Обеспечение субъектности в «серой зоне»

В современной международной политике Российская Федерация сталкивается с комплексом объективных внешних и внутренних вызовов, охватывающих коммуникационные, институциональные, смысловые и ресурсные аспекты1. Среди них выделяются две гносеологические проблемы: кризис субъектности Запада и перенасыщение российского политического дискурса заимствованными с Запада смысловыми конструктами, терминами и нарративами.

Кризис субъектности трансформирует систему международных отношений в хаос и «серую зону» (далее – серая зона), где «ни мира, ни войны», где традиционные правила уступают место произвольным интерпретациям, а политика приобретает черты турбулентного «потока сознания» с размытой направленностью «субъект – объект» без четкой фиксации «цель – процесс – результат».

В этом контексте ведется ментальная война как доминирующая форма гибридного противоборства в серой зоне, выходящая за рамки информационных и когнитивных операций и фокусирующаяся на долгосрочном переформатировании сознания, мировоззрения и цивилизационной идентичности.

Кризис политической субъектности Запада

Международная политическая субъектность Запада размыта в институциональном, коммуникационном, идеологическом и персональном планах. Это размывание проявляется на нескольких уровнях, создавая системный кризис ответственности и предсказуемости в глобальной политике.

В институциональном аспекте традиционные структуры, такие как НАТО, ЕС или ООН, утрачивают монолитность: решения принимаются не в рамках консенсуса суверенных государств, а под влиянием транснациональных элит, корпораций и негосударственных акторов. Национальные правительства все чаще уступают приоритет и полномочия наднациональным органам, когда бюрократия Брюсселя диктует политику, игнорируя интересы отдельных стран, как в случае с миграционными квотами или энергетической зависимостью от США [Ильницкий 2023а; Ильницкий, Яновский 2024].

В коммуникационном плане субъектность размывается через фрагментацию информационного пространства: социальные сети, глобальные медиаплатформы и алгоритмы ИИ формируют параллельные реальности, где официальные заявления лидеров конкурируют с анонимными вбросами и deepfake -контентом. Это приводит к потере авторитета государственных каналов коммуникации.

Идеологически Запад утратил когерентность системы ценностей: либерализм, некогда бывший консолидирующим фактором, фрагментирован на прогрессизм, неоконсерватизм, популизм, откровенное левачество и пр., где каждый сегмент претендует на монополию истины, но не способен к синтезу.

Персонально субъектность политических элит также размыта: легитимные лидеры, такие как, к примеру, Кир Стармер или Эммануэль Макрон, часто выступают как фасадные фигуры, подчиненные «глубинному государству» – сети лоббистов транснациональных корпораций и финансовых групп, разведок и разного рода полутеневых силовых структур, разного рода закрытых клубов, фондов и think tanks [Ильницкий 2023а; 2024б; Ильницкий, Яновский 2024].

Ответы на вопросы, с кем вести переговоры, о чем договариваться, каковы гарантии исполнения договоренностей и кто несет ответственность, становятся все более неопределенными. Когда Трамп говорит Владимиру Зеленскому, что у него нет козырей, он имеет в виду, что у главы киевского режима нет козырей без поддержки США. Понятно, что киевский режим рассчитывает на помощь европейских стран. Но эта поддержка возможна в сколько-нибудь серьезных масштабах, лишь пока США продолжают продавать Европе оружие для Украины. США продолжают делиться с Украиной разведывательными данными и оружием (через Европу).

Напомним, что объем помощи Запада Украине составляет на сегодня не менее 350 млрд долл. США: тот же Трамп, к примеру, озвучивал эту цифру неоднократно. А это уже (в реальных курсовых ценах) в 2 раза больше, чем вся помощь союзников СССР во время Второй мировой войны.

Трампа больше волнует его личный имидж, нежели реальный мир на Украине. Он не хочет брать на себя ответственность и принимать «тяжелые решения», а продолжает позиционировать себя как посредника, объективно подрывая субъектность США как партнера по переговорам. Повторение в течении года мантры: «это не моя война, а война Байдена» не достойно президента великой державы. Потому и прошел 2025 как год отложенных решений, неопределенности и полумер. Надеемся, что 2026 станет годом ответственности, четких решений и конкретных действий.

Долгое время в российском экспертном сообществе сохранялась иллюзия коллективного Запада как единого субъекта взаимодействия. Россия и до сих пор продолжает вести дела с Западом как с партнером в предположении о его государственнической и правовой природе, аналогичной собственной. Однако это предположение как платформа взаимодействия устарело: Запад во главе с США, находясь в роли глобального гегемона на протяжении десятилетий, утратил государственнический инстинкт, растворив его в глобализме гегемонистских задач.

«Партнерство» с Западом затруднено и по иным основаниям: в амери- канской интерпретации справедливый мир для всех невозможен; возможен лишь мир гегемонии США. Это инвариант американской политики, существующей уже более века – со времен Теодора Рузвельта [Ильницкий 2023а]. Стиль реализации этой гегемонии варьируется: Дж. Буш-младший управлял миром напрямую через финансовые инструменты и военные интервенции (Ирак, Афганистан); Б. Обама и Дж. Байден стремились к лидерству через «мягкую силу» посредством многосторонних альянсов, финансовых сетей и технологии «цветных революций»; Д. Трамп позиционирует себя в качестве «смотрящего за миром», ставящего его «на счетчик» через тарифы, санкции и сделки. При этом цель неизменна: подчинение воле США. Вассалы, такие как Европа и Япония, более полувека существуют под американской военной (базы НАТО) и финансовой (долларовая система) оккупацией, платя дань «звездно-полосатому сюзерену» в форме расходов на американский ВПК и энергоносители через технологическую и финансовую зависимости.

Россия последовательно (за исключением 1990-х гг.) отказывается от этого вассального статуса. С 2007 г. (Мюнхенская речь В.В. Путина) она подвергается гибридной агрессии Запада с целью трансформации из суверенного субъекта в объект [Ильницкий 2021; Ильницкий, Яновский 2024].

Российская стратегия предполагает полицентричный мир с разделением на зоны национальных интересов, где Запад не вмешивается в российскую сферу1 [Ильницкий 2024а]. Это не устраивает администрацию Д. Трампа, ориентированную на тотальное доминирование через силу, где любые альтернативные центры воспринимаются как угроза. В отличие от Запада, Россия, Китай и Индия сохраняют суверенную государственность с легитимной, персонифицированной и ответственной властью. Иностранные партнеры четко идентифицируют центры принятия решений в Москве, Пекине или Дели – это традиции международной политики, подкрепленные практикой, исторической преемственностью и репутацией надежного партнера.

Размывание субъектности Запада усиливает асимметрию: Россия взаимодействует с «фасадом», за которым скрывается неконтролируемая «горизонталь» глобальных (наднациональных) элит, делая переговоры зачастую бессмысленными.

То, что наблюдается сегодня, – это индуцированный глобальными элитами процесс разрушения институтов XX в. и формирования новых правил. Мироустройство после Второй мировой войны, обеспечивавшее относительно мирное сосуществование, хаотизируется [Ильницкий 2023б; [Ильницкий, Яновский 2024].

Новая мир-система еще не сформирована, а старая погружается в серую зону – геополитическое пространство «ни войны, ни мира» [Бартош 2021а; 2021б; Зарудницкий 2021].

В военно-политической серой зоне акторы действуют в разных парадигмах: моральных, интеллектуальных, структурных, институциональных. Общих правил нет. Для Запада легитимны лишь действия мира через силу, когда «война все спишет», а победитель обустроит мир по своим правилам [Зарудницкий 2021; Ильницкий 2023а].

Президент Путин на заседании Валдайского клуба осенью 2025 г. отметил: «Сегодняш ний мир – чрезвычайно комплексная, многоаспектная система.

Чтобы правильно описать, осмыслить ее, недостаточно простых законов логики... Тут нужна философия сложности – что-то сродни квантовой механике»1. Квантовая аналогия подчеркивает нелинейность и вероятностный характер военно-политических процессов в серой зоне, когда классические причинно-следственные модели недостаточны для прогнозирования. Требуется «философия сложности», интегрирующая вероятностные подходы, аналогичные уравнению Шредингера для эволюции состояний системы во времени. В геополитическом контексте это означает переход от детерминистских стратегий к адаптивным, учитывающим множественность сценариев и роль наблюдателя в формировании реальности.

Военно-политическое состояние серой зоны «ни мира, ни войны», или «мирвойна» делает позицию государств двоякой, а состояние социума – неопределенным. Двойственность серой зоны ментальной войны порождает состояние, которое можно описать как метафору квантовой суперпозиции, когда международная система находится в смешанном состоянии, содержащем черты двух противоположных полюсов – войны и мира [Бартош 2021а; 2021б; Ильницкий, Симаков 2025].

Политика серой зоны [Бартош 2021а; 2021б; Зарудницкий 2021; Dispersed, Disguised… 2025] – это когда неясно, есть война или нет, неизвестно, кто, с кем, зачем и за что воюет, когда формально вроде мир и войны нет, но есть «антитеррористические и гуманитарные операции», «временные полицейские меры», «отдельные инциденты и прокси-конфликты» непонятной направленности, ведущиеся вооруженными группировками и целыми армиями размытой государственной принадлежности. Это боевые действия, ход и исход которых «зависят от наблюдателя» (метафора неопределенности Гейзенберга), а победителя определяют фиксирующие войну медиа (метафора коллапса волновой функции) [Ильницкий, Симаков 2025; Ландау, Лифшиц 1989].

Ментальная война (МВ) представляет собой высший, стратегический уровень гибридного противоборства в серой зоне, отличающийся от информационной войны (тактический уровень МВ: манипуляции фактами, дезинформация) и когнитивных операций (оперативный уровень МВ: изменение восприятия и мышления) фокусом на долгосрочном переформатировании ментальных структур, мировоззрения и цивилизационной идентичности [Ильницкий, Симаков 2025].

Концепция ментальной войны, систематизированная в российской военной науке с 2021 г. [Ильницкий 2021], определяет ее как скоординированные действия по «оккупации» сознания противника, параличу воли, деморализации общества и разрушению духовно-нравственных основ [Ильницкий 2024а]. В отличие от традиционных войн, она ведется в серой зоне скрытно, без объявления, с эффектами, проявляющимися зачастую через поколения. Глубинная война как эволюция ментальной и ее когнитивной составляющей использует в т.ч. ИИ для анализа психоэмоциональных профилей и генерации персонализированного контента. Запад использует ментальную войну для «цифровой колонизации», ее технологии проникновения в онтологическое пространства вскрывают суверенитет целевого государства [Ильницкий 2024б], при этом размывание субъектности Запада хаотизирует геополитиче ское прост ранство, все глубже погружая мир в серую зону войны.

Несамостоятельность политических нарративов как уязвимость

Другая гносеологическая проблема – ценностная несамостоятельность нарративов российской политики, проявляющаяся в заимствовании языка, конструктов и нарративов с Запада. Это не просто лингвистическая зависимость, а фундаментальное противоречие на уровне онтологии: ментальность, культурные коды и традиции России остаются аутентичными, укорененными в православной этике, соборности и евразийском синтезе, в то время как дискурс, описывающий прошлое (историческая память), настоящее (актуальные вызовы) и будущее (стратегическое видение), а следовательно вечное (цивилизационная миссия и масштаб), формируется чужеродными шаблонами либерального универсализма, индивидуализма и прагматизма [Ильницкий 2023б; Ильницкий 2024б].

В результате стратегия и тактика внутренней и внешней политики нередко не стыкуются. Исторически это заимствование как элемент частичной «ментальной колонизации России» коренится в постсоветском переходе: в 1990-е гг. под влиянием «шоковой терапии» и западных консультантов российский элитный дискурс усвоил термины «демократизация», «рынок», «права человека» в их западной интерпретации, игнорируя национальный контекст. Вспомним тут ельцинского министра Козырева, просившего президента США Никсона определить национальные интересы России.

Доверие – интегральный целевой параметр, обеспечивающий устойчивость системы «государство – общество», параметр, накапливаемый во времени через преемственность и последовательную стратегию государства (власти) в социокультурном пространстве. Эмоции и настроения манипулируемы на оперативном уровне (когнитивные операции через СМИ и соцсети). Доверие, вера и ценности – объект ментальной войны на стратегическом уровне. Разрушение доверия происходит на всех уровнях ментальной войны: тактическом – информационная война (фейки, вбросы); оперативном – когнитивные манипуляции (формирование ложных настроений, установок и когнитивных навыков); стратегическом – ментальная война (подмена истории, цивилизационных основ и мировоззрения). В этом контексте ментальная война – это война за доверие и время: информационная тактика разрушает доверие мгновенно, оперативная «когнитивка» – достаточно быстро и эффективно, а ментальная стратегия – эволюционно, но необратимо. Война за доверие – это гонка за временем, это ментальная война за ценности, веру и смыслы.

Для России крайне актуально обретение собственного языка и идейносмысловое обеспечение политики. Тут онтология социума важна. Не придумывание «образа будущего» и т.п. симулякров, а вспоминание себя, осознание своего призвания и воссоединение с собою.

Ценностная несуверенность предопределяет наши уязвимости: заимствованные нарративы не резонируют с коллективным бессознательным, приводя к когнитивному диссонансу. Как пример – западные понятия глобализации и общечеловеческих интересов маскируют гегемонию, а российские попытки адаптировать их (без переосмысления) размывают национальную идентичность. Для России актуально обретение собственного политического языка – не изобретение неологизмов, а возврат к онтологии: вспоминание призвания (защита русского мира), воссоединение с культурными архетипами (соборность, державность). Это требует идейно-смыслового обеспечения политики через образование, медиа и элитную перезагрузку, где ценности – не инструмент, а основа. СВО катализирует эти процессы. Это требует разработки и принятия Стратегии ментальной безопасности РФ [Ильницкий 2023б; 2024а].

Отдельно отметим, что в США тоже проблемы, и значительно б о льшие, чем у нас, ибо проблемы эти – экзистенциального характера. Им надо заново возвращаться к вопросу, кто и что они? США сталкиваются с экзистенциальным выбором: универсальная идея («Город на холме») или нация. Идея Города на холме предполагает открытость, нация – закрытость. Это раскалывает общество по ценностным, социальным и территориальным линиям. И тут вопрос миграции – лакмусовая бумажка.

Если Америка – это универсальная идея для мира, то мигранты, которые едут к ним отовсюду на свет факела статуи Свободы, должны приниматься. Если же Америка – нация, то мигранты могут и будут отвергаться. То есть, вопрос мигрантов – это не политическая конъюнктура, это принципиальный цивилизационный выбор США, это политическая развилка для американской власти. Трамписты выбирают нацию, демократы – идею, что чревато расколом американского социума и эскалацией гражданских конфликтов.

Заключение

Российская внешняя политика по-прежнему по инерции ориентируется на Ялту 2.0. Но западный трек уводит нас от «духа Анкориджа» в виртуальность Будапешта.

Серая зона политики – переходная фаза к новому миропорядку, к полицентричному миру. Россия должна собирать русский мир.

Обеспечение субъектности России и русского мира требует стратегической автономии, отказа от заимствованного политического дискурса. Необходимо ментальное осознание России вне западной системы и воссоединение со своею суверенной Судьбой. Только так можно преодолеть «квантовую неопределенность» серой зоны и сформировать устойчивую систему обеспечения наших национальных интересов.

Решение – в духовной собранности общества и мобилизации государства. Подлинная сила исходит изнутри. Надо превзойти Запад в ментальной войне выдержкой, волей, молчаливой и суровой сосредоточенностью. Надо выйти из тумана серой зоны на свет под «русское онтологическое солнце», где суверены, а не гегемоны определяют правила новой мир-системы.