Об универсальных коммуникативных единицах текста и дискурса (на примере языка массовой коммуникации)

Введение. Проблема и цель статьи

Современные дискурсивные практики раскрывают фундаментальное устройство информационного пространства как коммуникативной матрицы, обладающей соответствующей динамической структурой на всех уровнях актуализации речевых и неречевых знаков: «низовом» (уровне отдельной коммуникативной единицы), контекстуальном, надтекстуальном (идейно-тематическом) и онтологическом (сущностном). Характеристики этой матрицы и принципы ее функционирования отражают нынешнее состояние массовой коммуникации и закономерности механизмов реализации информационно-психологического воздействия как социально-дискурсивного феномена [Зарипов 2025: 4, 27, 554–556].

В соответствии с авторской концепцией коммуникативной матрицы [там же: 162–165, 552, 555–563] основой современного текста в его по-ликодовом выражении (то есть медиатекста) и, соответственно, его воздействия на адресата выступает фасцинация, предполагающая непрерывную трансляцию эмоциогенных сигналов. Они не только приковывают, удерживают и отвлекают внимание массовой аудитории, изменяют ее психическое состояние и провоцируют наступление определенной поведенческой реакции, но и запускают механизм внушения концептуальной информации, способствуя более выразительной трансляции определенных социальных установок. Однако, обладая фасцинативным¹ потенциалом, некоторые из этих коммуникативных единиц, как вербальной, так и невербальной природы, способны одновременно конструировать и проецировать концептуальные образы, формируя или изменяя картину мира адресата. В этой связи цель статьи состоит в том, чтобы описать указанные речевые и неречевые сигналы, установить их функциональность и проследить их дискурсивную реализацию.

Материалы исследования

Материалом исследования послужили моно-кодовые и поликодовые сообщения отечественного и некоторых зарубежных сегментов медиадискурса (американского, французского и др.), функциональность которых прослеживалась автором с помощью методов наблюдения, коммуникативно-прагматического, фасцинативного и других видов анализа, указанных в [там же: 20– 21], обобщения и систематизации. Объем выборки составляет более 350 источников, среди которых выделяются меметические медиатексты, сообщения новостных лент и мессенджера Telegram, информационно-аналитические статьи, фотоматериалы, карикатуры, тексты (стенограммы) радиопередач и т. д.

Обсуждение результатов исследования

С сущностной и функциональной точек зрения исследуемые эмоциогенные сигналы, представляя собой импульсы внушения и/или сигналы к действию, амбивалентны: с одной стороны, они привлекают когнитивный интерес адресата и инициируют процесс самопроекции², направляя его мышление и поведение в русло сопереживания и/или подражания происходящему в сообщении; с другой стороны, они кристаллизуют эксплицитные и имплицитные смыслы, заключенные в языковую или иную оболочку, и образуют метафорические и когнитивные модели, отражающие его основные концептуальные установки³. Иными словами, такие коммуникативные единицы сообразно своей природе не только выделяют, но и составляют содержание сообщения, поэтому могут называться универсальными :

– Ну, должен появиться хотя бы один-два политических лидера, которые начнут думать о своем народе, перестать жрать , извините, свой народ, а потом уже, да? – заставить их думать о других народах. Ну, вот, я смотрю на того же Макрона: ну, это ж каннибал ! Это – политический каннибал . Он же ест свой народ поедом . Во-первых, он явно ненавидит французов. За что он их ненавидит? Видимо, в школе били , там, я не знаю, что у него было, но он же ненавидит свой народ, потому что так изде … У меня очень критическое отношение к Франции. Я там никогда не бывал, готовить не умею... ради Бога. Но ведь то, как ненавидит Францию Макрон, то, как он над ней куражится уже откровенно, это же в общем ненормально?

– Конечно.

– Это – ненормально, чтобы во Франции… во Франции, да ладно - де Голль . Ну, вот, я помню, я все время вспоминаю, вот – Валери Жискар д’Эстен. Вот, на него смотрели, я еще помню, я, там, школьник был и так далее. И все говорили так: «да - не де Голль... » Да? Так они все были не де Голли . Но этот человек хотя бы был солиден. Да? Это был французский империалист. Да? Это был солидный человек, который хотя бы думал о Франции. Да? О французском народе. А Макрон, ну, он же . Ну, я даже не понимаю, вот, откуда могут быть истоки такой биологической ненависти к народу, к которому ты сам себя приписываешь. Ну, был бы он завоеватель какой-нибудь, был бы он оккупант – ну, это еще хоть как-то было бы объяснимо. Но он же как бы утверждает, что он - француз!

- Да ну, ладно! Ну, какой он француз? Он арабского не знает . ⁴

Фрагмент устного диалога в радиоэфире посвящен Франции и ее президенту Э. Макрону.

Концептуальный образ последнего структурируется разными вербальными средствами, подкрепляющимися интонацией, акцентуацией и обстоятельной, многозначительной манерой речи. Однако главными из них (выделены жирным шрифтом) выступают метафоры (каннибал, куражится, биологической, завоеватель, оккупант, жрать свой народ) , антономасии (через номинацию де Голль ), литоты (да ладно – де Голль; А Макрон, ну, он же…; да ну, ладно! Какой он француз?) , фразеологизм (есть поедом) , дисфемизм (жрать) , повторы (ненавидит, каннибал) , психологические приемы ad hominem (в школе били, готовить не умею, ради Бога) , в том числе основанные на юморе и имплицитном выражении (я не знаю, что у него было – значит, что-то было; Ну, какой он француз? Он арабского не знает) , и др. Эти коммуникативные единицы дискурса представляют собой наиболее стилистически, экспрессивно и интенсивно выделяющиеся элементы, которые кроме соответствующего эмоциогенного оформления фрагмента действительности одновременно обеспечивают его конструирование, осуществляя когнитивное моделирование. Так, одна из концептуальных установок сообщения содержит образ Франции как арабской страны, в которой следует говорить уже не по-французски, а по-арабски. Этот образ, хотя и формируется имплицитно (без прямого называния), ярок, юмористичен и эмоционален. Универсальность указанных единиц, таким образом, заключается в их амбивалентной сущностно-функциональной природе, а именно в том, что они обладают и выделительным (эмо-циогенным), и когнитивно-моделирующим потенциалом.

Очевидно, что этим критериям отвечают прежде всего метафоры в их самом широком понимании [Гаврилов, Зарипов 2021: 61] и полико-довом выражении. Их универсальный коммуникативный потенциал возможно охарактеризовать как миромоделирующий, мелиоративно-пейоративный и суггестивно-манипулятивный, так как он позволяет конструировать образ действительности, положительно характеризовать, делать более привлекательным или, наоборот, дискредитировать какой-либо объект (мишень), а также «продвигать» или «затмевать» определенный медианарратив на уровне внушения. Иными словами, формировать субъективно-оценочную и, как ее часть, идеологическую модальность.

Эффективность метафоры в рамках речевого и информационно-психологического воздействия обусловлена тем, что она выступает одним из главных коммуникативных средств социальнополитического и идеологического ориентирования адресата. Во-первых, метафора вызывает в сознании-подсознании аудитории образ, а вместе с ним – некоторую ассоциативную эмоцию (эмоциональную реакцию), через которую представляется более доступным произвести «сдвиг» социальной установки отдельно взятого человека. Во-вторых, метафорические смыслы неявны и не поддаются сиюминутному пониманию, переводя процесс перцепции действительности в иррациональный, суггестивный формат: «активное использование метафоры с ее способностью воздействовать на восприятие действительности под определенным углом зрения является ярким примером отказа от открытой пропаганды тех или иных идей и перехода к завуалированному манипулированию массовым сознанием» [Байга-рина 2004: 18]. В-третьих, с помощью образного сравнения становится возможным соотнести и приравнять «даже самые далекие друг от друга и, казалось бы, нереальные для семантического сближения сущности или объекты. Это сближение не является буквальной истиной и создается “виртуально” – с целью рождения образа. Неважно, насколько он реален или далек от интересующего объекта: главное – связать их семантически, обозначить номинацию, обыграть ее и закрепить в информационном пространстве» [Гаврилов, Зарипов 2023: 136].

К метафорам в широком смысле, обусловленном необходимостью определения речевых знаков «двойной» сущностно-функциональной природы, следует относить разнообразные сравнительные обороты и перифразы, эвфемизмы и ди-сфемизмы (которые способны порождать образность), фразеологизмы, прецедентные выражения и лингвоидеологемы, различные изобразительно-выразительные средства языка, обеспечивающие психологизм изложения и стимулирующие воображение, а также иные образные средства; «в равной степени рассматриваются слова, относящиеся к различным частям речи, лексикограмматическим разрядам и семантическим объединениям» [Чудинов 2001: 37].

Метафора, таким образом, выступает не только универсальным герменевтическим механизмом и одновременно смысловым центром сообщения, выстраивая вокруг себя его семантическое пространство, но и эффективным инструментом манипулирования, социальной регуляции и управления. Вместе с тем метафорами состав универсальных коммуникативных единиц не ограничивается. В стихийных условиях протекания монокодовой и поликодовой коммуникации ими ситуативно и дискурсивно могут стать любые содержательно значимые коммуникативные единицы, проявляющие в силу тех или иных причин свой эмоциогенный оттенок и реализующие стилистический эффект. Так, универсаль- ность приобретает практически любой несущий смысловую нагрузку речевой знак, выделенный интонационно, так как интонация, по точному выражению В. М. Соковнина, – это «королева фасцинации» [Соковнин 2009: 15].

В языке рекламы необходимый субъекту воздействия образ мишени создается и выделяется за счет абстрактных слов и выражений различной частеречной принадлежности в дескриптивной и оценочной функции [Иванова, Николаева 2011: 202–208]. К ним относятся широкозначные существительные, прилагательные, глаголы и другие классы слов необходимой коннотации, выступающие как аттрактанты «размытой» семантики. Они также могут считаться универсальными коммуникативными единицами, поскольку помимо своей конструирующей функции имеют выраженное стилистическое значение, раскрывающееся на уровне адресата. М. Н. Кожина отмечает в этой связи, что какой-либо окраской (экспрессивной, стилистической и др.) не обладают, как правило, только общеупотребительные языковые единицы, которые условно представляется возможным относить к так называемому среднему стилю [Кожина 2003: 516]. Соответственно, нейтральные языковые средства по этой причине нельзя считать универсальными, однако следует учитывать, что «почти любая языковая единица может потерять в контексте свою “нейтральность”» [там же: 517].

Ключом к высокой эффективности сообщения видится специальная «формула» С. Г. Кара-Мурзы, актуальная как для вербальных, так и невербальных средств: «Самые эффективные средства информации всегда основаны на контрапункте, гармоничном многоголосии, смысла и эстетики. Они одновременно захватывают мысль и художественное чувство (“семантика убеждает, эстетика обольщает”)» [Кара-Мурза 2005: 99]. На тактическом уровне текста и дискурса реализация указанной технологии и предусматривает употребление универсальных коммуникативных единиц, одновременно «рисующих» образ и выделяющих его эмоционально.

Аудиовизуальная часть современной массовой коммуникации, аналогично ранее рассмотренной вербальной, проявляет большое количество универсальных коммуникативных единиц, находящих свое выражение в отдельных медиатекстах и медиадискурсе в целом. Невербальные образы по умолчанию привлекают внимание адресата, конструируют его картину мира и запоминаются лучше текста в его языковом проявлении, порождая соответствующие эмоции и ассоциации: «Благодаря умелому использованию звука и образа мы можем добиться отождествления зрителя с жизненной ситуацией на экране.

Это отождествление обеспечивает эффективную коммуникацию» [Dale 1954: 214]. Более того, изображение способно изменять отношение аудитории к тем или иным явлениям [ibid.: 215]. Это объясняется тем, что индивидуальный адресат и массовая аудитория в целом обладают имманентной способностью к самопроекции, то есть подсознательному представлению себя в мире чужих чувств и переживаний.

В абстрагированном от понимания поликодо-вого текста как системы виде и при избирательном рассмотрении составляющих его средств как визуальный, так и аудиальный компоненты проявляются в качестве важных фокусов фасцина-ции адресата, выступая основными каналами передаваемой информации и воздействуя вне первоначального осмысления⁵. С. Г. Кара-Мурза обосновывает это в отношении аудиометриче-ского канала, например, тем, что при определенном звуковом (и шумовом) оформлении окружающего пространства «средний человек практически не имеет достаточных промежутков тишины, чтобы сосредоточиться и додумать до конца связную мысль» [Кара-Мурза 2005: 109]; в то же время именно в песнях, новостных сводках и даже статичном/динамическом изображении в сопровождении музыкального фона содержится «завернутый» в фасцинативную оболочку вариант репрезентации и понимания картины мира, выступающий конструктом когнитивного моделирования. Подобранные с целью провоцирования эмоциональных переживаний, образного домысливания и иррационального мышления мелодии и звуковые эффекты подчеркивают вербальную и/или визуальную информацию и часто способны самостоятельно «проводить» концептуальные векторы в подсознании адресата даже изолированно от других средств; пульсирующие ритмы и аудиовизуальные спецэффекты лишь интенсифицируют воздействие.

В свою очередь манипулятивные возможности концептуального структурирования с помощью визуализации состоят в запоминании адресатом фасцинативных сигналов-образов, которые «пробуждают активность релевантных им архетипов» [Доценко 1997: 158] и управляют его воображением: «…образы <…> обладают сугге-сторным значением и порождают цепную реакцию воображения. Наравне с логосферой в культуре можно выделить особый мир графических и живописных форм, воспринимаемых с помощью зрения, – эйдосферу …» [Кара-Мурза 2005: 99].

Медиатекст может функционировать в дискурсе как в виде динамического, так и в виде статического изображения, сопровождаемого или несопровождаемого вербальным компонентом, но это «изображение, конечно, более импе- ративно, чем письмо; оно навязывает свое значение целиком и сразу, не анализируя его, не дробя на составные части… изображение становится своего рода письмом, как только оно приобретает значимость; как и письмо, оно образует высказывание» [Барт 1989: 74]. В своем широко известном примере о продуктах фирмы «Пандза-ни» [там же: 299–301] Р. Барт анализирует, как рекламная картинка иконического характера способна не только демонстрировать реципиенту условный «первый эшелон» означаемых, поддающихся идентификации (номинации) как элементов совокупности увиденных им предметов-знаков («буквальное» изображение), но и ассоциативно направлять его на означаемое «глобальное» и «эстетическое», включающее определенные ценностно-эмоциональные представления и доступное для усвоения при наличии знаний в соответствующей области культуры. Иными словами, этот «второй эшелон» означаемых аксиологически мотивирован и открывается адресату только в результате интерпретации воспринимаемых знаков и более глубокого понимания сообщения («символического» изображения), а именно понимания того, что его смысл кроется не в простом факте демонстрации определенного набора предметов на экране или странице газеты, а в неких имплицитных коннотациях, соответствующих коммуникативной ситуации и намерению адресанта. Это фактически соответствует коммуникативным проявлениям невербальной метафоры, которая дискурсивно открывает новые динамические смыслы на фоне «буквальных» элементов медиатекста. Как правило, именно на этом этапе поиска глубинных значений, домысливания и осмысливания увиденного проявляются основные концептуальные векторы и установки коммуникатора, который способен проводить в сообщении намеренные манипуляции с целью трансформации исходных смыслов (например, положительных в негативные и наоборот, см.: [Лату, Тагильцева 2021а, 2021б]).

Соответственно, то же касается звука невербальной природы и прежде всего музыки: на фоне отдельных акустических эффектов, интершума и других незначительных проявлений с точки зрения содержания сообщения существует звучание, которое способно проводить концептуальные векторы, одновременно транслируя аудитории определенные эмоциональные состояния и/или провоцируя их наступление. Иными словами, впечатляя, завлекая и наполняя адресата определенными смыслами, сила которых заключается в том, что они часто рождаются имплицитно и «оседают» в его памяти на суггестивном уровне.

Заключение и выводы

Успешный результат когнитивного моделирования в массовой коммуникации обеспечивается тем, что за счет применения фасцинации субъект воздействия добивается снижения внимания и порога критического осмысления адресата. Для этого коммуникатор стремится спровоцировать его живую реакцию с помощью элементов сообщения, обеспечивающих психологическое давление и эмоциональный подтекст, и в первую очередь за счет наиболее продуктивных универсальных коммуникативных единиц. Эффект впечатления камуфлирует заключенные в медиатексте концептуальные установки, «отводя» их аксиологическое значение для реципиента на второй план, и обеспечивает внушение информации через ее пассивное восприятие.

В конечном счете эффективное сообщение образуется на пересечении и во взаимодействии когнитивного моделирования и фасцинации, то есть при сочетании субъектом воздействия рациональных и эмоциональных элементов коммуникации. Это достигается применением в дискурсе не только коммуникативных единиц ограниченного функционального назначения, которых, безусловно, большинство, но и прежде всего единиц двойственной природы. Универсальные коммуникативные единицы представляют собой вербальные и невербальные знаки, проявляющие свой комплексный потенциал к симультанному процессу созидания и впечатления , то есть гармоничного сочетания формы и содержания на основе фасцинации . Их появление придает речевому и, соответственно, информационно-психологическому воздействию бóльшую продуктивность за счет трансляции сообщения одновременно на рациональном и эмоциональном уровнях, в том числе на основе взаимодействия гетерогенных семиотических единиц, образующих ментальные репрезентации персуазивного-суггестивного порядка. Мультисемиозис «перегружает» оперативную память адресата за счет задействования разных когнитивных каналов и способствует проникновению части информации, поступающей за пределами его осознанного внимания, непосредственно в подсознание. Фас-цинативные проявления запускают механизмы внушения и регуляции психического состояния реципиента, оставляют долговременные реперные точки в его памяти и образуют основу иррациональных форм его мышления.