Об элитарных погребениях номадов раннесарматского времени (II–I вв. до н.э.)

СТАТЬИ

DOI:

Цитирование. Глебов В. П., Дедюлькин А. В., 2025. Об элитарных погребениях номадов раннесарматского времени (II–I вв. до н.э.) // Нижневолжский археологический вестник. Т. 24, № 4. С. 129–150. DOI:

Социальная структура обществ номадов сарматской эпохи всегда вызывала большой интерес. Тем не менее вследствие отрывочности сообщений античных авторов и неоднозначности интерпретации археологического материала эту тему нельзя назвать полностью исследованной.

Задачей статьи является рассмотрение и анализ погребений элиты сарматов II–I вв. до н.э. Античные авторы в связи с различными событиями этого периода неоднократно упоминают сарматских царей: Гатал, Тасий ², Абе-ак, Спадин, Медосакк. Позже, в I в. н.э. известны цари аорсов – очевидно, потомков сарматов II–I вв. до н.э.: Эвнон – царь аорсов, участник войны 49 г. н.э., Умабий – один из «великих царей Аорсии», Фарзой и Инисмей, чеканившие золотые и серебряные монеты в Ольвии. Тацит упоминает помимо царей и знать более низкого ранга – скептухов (ски-петроносцев). Страбон кратко характеризует вертикаль власти у ахейцев, зигов и гени-охов: «Управляют ими так называемые скептухи, а эти последние сами подвластны тиранам и царям» (Strabo. XI. 2. 13, пер. Г.А. Стратановского). Обычно этот пассаж о двухуровневой вертикали власти проецируется исследователями и на сарматов.

Тем не менее в науке довольно долго бытовало мнение о невыраженности социаль- ной структуры у сарматов II–I вв. до н.э. и об отсутствии у них погребений царского ранга [Сергацков, 2000, с. 220; Глебов, Гордин, 2016, с. 290; Вдовченков, 2015, с. 48]. Основанием для этого являлось то обстоятельство, что захоронения знати сарматов II–I вв. до н.э. выглядели очень скромно как на фоне грандиозных царских курганов могильника Филип-повка I раннего этапа раннесарматской культуры, так и в сравнении с элитарными погребальными комплексами среднесарматской и позднесарматской культур (Хохлач, Садовый, Дачи, Высочино VII, Кобяковский, Валовый I, Чугуно-Крепинка и др.), не говоря уже о скифских царских курганах. Однако открытие и введение в научный оборот новых захоронений верхушки сарматского общества II–I вв. до н.э. позволяют без сожаления отказаться от этой точки зрения.

В этой работе мы проанализируем погребения элиты разного уровня у сарматов II–I вв. до н.э., рассмотрим иерархию элитарных погребений, проведем анализ эпиграфических памятников и нарративных источников.

География исследования охватывает несколько регионов: 1. Южное Приуралье, Нижнее Поволжье, Нижнее Подонье; 2. Предкавказье; 3. Северное Причерноморье и Крым. Памятники номадов II–I вв. до н.э. этих трех регионов близки, но не идентичны, имеют су- щественные отличия в погребальной обрядности и инвентаре, и, по-видимому, должны рассматриваться как отдельные близкородственные культуры. Тем не менее все они могут быть охарактеризованы как сарматские, хотя бы потому, что античные авторы называют носителей этих культур сарматами. Ввиду близости всех трех культур, мы сочли возможным рассмотреть погребения их элит совместно, в одном исследовании, разумеется, с учетом региональной специфики.

Критерии выделения погребений элиты в сарматских культурах у большинства исследователей совпадают или очень близки: многочисленный инвентарь, включающий престижные статусные вещи – символы власти: парадное оружие, украшения и предметы роскоши из золота и серебра, импортная металлическая и стеклянная посуда и пр., в некоторых случаях бóльшие трудозатраты при совершении захоронения [Яценко, 2002, с. 95; Клепиков, 2015, с. 47; Вдовченков, 2011, с. 49; Скрипкин, 2017, с. 11–13].

По этим формальным признакам для раннесарматских культур II–I вв. до н.э. может быть выделен целый пласт погребальных комплексов знати разного уровня 3.

В Предкавказье 4: Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7, 30 [Канторович, Маслов, 2023; Археологи из Ставропольской экспедиции ... , 2022]; Дядьковский-34, кург. 1, погр. 19 [Беспалый, 2024]; Дядьковский-45, кург. 2, погр. 11 [Глебов, Гордин, 2016, с. 282–287]; Ипатово-3, кург. 2, погр. 14 [Зуев, 2016, с. 270–274]; Динс-кая-29, кург. 1, погр. 41 [Шереметьев, Морд-винцева, 2022, с. 356–357]; Карстовый, кург. 1, погр. 2 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 342]; Ко-марово, кург. 1, погр. 24 [Гиджрати, Наглер, 1985, с. 131–132]; Журовская [Левин и др., 2014]; Водный, кург. 1, погр. 1 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 353–354]; Рассвет, кург. 1, погр. 19 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 344–345]; Тоннельный-3, кург. 1, погр. 3 [Зуев, 2016, с. 274; Культурный мост ... , 2018, с. 59, 60–65; Древние сокровища ... , 2012], разрушенные погребения из Элитного [Анфимов И., 1986, с. 190– 196] и Новоджерелиевской [Анфимов Н., 1986]; Бойко-Понура, кург. 1, погр. 3 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 343] 5; Овальный, погр. 15 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 342–343]; Северный, кург. 1, погр. 3, 9 [Marčenko,

Limberis, 2008, S. 342]; Раздольная, кург. 1, погр. 2 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 340]; Раздольная, кург. 7, погр. 13 [Марченко, 1996, с. 197, рис. 63, 6–16 ], Новокорсунская, кург. 2, погр. 6 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 341]; Новокубанск, кург. 5, погр. 5 [Marčenko, Limberis, 2008, S. 338] и др.

В Нижнем Подонье, Поволжье, Приуралье: Алитуб, кург. 3, погр. 20 («Крестовый») [Захаров, 2000, с. 27–29]; Арбузовский, кург. 7, погр. 8, кург. 8, погр. 3 [Ильюков, Власкин, 1992, с. 144–147]; Донской, кург. 1, погр. 21 [Илью-ков, 2001, с. 200]; Волжский, одиночный курган № 20, погр. 2, 3, 4 [Шинкарь и др., 2025а, с. 248–252; 2025б, с. 127–130]; Майеровский III, кург. 4, погр. 3АБ [Скворцов, Скрипкин, 2008, с. 98–103]; Косика, погр. 2 [Дворниченко, Федоров-Давыдов, 1989, с. 11–12; Раев, Дворни-ченко, 2014, с. 170], погр. 45 [Дворниченко, 1989, с. 14–32; Демиденко С., Демиденко Ю., 2012, с. 84]; Жутово, кург. 27, погр. 4 [Скрипкин, Шинкарь, 2010, с. 128–132]; Кривая Лука VIII, кург. 5, погр. 12 [Федоров-Давыдов и др., 1974; Дворниченко, Федоров-Давыдов, 1989, с. 5–6; Дворниченко и др., 2008, с. 239]; Кривая Лука IX, кург. 1, погр. 17 [Дворниченко, Федоров-Давыдов, 1981, с. 100–101]; Питерка, кург. 1, погр. 9 [Ляхов, Мордвинцева, 2000, с. 102–105]; Белокамен-ка, кург. 7, погр. 3 [Мордвинцева, Шинкарь, 1999, с. 138]; Барановка, кург. 10, погр. 9 [Сер-гацков, 2000, с. 30–32]; Писаревка II, кург. 6, погр. 2; Прохоровка, кург. 1, погр. 1, кург. Б, погр. 3 [Яблонский, 2010, с. 20–25, 35–36, 233]; Бердянка, кург. 4, погр. 4, кург. 5, погр. 6 [Моргунова, Мещеряков, 1999, с. 125–127; Мамонтов, 2002, с. 251–253] и др.

В Крыму: Ногайчинский курган, погр. 18 [Зайцев, Мордвинцева, 2003, с. 62–85]. В других районах Северного Причерноморья элитарные погребения II–I вв. до н.э. отсутствуют, но для I в. н.э. в центральной и западной частях региона известны очень богатые сарматские захоронения: Пороги, кург. 1, погр. 1; Весняное, кург. 1, погр. 1; Соколова Могила, погр. 3 6 и др., видимо, принадлежащие к той же культуре номадов раннесарматского времени, в этих районах существовавшей до середины II в. н.э. [Кропотов, 2019, с. 155–156].

В сравнении с массой рядовых сарматских захоронений, в большинстве малоинвен- тарных, вышеперечисленные погребения действительно выглядят элитарными. Вместе с тем сводка включает весьма разные по уровню элитарности и богатства погребальные комплексы – от очень богатых до содержащих одну-две престижные вещи. Очевидно, что наша выборка объединяет несколько страт внутри субкультуры сарматской знати.

Для построения четкой стратификации обществ номадов раннесарматского времени на археологическом материале пока не хватает данных. Между погребениями царей и высшей аристократии (скептухов), например, не всегда возможно провести грань. Тем не менее ряд погребений можно уверенно отнести к рангу царских. Критериями выделения царских захоронений являются высокая концентрация парадного оружия и конской упряжи, импортной посуды, дорогих украшений и прочих статусных вещей, являющихся, видимо, инсигниями власти или знаками высокого положения в обществе, в некоторых случаях – обособление некрополей элиты или отдельных погребений, возведение над захоронением собственной насыпи больших размеров . Прежде всего на царский статус претендуют: Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7, 30; Дядьковский-34, кург. 1, погр. 19; Ипато-во-3, кург. 2, погр. 14; Волжский, погр. 2, 3, 4; Майеровский III, кург. 4, погр. 3-Б, Прохоровка, кург. 1, погр. 1; Ногайчинский, погр. 18. Эти погребальные комплексы выделяются богатством и пышностью инвентаря даже на фоне других элитарных погребений, не говоря уже о рядовых сарматских захоронениях. Особо отметим присутствие в некоторых из царских погребений «предметов престижа, которые по качеству изготовления и использованным материалам можно отнести к образцам высшего «мирового» уровня», что, по мнению В.И. Мордвинцевой, также является одним из критериев выделения погребальных комплексов знати высшего ранга [Мордвинцева, 2020, с. 261].

К этим погребениям примыкает группа комплексов, уступающих им в богатстве и роскоши, но тоже достаточно богатых и содержащих престижные дорогие вещи: Дядь-ковский-45, кург. 2, погр. 11; Водный, кург. 1, погр. 1; Рассвет, кург. 1, погр. 19; Динская-29, кург. 1, погр. 41; Карстовый, кург. 1, погр. 2; Комарово, кург. 1, погр. 24; Журовский; Элит- ный; Новоджерелиевская; Алитуб, кург. 3, погр. 20; Косика, погр. 45; Кривая Лука VIII, кург. 5, погр. 12; Жутово, кург. 27, погр. 4; Пи-терка, кург. 1, погр. 9; Прохоровка, кург. Б, погр. 3 и еще ряд погребений. Концентрация статусных и дорогих вещей в этих захоронениях несколько меньше, и сами вещи в большинстве скромнее и проще. Тем не менее, с учетом интуитивности данных критериев, наиболее яркие из рассматриваемых погребальных комплексов с высокой долей вероятности также могут принадлежать царям или скептухам.

Инвентарь погребений царей и скепту-хов богат и разнообразен, включает большое количество статусных вещей и предметов роскоши из золота и серебра, иногда с вставками из полудрагоценных камней и стекла, являющихся, видимо, символами власти или знаками высокого положения, а не просто украшениями. Инвентарь в большинстве случаев четко распределяется по половому признаку: оружие и конская упряжь тяготеют к мужским погребениям, ювелирные украшения – к женским. В женских захоронениях иногда встречаются предметы вооружения, но на фоне массовых находок оружия в мужских погребениях это выглядит исключением, подчеркивающим общее правило.

Парадное оружие 7. Все мужские погребения сопровождались оружием – меч или два меча (длинный и короткий) и гориты или колчаны со стрелами (Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7 – два набора), иногда этот обязательный комплект дополнялся копьями (Волжский, погр. 3) или защитным вооружением (Новозаведенное V, кург. 1, погр. 30 – пластинчатый доспех; Косика, погр. 45 – пластинчатый доспех и шлем (?); Прохоровка, кург. 1, погр. 1 – кираса; Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7 – шлем; Волжский, погр. 3 – шлем). Ножны и рукояти мечей, а также го-риты в большинстве случаев украшены накладками из золотой фольги, зачастую с орнаментом или зооморфными изображениями. На общем фоне такого стандартно украшенного оружия выделяется роскошный короткий меч из погр. 19 кург. 1 мог. Дядьковский-34: покрытая серебром рукоять оформлена в виде двух спирально перевитых морских драконов (кетосов), ножны украшены золотой накладкой с пышным растительным орнаментом в виде вьющегося плюща, со вставками из стекла и янтаря [Беспалый, 2024, с. 42–48, ил. 82–93]. Из не совсем обычных находок следует отметить золотую накладку на га-стагну (?) из погр. 9 кург. 1 мог. Питерка, с зооморфным изображением (голова сайгака) и утраченной вставкой из стекла или камня [Ляхов, Мордвинцева, 2000, с. 104–105, рис. 2,3].

В женских элитарных погребениях оружие встречается лишь изредка: Ипатово-3, кург. 2, погр. 14 – короткий меч в ножнах с золотой накладкой; Алитуб, кург. 3, погр. 20 – берестяной колчан со стрелами; Прохоровка, кург. Б, погр. 3 – колчан со стрелами и колчанный крюк, а также наконечник копья, найденный, правда, не при погребенной, а во входном колодце подбоя.

Парадная конская упряжь. Обнаружена в ряде погребений – Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7, 30; Дядьковский-34, кург. 1, погр. 19; Косика, погр. 45; Кривая Лука VIII, кург. 5, погр. 12; Прохоровка, кург. 1, погр. 1 – в последнем случае в качестве наплечных фа-ларов конской упряжи использовались две серебряные фиалы. В Новозаведенном V и Дядьковском-34 были найдены богато украшенные комплекты конской упряжи: Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7 – два комплекта: плакированные золотом удила, псалии, золотые перстневидные уздечные бляхи и комплект серебряных фаларов с растительным орнаментом и зооморфными изображениями; Новозаведенное V, кург. 1, погр. 30 – один или два комплекта: удила и псалии с фаларами; Дядьковский-34, кург. 1, погр. 19 – два комплекта: удила, псалии, серебряные позолоченные налобники и фалары с растительным орнаментом и мифологическими персонажами и сценами.

Парадные пояса. В нескольких захоронениях встречены пояса с серебряными, золотыми (или плакированными золотой фольгой) пряжками, иногда по несколько штук. Особо отметим пряжки, выполненные в зверином стиле: Волжский, погр. 3; Кривая Лука VIII, кург. 5, погр. 12; парные золотые пряжки из погр. 7 кург. 1 мог. Новозаведенное V со сценами терзания козла тигром, инкрустированные цветными стеклянными (?) вставками. Некоторые пояса снабжены золотыми наконечниками ремней: Косика, погр. 45; Кри- вая Лука VIII, кург. 5, погр. 12, последние – с сюжетными сценами в технике тиснения, на одной из них воин убивает копьем фантастического зверя, на другой – держит коня за повод [Дворниченко, Федоров-Давыдов, 1989, с. 6, рис. 1].

Гривны и браслеты (ручные и ножные), перстни (часто со вставками), серьги, височные кольца, подвески. Гривны и браслеты в большинстве случаев массивные, многовитковые, часто с зооморфными окончаниями – Волжский, погр. 3, 4; Новозаведенное V, кург. 1, погр. 30; Дядьковский-34, кург. 1, погр. 19; Дядьковский-45, кург. 2, погр. 11; Ногайчинский, погр. 18; Ипатово-3, кург. 2, погр. 14; Майеровский III, кург. 4, погр. 3-Б; Прохоровка, кург. 1, погр. 1; Комарово, кург. 1, погр. 24; Элитный. Почти во всех женских погребениях встречены перстни, серьги, височные кольца, подвески, во многих случаях – большими наборами (Майеровский III, кург. 4, погр. 3-Б; Ипатово-3, кург. 2, погр. 14; Кома-рово, кург. 1, погр. 24; и др.).

Особняком среди элитарных женских захоронений стоит погребение в Ногайчинс-ком кургане, содержавшее богатый набор высокохудожественных эллинистических ювелирных украшений: роскошные золотые браслеты со вставками и фигурными изображениями Эрота и Психеи, колье из золотых цепочек с подвесками и гранатовыми вставками, золотые серьги с подвесками и вставками из агата, сердолика и стекла, фибула в виде дельфина из хрусталя и золота, брошь с золотым каплевидным щитком и вставки из граната и зеленого стекла, золотые перстни с геммами, золотой медальон с гагатовой вставкой, флакон из агата с золотыми крышками и многое другое. М.Ю. Трейстер с полным основанием относит многие из этих изделий к шедеврам позднеэллинистического ювелирного искусства [Трейстер, 2000, с. 183]. Примечательно, что наряду с ними в наборе украшений присутствуют ювелирные изделия в сарматском зверином стиле, прежде всего, золотая гривна с изображениями фантастических животных со стеклянными и коралловыми (?) вставками.

Расшивка одежды золотыми бляшками. Зафиксирована во всех погребениях, как мужских, так и женских. Бляшками расшива- лась одежда, головные уборы, обувь, покрывала или саваны. В нескольких захоронениях найдены остатки ткани с золотным шитьем: Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7; Ипатово-3, кург. 2, погр. 14; Комарово, кург. 1, погр. 24; Майеровский III, кург. 4, погр. 3-Б.

Импортная посуда: металлическая, стеклянная, а также керамическая редких у сарматов форм – мегарские чаши, канфары, унгвентарии и пр. Импортная посуда встречена почти во всех элитарных погребениях, обычно наборами: Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7 – бронзовая ситула с железной дужкой в бронзовых петлях, бронзовые сковорода «Айлесфорд» и кувшинчик типа «Галларате», а также серебряный с позолотой кубок и керамический унгвентарий; Волжский, кург. 22, погр. 3 – золотые ритоны, серебряные канфары со сценами из греческой мифологии, серебряные тарелки, серебряные туалетные сосудики; Дядьковский-34, кург. 1, погр. 19 – серебряный с позолотой кубок с рельефным растительным орнаментом, стеклянный скифос; Дядьковский-45, кург. 2, погр. 11 – бронзовые блюдо и кружка «Ид-рия», стеклянный скифос, керамический унг-вентарий; Ногайчинский, погр. 18 – серебряный килик, круглодонная серебряная чаша, круглодонный серебряный с позолотой кубок, стеклянная чаша в стиле «миллефиори», керамический унгвентарий; Ипатово-3, кург. 2, погр. 14 – чернолаковый сосуд, херсонесская столовая амфора; Водный, кург. 1, погр. 1 – бронзовые кувшин и черпак-киаф, два серебряных канфара; Элитный – бронзовые кружка «Идрия» и сковорода «Айлесфорд», мегар-ская чаша, стеклянный скифос; Новоджере-лиевская – бронзовая сковорода «Айлесфорд», мегарская чаша, серебряные килики, стеклянный скифос; Рассвет, кург. 1, погр. 19 – бронзовая ситула с орнаментом и фигурными ат-ташами; Журовская – бронзовые патера и кувшин, стеклянный скифос; Карстовый, кург. 1, погр. 2 – серебряная чаша, керамический ун-гвентарий; Алитуб, кург. 3, погр. 20 – бронзовая сковорода «Айлесфорд», керамический унгвентарий; Жутово, кург. 27, погр. 4 – сосуд из полихромного стекла, керамический унг-вентарий. Отдельного упоминания заслуживают импортные серебряные фиалы с весовой и владельческой надписями из Прохоровки во вторичном использовании (как фалары конской упряжи).

Из прочих статусных вещей заслуживают упоминания деревянные чаши с золотыми обкладками (Ипатово-3, кург. 2, погр. 14; Прохоровка, кург. Б, погр. 3), жезлы и треножники с навершиями в виде протом оленей или чашки-жаровни (Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7; Дядьковский-45, кург. 2, погр. 11; Рассвет, кург. 1, погр. 19; Новоджерелиевская), котлы – встречены в большинстве погребений, как мужских, так и женских.

В завершение экскурса об инвентаре захоронений сарматской элиты подчеркнем, что наряду с массовыми маркерами погребений знати (мечи и гориты с накладками из золотой фольги, наборы из обычных для Сарматии импортных сосудов – бронзовых ситул, сковородок, кружек, стеклянных канфаров или скифосов и пр.) в погребальных комплексах верхушки общества встречены редкие и дорогие вещи иного, более высокого уровня: золотые ритоны и серебряные канфары со сценами из греческой мифологии (Волжский, погр. 3), меч с плакированной серебром зооморфной рукоятью и выложенными золотом ножнами со вставками из стекла и янтаря, серебряные позолоченные фалары с орнаментом, зооморфными изображениями, мифологическими сценами, позолоченный серебряный кубок с пышным рельефным орнаментом (Дядь-ковский-34, кург. 1, погр. 19), парадный пояс с золотыми зооморфными пряжками со вставками (Новозаведенное V, кург. 1, погр. 7), богатейший набор изысканных эллинистических ювелирных украшений (Ногайчинский, погр. 18).

Курганы. В большинстве случаев элитарные погребения впускные в насыпи уже существовавших курганов, обычно очень крупных – от 5 до 8 м, в Косике – в бэровс-кий бугор (обычно такие бугры имеют высоту от 6 до 22 м, иногда и больше). В Ногай-чинском кургане зафиксированы манипуляции с насыпью большого (около 7 м) кургана эпохи бронзы: нивелировка верхней части насыпи, создание погребальной площадки, следы огненного ритуала, досыпка кургана [Зайцев, Мордвинцева, 2003, с. 62–64]. Однако А.В. Симоненко, ссылаясь на данные отчета А.А. Щепинского о раскопках этого кургана, ставит под сомнение связь этих дей- ствий с сарматским погребением 18 [Симоненко, 2012, с. 331–333].

Однако некоторые из элитарных захоронений – Волжский; Прохоровка, кург. 1; Май-еровский III, кург. 4; Кривая Лука VIII, кург. 5 совершены под собственными насыпями достаточно крупных размеров – до 2,5 м. В кург. 1 могильника Питерка была зафиксирована досыпка, связанная с группой раннесарматских погребений. Для раннесарматской культуры II–I вв. до н.э. собственные насыпи и досыпки не свойственны – в ней абсолютно преобладают впускные погребения. Заметим, что индивидуальными эти насыпи не являлись – во всех случаях в курганах присутствуют и другие сарматские погребения (от 2 до 16). Примечательно, что все эти комплексы находятся в волго-уральском регионе, в других районах традиция собственных царских курганов отсутствует .

Погребальные сооружения. В захоронениях царей и скептухов в большинстве случаев зафиксированы те же погребальные конструкции, что и в рядовых сарматских погребениях. В Предкавказье преобладают катакомбы, реже встречаются прямоугольные ямы, иногда с заплечиками (Ипатово-3, кург. 2, погр. 14; Рассвет, кург. 1, погр. 19; Динская-29, кург. 1, погр. 41), в других регионах – подбои (Волжский, погр. 3, 4; Косика, погр. 2, 45; Прохоровка, кург. Б, погр. 3; Жутово, кург. 27, погр. 4,), ямы с заплечиками (Кривая Лука VIII, кург. 5, погр. 12; Питерка, кург. 1, погр. 9), двухкамерная катакомба (Майеров-ский III, кург. 4, погр. 3-АБ), прямоугольные ямы (Прохоровка, кург. 1, погр. 1; Ногайчинс-кий – погребальное сооружение погр. 18 не прослежено, но, вероятнее всего, представляло собой яму прямоугольной формы). Несколько необычным для II–I вв. до н.э. является лишь сложное могильное сооружение, напоминающее дромосные могилы предшествующего периода, зафиксированное в ограбленном погр. 2 в Волжском – большая могила прямоугольной формы со столбовой конструкцией и тростниковым перекрытием, имеющая вход-ступеньку с северной стороны.

Размеры ям и камер несколько больше, чем обычно – очевидно, чтобы вместить более многочисленный инвентарь. В нескольких случаях отмечены деревянные конструк- ции – гробы (в большинстве случаев решетчатые, реже колоды), настилы, носилки, в погр. 45 в Косике зафиксированы два прямоугольных деревянных каркаса из досок, располагавшихся один в другом, в погр. 18 Ногайчинского кургана – деревянный расписной саркофаг.

Сопутствующие жертвенные комплексы и погребения. В нескольких случаях элитные погребения сопровождались жертвенными комплексами. В Волжском в насыпи кургана были найдены кости мелкого рогатого скота и лошади. В Прохоровке в кург. 1 были исследованы яма с конскими и человеческими черепами и безынвентарные погребения женщин в необычных позах: ничком, с перекрещенными (связанными?) ногами и руками – возможно, это захоронения сопровождающих зависимых лиц или человеческие жертвоприношения. В Ногайчинском кургане рядом с погребением находилась яма с захоронением конских голов на дне. Помимо этого, как жертвенные комплексы могут трактоваться находки предметов конской упряжи в насыпи – набор фаларов в Жутовском, кург. 27, удила, псалий и налобникв Ногайчинском кургане ⁸, а также в межкурганном пространстве в могильнике Прохоровка [Дедюлькин, Мещеряков, 2022].

Прочие элитарные погребения из нашей выборки оставлены, вероятно, аристократией более низкого ранга. Инвентарь их также содержит парадное оружие, импортную посуду, престижные и дорогие украшения и пр., но обычно эти вещи в погребениях немногочисленны, не более одной-двух. Гориты, ножны и рукояти мечей часто украшены золотыми накладками (Арбузовский, кург. 8, погр. 3; Ба-рановка, кург. 10, погр. 9; Белокаменка, кург. 7, погр. 1; Писаревка II, кург. 6, погр. 2; Донской, кург. 1, погр. 21; Раздольная, кург. 7, погр. 13; и др.). Конская упряжь встречается редко: Воронцовский – железные удила без украшений, Кривая Лука IX, кург. 1, погр. 17 – два серебряных фалара (согнутых и свернутых в трубки) с изображениями всадника. Парадные пояса не известны, лишь в погр. 3 кург. 8 мог. Арбузовский встречены железные пряжки, обложенные с лицевой стороны золотой фольгой. Находки золотых украшений нередки, однако в отличие от роскошных и массивных ювелирных изделий из погребений ца- рей и скептухов здесь преобладают гораздо более простые в оформлении гривны и браслеты в 1–2 оборота, обычные гладкие серьги и височные кольца, случаи зооморфного оформления концов единичны (гривна из Новокубанска, кург. 5, погр. 5), орнамент или вставки редки (браслеты из Воронцовской, кург. 3, погр. 1 и Бердянки, кург. 5, погр. 6). Почти во всех захоронениях была зафиксирована расшивка одежды золотыми бляшками, встречались и остатки ткани с золотным шитьем. Большие наборы импортной посуды отсутствуют, обычно в погребениях находились один или два сосуда. Чаще всего это различные стеклянные сосуды: Новокубанск, кург. 5, погр. 5; Раздольная, кург. 1, погр. 2; Северный, кург. 1, погр. 3; «Овальный», погр. 15; Воронцовская, кург. 3, погр. 1; Новокорсунская, кург. 2, погр. 6, реже – бронзовая посуда: сковороды «Айлесфорд» – Косика, погр. 2; «Овальный», погр. 15, ситулы – Северный, кург. 1, погр. 9; Арбузовский, кург. 7, погр. 8 (впрочем, судя по находке внутри ситулы костей животных, этот сосуд использовался сарматами просто в качестве котелка), бронзовая чашечка – Воронцовская, кург. 3, погр. 1.

Проблема дружинного сословия.

В сводку элитарных погребений включены захоронения с небольшим количеством статусных вещей, но подчеркнуто воинского облика, которые следует рассмотреть более подробно.

Тоннельный-3, кург. 1, погр. 3: пластинчатый доспех, эллинистический шлем, бронзовый котел, два меча – короткий и длинный, горит и др. Ножны обоих мечей и горит были украшены орнаментированными накладками из золотой фольги.

Бердянка, кург. 4, погр. 4: кираса, длинный меч, копье, горит или колчан со стрелами, колчанный крюк, обтянутый золотой фольгой, деревянный сосуд с серебряными накладками, пряжка, бронзовое зеркало, крупный кружальный сосуд и др.

Майеровский III, кург. 4, погр. 3-А: два меча – короткий и длинный, копье, горит или колчан со стрелами, железные пряжки, колчанный крюк, бронзовый котел, оселок, бронзовое зеркало и др.

Эти, безусловно, нерядовые погребения, тем не менее, вряд ли можно отнести к захо- ронениям царей и скептухов, так как инсигнии власти, предметы роскоши и украшения в них присутствуют лишь эпизодически и в небольшом количестве.

В.М. Клепиков на основании серии подобных погребений с расширенным набором вооружения (длинный и короткий мечи, колчан, иногда топоры, наконечники копий, чешуйки железных панцирей) выделяет в раннесарматском обществе страту «дружинников» [Клепиков, 2015, с. 49]. Наличие у сарматов постоянных дружин профессиональных воинов предполагают и другие исследователи [Хазанов, 1971, с. 80–81; Нефедкин, 2011, с. 83].

Однако если рассматривать дружинное сословие как социальную страту – группы людей, занимающихся военным делом профессионально, оторванных от обычного скотоводческого хозяйства, то на раннесарматском материале II–I вв. до н.э. этого не наблюдается. Показательно, что «военизированные» погребения, как правило, встречаются в составе семейно-родовых кладбищ и никогда не составляют «дружинных» некрополей. Вряд ли они являются свидетельством наличия дружинной страты в обществе, более вероятно, что это погребения заслуженных воинов или военных вождей из родовой аристократии. Большой набор вооружения и относительно богатый погребальный инвентарь являются показателем личных заслуг конкретного человека в рамках рода. В литературе уже отмечалось, что военная организация сарматов представляла собой, скорее всего, народ-войско, убедительные свидетельства формирования военного сословия в виде профессиональных дружин над- или вне родоплеменного уровня в настоящее время отсутствуют [Вдовчен-ков, 2011, с. 51].

Хронология. Большинство комплексов датируются в рамках II–I вв. до н.э., лишь для некоторых не исключена поздняя часть III в. до н.э. Однако датировки вещей из этих погребений, традиционно относимых к III в. до н.э., на наш взгляд, излишне заужены.

Деревянные сосуды с накладками из золотой и серебряной фольги, обнаруженные в нескольких погребениях (Ипатово-3, кург. 2, погр. 14; Бердянка, кург. 4, погр. 4; Прохоровка, кург. Б, погр. 3), действительно восходят к формам IV–III вв. до н.э., но грубость испол- нения и различия в стиле декора указывают, что это не антиквариат, как считает, например, А.В. Симоненко [Симоненко, 2015, с. 144], а предметы, синхронные прочим материалам II в. или II–I вв. до н.э. из этих комплексов.

Чернолаковые сосуды с росписью в технике West Slope, подобные найденному в ипа-товском погребении, появляются в середине – третьей четверти III в. до н.э. [Дедюлькин и др., 2019, с. 74–76, рис. 17]. Что же касается верхней границы бытования таких сосудов, то есть основания полагать, что они доживают, по крайней мере, до рубежа III–II вв. до н.э. Примечателен пример инвентаря погребения 1в могильника Старокорсунского городища № 2, где канфар West Slope 275–260 гг. до н.э. был найден с родосской амфорой с клеймом эпонима Аристонида, 209–205 гг. до н.э. [Лимберис, Марченко, 2019, с. 319–320]. Учитывая хорошую сохранность канфара, маловероятно, что он запаздывает на 60 лет. Следует признать, что некоторые варианты орнаментальных композиций и форм керамики West Slope производились дольше, чем это принято считать. Ипатовское погребение, по нашему мнению, датируется не ранее рубежа III–II вв. до н.э. или начала II в. до н.э. – времени появления сарматов в Центральном Предкавказье [Шевченко, 2020, с. 287].

Кирасы из Прохоровки, кург. 1, погр. 1 и Бердянки, кург. 4, погр. 4 демонстрируют преемственность традиций между оружейными мастерскими Греции и Македонии и государствами эллинистического Востока. Они датируются в пределах второй половины III – первой половины II в. до н.э., как-то уточнить хронологию самих доспехов не представляется возможным [Дедюлькин и др., 2019]. Датировка надписей на фиалах из Прохоровки является предметом дискуссии. По мнению В.А. Лившица, надпись на одной из фиал – парфянская, не старше II–I вв. до н.э. [Лившиц, 2001, c. 169]. Нижняя граница этого интервала 9 приблизительная, обусловлена отсутствием нормальной выборки парфянских надписей старше середины II в. до н.э. Сам В.А. Лившиц отмечал, что парфянская письменность возникла еще в конце III в. до н.э. [Лившиц, 2001, c. 164]. Таким образом, если надписи парфянские, то они датируются в ди- апазоне позднего III – I в. до н.э. А.С. Балах-ванцев возразил, что владельческая надпись не обязательно является парфянской, а весовая не может датироваться позднее середины III в. до н.э. [Балахванцев, 2012, с. 227]. Следует, впрочем, отметить возможное хронологическое запаздывание фиал в сарматском погребении мог. Прохоровка (подробнее о дискуссии по поводу надписей на фиалах из Прохоровки см.: [Дедюлькин и др., 2019, с. 73]).

Подчеркнем, что мы не отрицаем возможности датировки вышеупомянутых комплексов второй половиной или концом III в. до н.э., но лишь обращаем внимание, что предметы из этих погребений, якобы подтверждающие такую хронологию, в действительности датируются широко и не могут служить бесспорными индикаторами III в. до н.э.

Относительно хронологии погребения 18 из Ногайчинского кургана – не вдаваясь в дискуссию [Зайцев, Мордвинцева, 2003, с. 85– 97; 2007; Симоненко, 2012, с. 328; и др.], заметим, что хроноиндикаторы позднеэллинистического времени (унгвентарий типа 1 по В. Андерсон-Стоянович, кувшин предкавказского производства с вертикально-полосчатым орнаментом, целый ряд ювелирных изделий позднеэллинистического времени) делают наиболее убедительной версию о датировке комплекса в рамках первой половины – середины I в. до н.э., подкрепленную результатами радиоуглеродного датирования [Зайцев и др., 2013, с. 49–51].

Пользуясь случаем, отметим синкретизм погребения 18 из Ногайчинского кургана (Чер-воное, кург. 5). С одной стороны, общее соответствие погребальному обряду сарматов этого региона и локализация в северо-восточном степном Крыму среди сарматских памятников при отсутствии здесь в это время захоронений каких-либо других этнокультурных групп, позволяют согласиться с мнением о сарматской принадлежности этого комплекса [Кропотов, 2016, с. 23, рис. 1; Зайцев, 2023, с. 199–200]. С другой стороны, погребение в Ногайчинском кургане является для степных номадов уникальным по своему инвентарю и особенностям обряда. Наличие расписного деревянного саркофага нельзя объяснить случайностью, это значимый элемент погребального обряда, указывающий на принадлеж- ность умершей к эллинистическому культурному пространству. Об этом же говорит набор роскошных ювелирных украшений, их художественный стиль, репертуар образов и качество исполнения, указывающие на лучшие мастерские эллинистического мира [Трейстер, 2000; Зайцев, Мордвинцева, 2004, с. 294–295]. На наш взгляд, остроумное предположение Ю.П. Зайцева и В.И. Мордвинцевой о принадлежности погребения дочери Митридата Ев-патора, выданной замуж за варварского вождя [Зайцев, Мордвинцева, 2004, с. 295–297] (исходя из локализации памятника – не скифского, а сарматского), не противоречит археологическому контексту и датировке комплекса.

Важным показателем степени расслоения общества является расположение элитарных погребений – вместе с рядовыми захоронениями (в одном кургане или могильнике) или отдельно от них, что может указывать на обособление элиты от общества [Мордвинцева, 2020, с. 261].

В большинстве случаев богатым захоронениям сопутствуют погребения рядового облика с обычным инвентарем, расположенные в том же кургане (иногда даже в той же могиле – Жутово, кург. 27, погр. 4; Барановка, кург. 10, погр. 9; Писаревка II, кург. 6, погр. 2; Белокаменка, кург. 7, погр. 3). Очевидно, что это общие семейно-родовые кладбища, где захоранивались и рядовые номады, и знать.

Вместе с тем у сарматов II–I вв. до н.э. наблюдаются признаки иерархизации, говорящие о том, что их общество находилось, скорее всего, на стадии перехода от ранжированного к стратифицированному социуму [Медведев, 2002, с. 105–107; Вдовченков, 2011, с. 49]. Прежде всего, это наличие небольших могильников, состоящих только из погребений царского ранга: Волжский – 3 погребения под собственной насыпью – первая насыпь над погребением 2 (ограбленным, но, очевидно, тоже царского уровня), вторая насыпь (досыпка) над погребениями 3 и 4, впущенными через короткий промежуток времени, вероятно, в пределах одного года, Новозаведенное V – 3 погребения, впущенные в большой курган эпохи бронзы. Очевидно, что перед нами отдельные некрополи элиты общества – царских родов, что свидетельствует об обособлении высшей знати от рядовых сородичей.

Показательно, что в выборке погребений высшей элиты присутствует погребение ребенка – Волжский, погребение 3. Это погребение парное – взрослый мужчина и ребенок 6,5–7 лет, оба в расшитой золотыми бляшками одежде, с мечами с золотыми накладками. При этом инсигнии власти – золотые гривна и браслет, парадный пояс с золотой пряжкой с зооморфным изображением сопровождают ребенка, а не взрослого. Разумеется, дети такого возраста еще не могли иметь заслуг, дающих им право на столь пышное погребение и богатый инвентарь. Очевидно, что ребенок имел на это право по рождению – в силу принадлежности к элитному сословию. Еще один подобный случай зафиксирован в погребении 6 кургана 5 мог. Бердянка, где исследована катакомба с захоронениями детей около 8 лет, у одного из которых были золотые двустворчатые браслеты со стилизованными фигурками хищников в полихромном зверином стиле, у второго – золотые украшения: подвески и пронизи. Погребения детей с инсигниями власти, парадным оружием и предметами роскоши, безусловно, указывают на стратифицированное общество, где высокий статус распространялся на всех членов семьи независимо от возраста.

Интересный случай зафиксирован в кургане 4 мог. Майеровский III – в погребении 3 в разных камерах одной катакомбы (А и Б) были совершены два элитарных погребения, но разного ранга: 3-Б – богатое захоронение женщины (18–20 лет) в одежде, расшитой золотыми бляшками, с золотой гривной и браслетами, серебряной чашей и набором ювелирных украшений и аксессуаров, 3-А – тоже не рядовое воинское погребение мужчины (50–55 лет) с котлом, двумя мечами, колчанным набором, копьем.

Примечательно, что хотя среди элитарных погребений преобладают мужские, женские захоронения присутствуют во всех элитных стратах, в том числе и в ряду царских захоронений: Ипатово-3, кург. 2, погр. 14; Май-еровский III, кург. 4, погр. 3-Б; Ногайчинский, погр. 18. Между тем, судя по письменным источникам, власть в сарматском обществе принадлежала мужчинам – античные авторы сообщают исключительно о царях, а не о царицах. Единственное исключение – Амага, но она, согласно Полиэну, правила вместо мужа – царя Медосакка, который «погряз в роскоши и пьянстве» (Pоlyaen. 8. 56, пер. А.Б. Егорова). Характерно, что Полиэн называет ее не царицей, а женой царя (γυνx ΜηδοσÜκκου βασι-λÝως). В.М. Клепиков по итогам исследования женских погребений в раннесарматской культуре делает совершенно правильный, с нашей точки зрения, вывод о том, что, несмотря на высокий статус женщины, раннесарматское общество было патриархальным [Клепиков, 2015, с. 49]. В качестве версии выскажем предположение о принадлежности женских элитарных погребений женам царей и скептухов.

Нарративные источники, памятники нумизматики и эпиграфики. Нарративные источники, памятники нумизматики и эпиграфики применительно к сарматам не дают подробностей социальной структуры общества. В большинстве случаев для обозначения правителей используются слова βασιλ Ý ως и rex.

Титулы сарматских правителей в нарративных источниках, по данным нумизматики и эпиграфики. Полибий называет Гатала, Артаксия и Акусилоха правителями, Tρχων, δυνάστης 10 (Plb. 25. 2. 12–13). Автор старался не перегружать текст титулами, называя правителей просто по именам, но монархов Понта, Пергама, Вифинии и Каппадокии именует царями, βασιλεsς (Plb. 25.2.9). Нельзя сказать, что историк из Мегалополя не- брежен с титулатурой, Митридата он называет сатрапом Армении, σOτράπης (Plb. 25.2.11). Само по себе это ничего не говорит о характере власти Гатала, поскольку вряд ли Полибий хорошо себе представлял социальную структуру общества сарматов. Можно лишь констатировать, что Гатал не был от кого-то зависим и правил какой-то частью сарматов. Безусловно, и древнегреческий, и латынь позволяют охарактеризовать правителя уничижительно и пренебрежительно, поставив под сомнение его могущество и субъектность. Например, Тит Ливий называет мятежного правителя илергетов Индибилиса «царьком», regulus (Liv. 22. 21.3). В большинстве известных нам случаев античные авторы называют сарматских правителей царями, βασιλÝως. При этом масштабы царств могли быть очень скромными – например, для сравнительно небольшой области гениохов Страбон упоминает наличие сразу четырех царей (Strabo. XI.2.13). Как уже отмечалась, Амага не называется царицей, она – жена царя (Pоlyaen. 8. 56), которая правит в силу обстоятельств. Обидчик херсонеситов, царь скифов – тоже βασι-λÝως, с ним упоминаются «родственники и друзья 11» – συγγενεsς καr φίλοι, что является вполне стандартной формулой для описания эллинистического царского двора. Сложно сказать, кем был упоминаемый Страбоном Тасий, «предводитель», ηγεμόνας, роксоланов, воевавший в союзе со скифами против Дио-

Персоналии / события	Правитель	Аристократия, скептухи
Гатал (Plb. 25. 2. 12–13)	T ρχων, δυν Ü στης	–
Медосакк (Pоlyaen. 8. 56)	βασιλ Ý ως	συγγενε s ς κα r φίλοι (про двор царя скифов)
Тасий (Strabo. VII.3.17)	ηγεμόνας	–
Абеак (Strabo. XI.5.8)	βασιλ Ý ως	–
Спадин (Strabo. XI.5.8)	βασιλ Ý ως	–
Зорсин (Tac. Ann. 12.15)	rex	–
Эвнон (Tac. Ann. 12.15)	Rex *
Умабий (декрет из-под Мангупа [Виноградов, 1994])	βασιλ Ý ως	–
Фарзой (монетная легенда)	βασιλ Ý ως	–
Инисмей (монетная легенда)	βασιλ Ý ως	–
События 35 г. н.э. (Tac. Ann. VI. 33. 2)	–	sceptuchi
События 69 г. н.э. (Tac. Hist. 1, 79)	–	principes et nobilissimi

фанта, полководца Митридата Евпатора (Strabo. VII.3.17). Вполне может быть, что это некий военный вождь, а не царь.

Почти полное отсутствие в нарративных источниках сведений по структуре элит сарматского общества можно отчасти компенсировать информацией о парфянах. В.П. Ни-коноров отметил, что структура военной организации парфян восходит к их степной родине [Никоноров, 2000, с. 31]. М. Ольбрыхт, рассмотрев ряд аналогий из греческой и иранской практики, пришел к выводу, что автокра-тор / kāran – это независимый правитель, чьи притязания основаны на военном успехе [Olbrycht, 2013, р. 70–71]. А.С. Балахванцев указал на важные аспекты наделения этим титулом. В ахеменидское время, как следует из указания Ксенофонта по поводу назначения Кира Младшего, титул каран жаловался царским указом (Xen. Hell. I. 4. 3). Исследователь отметил, что понятие *kāra- относится еще к эпохе родового строя и охватывает всех свободных членов общества [Дандама-ев, 1985, с. 83–84], следовательно, первоначально у иранцев в целом и у парнов в частности караном человека нарекало все племя [Балахванцев, 2017, с. 83]. А.С. Балахванцев пришел к выводу, что неограниченную власть в военных делах Аршаку вручило народное собрание парнов, затем благодаря достигнутым успехам он сумел сделать полученную от племени власть не только пожизненной, но и наследственной (Iust. XLI. 5. 7). Вполне возможно, что сходным образом происходило становление власти упоминаемых античными авторами сарматских царей.

Тацит упоминает сарматских principes et nobilissimi, «вождей и знать» (Tac. Hist. 1, 79), и скипетроносцев 12, sceptuchi (Tac. Ann. VI. 33. 2). В последнем случае это явный грецизм, другими латинскими авторами этот термин не используется.

Относительно уровня развития обществ номадов сарматской эпохи у специалистов нет единства мнений. Некоторые ученые видят у сарматов процессы классообразования и считают, что сарматские общества достигли уровня раннего государства [Хазанов, 1971, с. 82; Мошкова, 1989, с. 208–209; Медведев, 2010, с. 140, 145; Симоненко, 2015, с. 313]. С.А. Яценко характеризует Аланию I–II вв. н.э.

с центром на Нижнем Дону как кочевую империю [Яценко, 2009].

Согласно разработкам других исследователей, специфика развития обществ номадов приводит к альтернативному пути поли-тогенеза, не доходящему до государственного уровня. Социальная структура кочевых обществ всегда базировалась на родоплеменной основе [Мошкова, 1989, с. 208; Хазанов, 1975, с. 129], и их внутренняя жизнь регламентировалась нормами обычного права, даже когда они входили в состав «кочевых государств». «Кочевые империи» со стороны могли восприниматься как государственные образования, но на деле являлись конфедерациями племен номадов, объединявшихся, как правило, с целью попыток подчинения соседних земледельческих обществ или установления даннических отношений [Бондаренко и др., 2006, с. 13–14] . В качестве примеров можно назвать государствоподобные образования сюнну, скифов. Для подобных объединений номадов исследователями предлагается термин «суперсложные вожде-ства» [Бондаренко и др., 2006, с. 14].

Следует, однако, согласиться с мнением А.С. Скрипкина, что сарматские общества не достигли уровня «суперсложных вож-деств» = «кочевых империй». Основываясь на данных письменных источников, А.С. Скрипкин характеризует объединения сарматов последних веков до н.э. – первых веков н.э. не как единую «империю», а как ряд самостоятельных этнополитических группировок – сложные вождества, включающие несколько простых вождеств. По мнению А.С. Скрипкина, «скептухи» античных авторов – это предводители вождеств, а «цари» – предводители сложных вождеств [Скрипкин, 2017, с. 245– 252]. В отношении сарматских скептухов А.С. Скрипкин приводит весьма уместную, на наш взгляд, аналогию с тайши – главами улусов в Калмыцком ханстве XVII–XVIII вв., которые обладали большой властью, самостоятельно устанавливали связи с соседями, вели внешние и междоусобные войны.

Выводы. 1. Тезис о невыраженности социальной структуры у сарматов II–I вв. до н.э. следует признать несостоятельным. По богатству и пышности элитные погребения этого периода вполне сравнимы с захоронениями высшей знати среднесарматского и позднесарматского времени, которые исследователи вполне правомерно интерпретируют как «княжеские» или «царские». Вместе с тем масштаб их несопоставим с царскими курганами сарматов (Филипповка 1) и скифов IV в. до н.э. Однако А.С. Скрипкиным в дискуссии на одной из научных конференций была подмечена общая тенденция к уменьшению масштабности погребальных комплексов варварских элит в последних веках до н.э. – первых веках н.э. Точка зрения А.С. Скрипкина подтверждается захоронениями царей этого времени, известных по нарративным источникам: погребение царя Скилура в Неаполе Скифском [Зайцев, 2001], предполагаемое погребение царя Инисмея в погр. 1 кург. 1 мог. Пороги [Симоненко, Лобай, 1991, c. 62–75]. Рассмотренные нами погребальные комплексы высшей элиты сарматов II–I вв. до н.э. по масштабу и составу инвентаря вполне сопоставимы с захоронениями этих царей.

• 2 . Анализ элитарных погребений сарматов II–I вв. до н.э. выявляет комплексы нескольких уровней, различающиеся по пышности и богатству. Помимо предполагаемых царей и скептухов, выделяется пласт погребений аристократии более низкого ранга. Очевидно, что иерархия элитной части общества была более многоступенчатой, чем это зачастую представляется исследователям, исходя из сообщения Страбона о двухуровневой вертикали власти (цари и скептухи).