. Соколова, ничуть не сомневаясь, заявляет, «что древко не может быть серебряным», а «стружие» – «это металлическое острие копья, насаживаемое на деревянный шест» (С. 423)75. Мне, конечно, интересно, как эти шесты метали древнерусские воины.

А дальше, все чуднее и чуднее!

Оказывается, я допустил ошибку в этом переводе, которая «вызвана непониманием того, что автор “Слова” перечисляет здесь не четыре разных предмета , а четыре части преподнесенного Игорю после первой битвы половецкого знамени (прием метонимии): стяг (древко), хоругвь (полотнище), челка (бунчук) и стружие (серебряное навершие древка у знамени» (С. 423). Однако если сложить эти предполагаемые Л.В. Соколовой четыре части, то, по логике вещей, получим белое половецкое знамя на красном древке с серебряным навершием, зачем же его разломали на части? Что это за бесценные такие трофеи, поднесенные князю?

Ну а если серьезно, то замечу, что стяг – это не древко, а воинское (полковое) знамя⁷⁶, на него ориентировались воины во время боя. Его потеря была бесчестием для командира и воинов. В «Слове» оно неоднократно упоминается: «Ярославе и вси внуце Всес-лавли! Уже понизите стязи свои , вонзите свои мечи вережени…», т.е., приклоните знамена (а не древки!) свои в смирении и воткните в землю мечи. «Сего бо ныне сташа стязи (знамена, а не древки!) Рюриковы, а друзии – Давидовы, нъ розно ся имъ хоботы (полотнища) пашутъ…» и т.д. А как Л.В. Соколова понимает словосочетание «стязи глаголютъ» – древки разговаривают между собой?!

Стружие – от слова строгать⁷⁷, это – древко, которое выстругивали из дерева. На солнце оно высыхало, становилось твердым и серебристо-серым. Отполированное руками, блестело на солнце. После боя их собирали: и свои, и противника, чтобы использовать впоследствии.

На православной хоругви вышивался, чаще всего, лик Спасителя. Она всегда находилась рядом с князем, чтобы было его видно во время боя, которым он руководил. Да и само слово хоругвь в переводе на русский язык означает «руководить» или «направлять». В Православной церкви хоругви до сих пор несут впереди во время Крестного хода. Понятно, что у язычников-половцев на хоругви были свои знаки.

Стало быть, после первого боя Игорю Святославичу поднесли захваченные у врагов знамена в знак одержанной им победы.

Говоря об образности «Слова» Л.В. Соколова не допускает ее в переводе. Скажем, упрек Святослава, что князья «рано …начали Половецкую землю мечи цвелити », я перевел, к неудовольствию Л.В. Соколовой, как «мечами расцвечивать», подразумевая, что во время боя мечи сверкают на солнце различными цветами. Об этом же свидетельствует и эпитет «харалужные» – переливающиеся, сверкающие на солнце.

«Стязи глаголютъ» – «стяги лопочут», они, ведь, не разговаривали между собой! На ветру полотнища трепещут, как бы общаются между собой – лопочут.

Л.В. Соколову удивляет, что фразу «конец копия въскръмлени» (с конца копья вскормлены) я перевел «острием копья вскормлены». А что находится на конце копья, разве не острие? Хотя, возможно, Л.В. Соколова допускает, что курян-кметей кормили с тупого конца.

Не буду вдаваться, за неимением места, в полемику с Л.В. Соколовой по поводу выражения «…утре же вознзи с три кусы» (трех попыток, «трех укусов»), поскольку до меня обстоятельный разбор этого выражения сделал В.А. Кучкин78, с работой которого Л.В. Соколова явно не знакома.

Животные боятся грозы, поэтому волки прячутся в укромное место – овраги, где и ожидают грозу, как бы сторожат («въсрожатъ») ее приближение.

Особого внимания и разбора требует пассаж Л.В. Соколовой о зегзице , поэтому приведу его полностью: « Зегзица , с которой отождествляется плачущая Ярославна, переводится А.Н. Ужанковым как чайка, а в комментарии он, путаясь , говорит то о чайке, то о чибисе (устаревшая точка зрения биолога Н.В. Шарлеманя [конечно, филолог Л.В. Соколова лучше знает повадки птиц! Выделено мной. – А.У .], основанная на недоразумении: он имел в виду «речную чайку», т.е. чибиса [почему же, тогда, я путаюсь? – А.У. ], которую на Северщине называли зiгiчкой ), в то время как давно установлено (кем: филологами или орнитологами? – А.У .), что зегзица в «Слове» – это кукушка, птица-плакальщица, символ тоскующей женщины» (С. 424).

До какой же степени нужно не понимать поэтику «Слова», чтобы наградить Ярославну образом кукушки!

При создании художественного образа путем сравнения человека с животным или птицей, книжники подразумевают и подчеркивают в герое характерные особенности представителей животного мира. Например, храбро бьющийся Всеволод сравнивается с сильным и мощным туром (быком), Роман Мстиславич, проходивший половецкую степь, « устремилъбося бяше на поганыя яко и левъ , сердитъ же бысть яко и рысь , и губяше яко и коркодилъ , и прехожаше землю ихъ яко и орелъ , храборъ бо бе яко и туръ »⁷⁹.

Кукушка славится тем, что не вьет себе гнездо, не высиживает своих птенцов, а подбрасывает яйцо в чужое гнездо. Когда появляется из него кукушонок, то он выталкивает из гнезда родных для птички птенцов, чтобы приемные родители выкармливали только его одного. Если Ярославна сравнивается с кукушкой, то какие из перечисленных качеств птицы переносятся на княгиню? К тому же, кукушка не летает над водой и не обмакивает в ней свое крыло.

Л.В. Соколова полностью проигнорировала информацию, которую я поместил в комментарии: «“ Зегзицей ” или «зiгiчкой» на Северщине еще в пору моего детства называли чибиса (Vanelluscapella) – речную чайку – за его полет зигзагами над водой и поочередное касание то одним крылом, то другим водной глади. У птицы протяжный жалобный крик-причитание: «чьи вы, чьи вы». Хотя и строгое, но красивое оперенье, с бело-коричневой опушкой наподобие кружева на крыльях, и хохолком, как кокошником, на голове»⁸⁰. Л.В. Соколова не удосужилась посмотреть весьма доказательную статью В.М. Константинова и И.Г. Лебедева⁸¹ о чайке-чибисе, хотя я и приводил ссылку на нее, и осталась стойким приверженцем старой версии о кукушке⁸². Это ее право.

В детстве я наблюдал чибисов (речных чаек) на Северщине, в 30 км от Новгород-Северска. Это очень красивые и грациозные птицы. А кукушки в тех краях воспринимаются как вестники смерти, и никак не вяжутся с образом молящейся супруги о спасении мужа.

Еще одно ее замечание касается поведения сорок. Фразу «сорокы не троскоташа, по лозию ползаша только» я перевел: «сороки не стрекотали, по лозе ползали только». Л.В. Соколова восклицает: «Но сороки не ползают! По земле они перемещаются в основном скачками и по веткам деревьев также передвигаются прыжками» (С. 427). Разве Лидия Викторовна – орнитолог? Она досконально знает повадки чибиса, кукушки или сороки? Откуда же такая самоуверенная категоричность?

Скачут воробьи, они ходить не могут, а вот сороки, в зависимости от ситуации, передвигаются по-разному. Они часто первыми замечают опасность и преследуют зверя или человека тревожным стрекотом на лету, предупреждая, тем самым, других птиц и животных об опасности. При бегстве Игоря они на его стороне – молчат, не сопровождают его своим стрекотом в полете, не выдают место его нахождения. В подобных случаях свою обеспокоенность сороки выражают в скольжении («ползании») по ветке – передвижении по прутику влево-вправо, часто перебирая лапками – как бы скользя по ветке. При этом стремятся не упустить из вида потревоживший их предмет. Так их и описал внимательный к повадкам птиц автор «Слова»: он дважды сообщает, что сороки не стрекотали, т.е., не выдавали беглецов, а только в беспокойстве скользили по веткам.

Нужно быть чуточку орнитологом или наблюдателем птиц в природе, чтобы делать заключения о повадках и видах пернатых.

Вообще же, автор «Слова» создал удивительное описание поведения птиц при бегстве Игоря: «А не сорокы втроскоташа – на следу Игореве ездитъ Гзакъ съ Кончакомъ. Тогда врани не граахуть, галици помлъкоша, сорокы не троскоташа, по лозию ползоша только. Дятлове тектомъ путь къ реце кажутъ, соловии веселыми песньми светъ поведаютъ».

Сороки не стрекочут, вороны не кружатся и галки примолкли – не привлекают внимания к беглецам. А вот дятлы помогают им отыскать путь к реке, а соловьи восход солнца предвещают. Всего – пять видов птиц, и среди них нет места для змей.

Еще одно недоумение вызывает предложенное Л.В. Соколовой толкование слова «полунощи» из фразы «прысну море полунощи идутъ сморци мьглами», как « к северу », – «туда двигались смерчи, которыми Бог указывал Игорю путь из земли Половецкой на землю Русскую» (С. 426). В таком случае, как перевести фразу «въ полуночи Овлуръ свисну за рекою»? Что Овлур свистнул в севере за рекой?

По летописи, Игорь бежит на вечерней зорьке, когда солнце уже село. Автор «Слова», создавший художественную метафору тьмы, в которой пребывал древнерусский князь, показывает, что начало его возвращения на свет начинается в полночь – самое темное время суток. Нужно хотя бы чуточку чувствовать или понимать образность «Слова», создавая его перевод и комментарии…

Л.В. Соколова трижды меня упрекнула в «крайне плохом понимании текста памятника». Как говорится, без комментариев!

Не буду разбирать оставшиеся столь же вызывающие недоумение «прочтения» Л.В. Соколовой. Совершенно очевидно, Лидия Викторовна воспользовалась поводом, чтобы продемонстрировать в очередной раз и утвердить свои версии толкования «темных мест», абсолютно игнорируя мнение других. Ее рецензия оказалась слишком эгоцентричной. Упор был сделан на собственные представления и работы, которые она считает последним верным словом в науке. Удивляет безапелляционность утверждений. Л.В. Соколова даже не доказывает, а навязывает свое ранее высказанное мнение, будто от очередного его повторения оно станет весомее.

Что же касается всех стараний Л.В. Соколовой опровергнуть написание «Слова» в Выдубицком монастыре в 1200 г. игуменомлетописцем Моисеем, то это ей не удалось. Однако я ей очень признателен, поскольку еще раз убедился в весомости и неопровержимости (по крайней мере – на современном этапе)

высказанных мною в трех книгах аргументов, подтверждающих выводы об авторе «Слова о полку Игореве» игумене Моисее Выдубицком.