Обоснование «исконной русскости» Северо-Западного края в отечественном национально- консервативном дискурсе второй половины XIX в.

Maxim N. Krot

Justification of the “original Russianness” of the North-Western region in the domestic national-conservative discourse of the second half of the 19th century

Проблема интеграции окраинных территорий в единое политико-правовое и культурное пространство во все эпохи представляла собой один из наиболее значимых аспектов управления сложносоставными государственными образованиями имперского типа. Военно-дипломатическое присоединение данных областей должно было подкрепляться идейно-концептуальным обоснованием собственного права на политическое господство и определение моделей развития сообществ, проживавших на приобретенных землях. Необходимость этого обуславливалась самой сущностью имперской государственности, характеризуемой не только как особая политическая система, чье государственное ядро представляло собой отделенную от остальных составных частей автономную единицу1, но и как особый «гештальт», включавший в себя единство многообразного, оставляющее свой отпечаток на составных частях2. Последнее определение представляет собой один из вариантов распространенной в последнее время феноменологической трактовки империи, как смысла обширного политического пространства, включавшего в себя как саму государственную территорию, обозначенную актуальной на определенный момент границей, так и смысловой горизонт коммуникации, определяемый имперской идеей, которая при соответствии с объективным потенциалом экспансии образовывает оптимальные пределы империи3.

Северо-Западный край Российской империи, административные и «ментальные» границы которого не совпадали друг с другом, включал в себя территории Виленского генерал-губернаторства (Виленскую, Гродненскую и Ковенскую губернии) и примыкавших к нему трех белорусских губерний – Минской, Могилевской и Витебской, отличавшиеся крайним этническим и конфессиональным разнообразием. Эти области, включенные в состав империи в результате разделов Речи Посполитой во второй половине XVIII в., в официальных имперских декларациях данного периода именовались не иначе как ее «исконным достоянием», что позволяло трактовать их присоединение как «возвращение»4. Сама Екатерина II неоднократно подчеркивала и ставила себе в заслугу тот факт, что в ходе разделов не присвоила «ни единой пяди польской земли»5. Вплоть до 1840-х годов в официальных документах данные территории именовались «присоединенными» или «возвращенными» от Польши губерниями, что, помимо декларации своего исторического права на них, служило невольным напоминанием об их недавней иногосударственной принадлежности, которое следовало постепенно ни-велировать6. Позднее, после введения и закрепления в официальном дискурсе понятия «Северо-Западный край», имперские власти стремились обозначить входившие в него территории как неотъемлемую часть не только имперского, но и русского национального пространства, вытесняя представление об их «присоединенном от Польши» характере, усматривая в нем ментальное подкрепление обособленности данных территорий7.

Чрезвычайно значимым социальным фактором, во многом определившим смысловую траекторию и форму идеологического обоснования закономерности интеграции земель бывшей Речи Посполитой в состав Российского государства, являлось то, что местное дворянство (шляхта), заметно более многочисленное в соотношении с другими группами населения, было польским или полонизированным, а крестьянство – либо белорусским, либо литовским. В связи с этим, российская администрация и общественность вставали перед дилеммой в выборе базового идеологического направления интегративной программы, которая должна была принять либо сословно, либо национально ориентированный характер. Польские восстания 1830 – 1831 гг. и, в особенности, 1863 – 1864 гг. обусловили усиление национальных тенденций в политике интеграции, проводимой имперскими властями в регионе, одновременно актуализировав необходимость ее интеллектуально-идеологического обеспечения, реализуемого в форме исторического обоснования «исконной русскости» интегрируемых территорий.

Дополнительным обстоятельством, стимулировавшим интеллектуальную деятельность в данном направлении, являлось наличие альтернативного польского дискурса, основу которого составляла «концепция Лелевеля-Мицкевича», где «восточные кресы» трактовались как неотъемлемая часть «исторических земель» Польского государства, а их отторжение называлось «грабежом, совершенным чужеземцами»8. Польская интеллигенция стремилась к распространению собственной версии исторического прошлого региона вопреки и «поверх» границ, установленных в ходе разделов, привлекая для этого различные исторические, в том числе и археологические материалы, публичные презентации которых (в частности, в рамках Всемирной парижской выставки 1878 г.) являлись своеобразными политическими демонстрациями9 Данные дискурсивные практики служили обоснованием польских претензий на западные губернии России, в которых открыто заявлялось, что на их территории «образованность и общественная жизнь с незапамятных времен запечатлены характером исключительно польским»10.

Противодействовать данным устремлениям, характеризовавшимся русской патриотической общественностью как составная часть «польской интриги», можно было только посредством интеллектуального «ответа», целью которого должно было стать аргументированное научное доказательство несостоятельности польских претензий и обоснование «исконной русскости» Северо-Западного края. Сформированный интеллектуальный контент был призван служить моральным обоснованием не только сохранения региона в составе Российской империи, но и последовательного укрепления в нем «русских начал», а также политики «деполонизации», твердый курс на проведение которой был взят в ходе подавления Январского восстания 1863 – 1864 гг.

Начало разработки научных основ концепции «исконной русскости» Северо-Западного края относится ко второй четверти XIX в. и связано с формированием идеологической платформы для упразднения Униатской церкви. На данном этапе обосновывалось конфессиональная цельность западной и восточной ветвей единого русского народа, временное разделение которых в силу ряда политических причин не нарушило их исконного родового единства11. Следующим этапом стало историческое обоснование социально-политической общности Западного края и коренной России, развивавшихся в течение длительного времени как неразрывные составные части средневековой русской цивилизации. Большую роль в формировании научной основы данной концепции сыграл видный русский историк консервативно-охранительной направленности Н.Г. Устрялов. В своих исследованиях он аргументировано доказывал, что Великое княжество Литовское, чьи земли составляли основную часть Западного края, являлось «Русским по своему началу, по своему составу, по массе народа, по вере и по языку», представляя собой второй (наряду с Москвой) центр объединения русских земель12. Исторические судьбы западнорусских и литовских земель рассматривались Устря- ловым через призму концепта народности, ставшего составной частью официальной консервативной доктрины. Именно господство русской народности, интересы которой могла представлять политическая элита, находившаяся с ней в рамках единого культурного кода, по его мнению, являлась ключевым признаком «русскости» данных территорий.

***

Актуализация польского вопроса в начале 1860-х годов, который в условиях Январского восстания стал рассматриваться как прямая угроза целостности русского государственного пространства, способствовала его переносу в поле открытой общественно-политической дискуссии. Повстанческий экстремум, разразившийся в условиях общего смягчения правительственной политики в отношении «польского элемента» западных окраин империи, в значительной степени дискредитировал либерально-примиренческий курс, проводимый после вступления на престол Александра II, обусловив возобладание национально-охранительной доктрины, главным идеологом которой в этот период был видный консервативный публицист, редактор газеты «Московские ведомости» М.Н. Катков. Благодаря своему недюжинному публицистическому таланту и «неукротимой» энергии, он сумел не только привлечь внимание русского общества к проблематике западных окраин, но и придать борьбе с польскими инсургентами значение национальной борьбы и защиты «общенародного русского дела»13. Обосновывая закономерность применения жестких мер не только при подавлении мятежа, но и в ходе последующей деполонизации региона, Катков первым взял на вооружение концепцию его «исконной русскости», способствуя ее популяризации и распространению в широких кругах русской публики. Отстаивая данную доктрину, публицист неоднократно обращался к историческим сюжетам, в которых отыскивал многочисленные доказательства «изначального единства» триединой русской народности, обуславливавшего целостность населенных ею земель. Присоединение малороссийских и белорусских земель к России в XVII – XVIII вв. редактор «Московских ведомостей» не считал завоеванием или даже добровольным подчинением, настаивая на том, что это было всего лишь «соединение частей одного изначального целого, одного народа; это восстановление исторической правды, нарушенной случайными событиями»14. Словно предугадывая критику сторонников данной концепции, как среди своих современников, так и потомков, указывавших на значительные различия между частями воссоединявшегося народа, публицист объяснял их разными условиями их социально-политического развития на протяжении длительного времени, которые, тем не менее, не только не препятствовали, но, напротив, способствовали их слиянию, по- скольку в его результате каждая из частей получала то, чего ей недоставало для полноценного и всестороннего развития15.

В своих письмах и публикациях Катков подчеркивал, что сохранение Россией статуса великой державы напрямую зависит от восстановления русского характера ее западных окраин, называемых им «колыбелью исторической жизни России, без которых она не сможет удержать свое положение в Европе»16. Идея «исконной русскости» западных окраин России являлась концептуальной основой предлагаемых публицистом практических мер, направленных на преодоления розни между составными частями единого русского народа, возникшей в результате его искусственного разделения инородными силами.

Концепция «исконной русскости» Северо-Западных окраин Российской империи активно поддерживалась и обосновывалась также и другими русскими общественными деятельности национально-консервативной направленности. Расходившийся с Катковым в вопросе сущностного наполнения «истинно русских начал» И.С. Аксаков, тем не менее, был полностью солидарен с ним в принципиальном понимании Западного края, как неотъемлемой составной части России, «древнего исконно русского края, колыбели и основы Русского государства», а населявших его украинцев и белорусов – как составной части триединого русского народа. На протяжении многих лет мыслитель настаивал на необходимости возвращения этих исконно русских земель в лоно «истинно русской», православной жизни, усматривая в их окончательном освобождении от полонизма важнейшую политическую обязанность и моральный долг Российского государства перед проживавшей там частью русского народа17.

На необходимость серьезного научно-исторического обоснования права России на политическое и культурное доминирование в Западном крае неоднократно указывал и киевский публицист М.В. Юзефович, прямо заявлявший, что «когда две народности спорят о праве господства в данной местности, спор может быть решен в литературе только одним путем - историческим»18. Сформированный в данном концептуальном ключе фундаментальный исторический нарратив, популяризируемый и внедряемый в сознание широких масс посредством образовательной деятельности и печатного слова, был призван стать идеологическим оружием в разворачивавшейся русско-польской информационно-идейной борьбе за право включения региона в собственный цивилизационный ареал.

***

Фундаментальный вклад в научное обоснование концепции «исконной русскости» Северо-Западного края внес западнорусский ученый и общественный деятель М.О. Коялович, отстаивав- ший теорию «западноруссизма», органически соединившую в себе ключевые идеи западнорусской исторической традиции с консервативными воззрениями православного историка, воспроизводившего основные положения славянофильской национальной доктрины. Данная теория в изложении Кояловича получила широкое, хотя и весьма неоднозначное освещение в исследовательской литературе, став объектом идеологически обусловленных споров о месте и роли «западнорусской» доктрины в общем интеллектуальном движении, происходившем на западных окраинах России во второй половине XIX века19.

Главный тезис, отстаиваемый ученым, состоял в том, что западнорусские земли являются составной частью «русской цивилизации», а населявшие их белорусы представляют собой самобытную ветвь русского народа, чье наречие является своеобразным «мостом» между малороссийским и великорусским наречиями единого русского языка. Включение данных земель в состав Речи Посполитой, обусловленное случайными политическими обстоятельствами, привело к глубочайшему социальному и культурному расслоению западнорусского общества, «к разделению его национальных, религиозных и культурно-бытовых начал жизни», однако не смогло изменить постоянного и упорного тяготения местных народных масс к Великороссии, чье самосознание всегда оставалось русским20.

Ключевым определением в общей историософии Кояловича являлось понятие «народность», которое он считал высшим идеалом жизни частного человека и человеческих обществ21, обретаемым через развитое самосознание и неразрывно связанное с вероисповеданием народа, сохранение которого не дает ему утратить свою идентичность. Несмотря на то, что основным критерием определения народности для Кояловича выступало вероисповедание, немаловажное значение он уделял также языковому и культурному факторам. Вследствие этого, к Белоруссии, которая, по его мнению, являлась неотъемлемой частью общерусского государственного и культурного пространства, он относил не только собственно «белорусские» Минскую, Витебскую и Могилевскую губернии, населенные преимущественно православными, но «всю ту страну, где народ говорит по-белорусски, т.е. и часть Виленской и большую часть Гродненской губернии», рассматривая, таким образом, язык местного населения как основной критерий его этнической и, в соответствии с его концепцией, политической принадлежности к России22.

Исследования Кояловича, стремившегося к восстановлению «исторической правды Западной России, заключавшейся в том, что это – страна русская в самых своих корнях…»23 имели огромное практическое значение. Во многом благодаря им, русское общество, по словам ученого-этнографа А.Н. Пыпина, «в первый раз узнало с достоверностью об этнографическом составе западного края и получило понятие об его истории. Мы вдруг открыли, всего с 1860-х годов, что западный край есть край русский, что нужно изучить его, чтобы дать возможность его русской народности освободиться от чужого гнета»24. Концепция западнорусской истории, разработанная Кояловичем, представляла собой наиболее полное и научно обоснованное изложение идеи «исконной русскости» Северо-Западного края, отстаиваемой в отечественном национально-консервативном дискурсе. Значимость данных исследований заключалась не только в том, что их автор указывал на первенство русской государственности на западнорусских землях и преобладание русской культуры в период литовского политического господства, но и в том, что он обосновывал генетическое, культурно-языковое и конфессиональное единство белорусской, малороссийской и великорусской частей русского народа25.

Имперские власти в полной мере осознавали практическую значимость данной концепции, во многом соответствовавшей правительственной идеологеме о триединой большой русской нации. Она могла быть использована в качестве основы представлений об историческом прошлом Западной России, внедряемых в сознание широких масс населения, как центральной России, так и ее западных окраин, выступая научно обоснованным опровержением альтернативных версий прошлого региона, выдвигаемых польскими историческими нарративами26. Инициатива Кояловича по проведению широких этнографических исследований, призванных разрушить устоявшиеся ошибочные представления о Белоруссии, в мае 1863 г. получила поддержку со стороны имперских властей, выделивших значительные средства на составление сборника документов, «объясняющих ближайшее сродство с Россией населения Западного края»27.

Результатом многолетних изысканий Кояловича в области истории западных окраин России стал выход «Лекций по истории Западной России», являвшихся не только главным источником сведений по истории края для русского общества, но и значимым этапом в научном обосновании концепции «исконной русскости» Северо-Западного края. За данный труд летом 1864 г. ученый был удостоен премии Петра Великого в размере двух тысяч рублей, учрежденной Ученым комитетом Министерства народного просвещения за труды в области российской истории28.

После выхода в 1884 г. третьего издания данного труда под несколько измененным названием «Чтения по истории Западной

России», Учебный комитет при Святейшем Синоде выступил с инициативой рекомендовать его для фундаментальных и ученических библиотек духовных семинарий, мотивируя данное решение тем, что оно «способствует распространению в русском обществе правильной точки зрения на положение Западнорусского края, установлению которой долгое время препятствовали разные враги русского единства»29.

***

На западных окраинах России обоснование концепции их «исконной русскости» впервые стало активно проводиться еще до Январского восстания на страницах журнала «Вестник Юго-Западной и Западной России». Поскольку основная цель данного издания, по заявлению ее редактора К.А. Говорского, состояла в том, чтобы «разоблачать ложь польских выпадов против России», сумевших убедить не только европейскую, но и русскую публику в принадлежности «чисто русских провинций Западного и Юго-Западного края» «польской народности»30, то исторические публикации, раскрывавшие русское прошлое края, занимали на его страницах основное место31. Их общим лейтмотивом было обоснование доминирования русской народности, языка и православного вероисповедания в великом княжестве Литовском и Русском, из чего делался вывод о «естественном характере» вхождения и пребывания в составе России не только некогда принадлежавших ей земель, но и самой Польши совершенно необоснованно стремившейся «связать свою судьбу и составить одно тело» с Русью Литовской32.

Обоснование национально-консервативной концепции «исконной русскости» Северо-Западного края являлось ключевой политической задачей создаваемых в регионе в период после подавления Январского восстания научно-исторических центров, которые должны были способствовать выработке ценностных ориентиров и формированию новой имперской идентичности, выступая в качестве альтернативы польскому видению истории края. Такими учреждениями стали открытые по инициативе попечителя Виленского учебного округа И.П. Корнилова в Вильне отделение Русского географического общества, публичная библиотека, архив, а также учрежденная в апреле 1864 г. «Виленская комиссия, высочайше утвержденная для разбора и издания древних актов», более известная как Виленская археографическая комиссия. Задачи последней организации, деятельности которой местная администрация уделяла особое внимание, носили ярко выраженный политический характер, заключаясь, по утверждению самих ее членов, в том, чтобы «установить правильный исторический взгляд на Северо-Западный край, как на край искони русский». Данная стратегическая задача подразумева- ла необходимость доказать первенство православной веры в пределах «западнорусского государства», а также показать как пагубно на экономическом и юридическом быте Западного края отразилось влияние польских элементов, «какая беспорядочность вследствие этого царила в Литовско-Русском государстве в XVII – XVIII вв.»33.

Несмотря на присутствие идеологических задач в работе Комиссии, обусловленное логикой напряженного идейного противостояния с местным полонизмом, она вела плодотворную научную и издательскую деятельность, за все годы своего существования (до 1915 г.) выпустив 39 томов Актов, а также множество других материалов, что превратило Вильну в один из крупнейших центров издания исторических документов в Российской империи34, Эта работа имела огромное политико-интегративное значение, формируя коллективное представление об общем прошлом региона и коренной России, призванное стать доминирующим в обществе.

Настоящей «цитаделью русской культуры в крае» и его «центральным культурным и единственным в своем роде русским учреждением» стала Виленская публичная библиотека, работники которой приняли активное участие в научном фундировании концепции исконной русскости края35. Покровительствовавший их деятельности И.П. Корнилов подчеркивал, что выявленные ими материалы, составленные из книжных собраний конфискованных помещичьих имений и закрытых католических монастырей, а также из печатных книг древних русских типографий Западного края, включенных в библиотечные фонды, служили убедительным документальным свидетельством исключительно русского и православного характера «коренного образования» Северо-Западного края36.

Центральное место в символическом присвоении Северо-Западного края и приобщении его к русскому культурному пространству также должна была занимать экспозиция Виленского музея древностей, реорганизованная весной 1865 г. с целью придания ей «надлежащего характера, соответственного назначению быть собранием и хранилищем предметов, напоминающих о русской народности, православии, искони господствующих в здешнем крае, и содействовать к вящему скреплению уз, соединяющих литовские губернии с Россиею»37.

Важнейшее значение данных научных центров состояло в том, что собранные в них памятники и свидетельства прошлого являлись фундаментальной основой «русской версии» истории Северо-Западного края, призванной легитимизировать и обосновать его символическое присвоение Россией и способствовать постепенному формированию новой общегосударственной идентичности у местного населения. Помимо этого, вокруг них происходило объе- динение местных русских интеллектуальных сил, идеи, суждения и проекты которых составляли региональный уровень отечественного национально-консервативного дискурса, вырабатывавшего общую концепцию интеграции Северо-Западного края в общероссийское политическое и культурное пространство.

На достижение тех же целей, что лежали в основе реорганизуемых или вновь создаваемых научных центров также были направлены усилия местных русских деятелей по поиску и сбору памятников русской старины в Западном крае, осуществлявшиеся при прямой поддержке верховной власти. Так, осенью 1866 г. русский ученый и общественный деятель П.Н. Батюшков, позднее занявший пост попечителя Виленского учебного округа, в качестве руководителя церковно-строительного комитета в Западном крае совершил большую поездку по ряду его губерний с целью отыскания исторических свидетельств и памятников «древнерусского владычества» в нем. Результатом данной экспедиции стал подробный альбом, наглядно демонстрирующий древность и высокий художественный уровень православной культуры края38. Император Александр II, оставшийся чрезвычайно довольным идейным содержанием представленного ему первого экземпляра альбома, не только разрешил его издание, но и поручил продолжить поисковую работу и подготовить подобные издания по остальным западным губерниям, памятники которого не были охвачены вниманием Батюшкова – Могилевской, Витебской, Волынской и Подольской39.

Подобные экспедиции с целью сбора материальных доказательств и свидетельств «первенства» русских культурных начал в крае перед «пришлыми» польскими совершались русскими деятелями, как по собственному почину, так и по прямой инициативе местного начальства. Сбором древних рукописей и печатных книг активно занимались многие учителя гимназий и народных училищ, «большей частью из людей новоприехавших», стремившихся к изучению истории и этнографии края, для которых полученные ими сведения должны были служить научным подкреплением проводимых ими идей первенства русского начала в крае40. Член Комиссии по устройству Виленского музея и один из его наиболее деятельных сотрудников А.В. Рачинский, активно собиравший археологические и археографические материалы в губерниях Северо-Западного края, подчеркивал, что их содержание прямо указывало на «чисто русский» характер средневековой государственной, общественной и частной жизни западнорусских земель и господствовавших в них аристократических родов Тышкевичей, Радзивиллов, Сапег, Ходке-вичей и многих других, «ныне олатинившихся и прозывавших себя поляками»41.

М.В. Юзефович, неоднократно указывавший на необходимость исторического обоснования возвращения «олатинившегося» дворянства Западного края в лоно русско-православной культуры, в переписке со своими корреспондентами делился планами исследования истории местных шляхетских родов, которое должно было доказать их исконно русское происхождение и наглядно продемонстрировать процесс их постепенного ополячивания. По мнению публициста, историческое обоснование исконной русскости шляхетских родов должно было облегчить формирование русской идентичности если не у ее нынешних представителей, сохранявших в своем сознании исторические предания Речи Посполитой и «несбыточные политические иллюзии», то у их детей и внуков, которые, по его оптимистическому убеждению, «вполне сделаются русскими»42.

Право Российской империи на владение Западным краем и проведение в нем активной интеграционной политики в российском дискурсе обосновывалось не только посредством формирования соответствующего исторического нарратива, доказывавшего «исконную русскость» данного региона, но и при помощи этнографических исследований, результаты которых были призваны, с одной стороны – продемонстрировать сохранявшееся с древних времен численное преобладание русского населения в крае, в состав которого включались белорусы и малороссы, а с другой – показать крайнюю немногочисленность местного польского элемента, что позволило бы оспорить его претензии на культурное доминирование в регионе43. Полученные данные широко использовались имперскими публицистами и администраторами для формирования ментальных границ русских национальных территорий и для обоснования правительственных мер, направленных на их деполонизацию, необходимость которой обуславливалась тем, что незначительное число поляков препятствовало нормальному социально-экономическому и культурному развитию преобладавших численно русских и литов-цев44. Последние в течение длительного времени сознательно удерживались польским меньшинством «в таком угнетении и невежестве, чтобы вещественная бедность и нравственный упадок лишал их всякого политического значения», поскольку в противном случае польский элемент легко растворился бы среди коренного местного населения45. Численной незначительностью поляков в крае также объяснялось «несбыточность их политических надежд и ниспровержение всех попыток их восстаний в Западных губерниях», которые не получали широкой поддержки количественно доминировавших сообществ46.

***

Концепция «исконной русскости» Западного края, развивав- шаяся в рамках формирования образа русской национальной территории и в условиях противостояния с мощным альтернативным польским дискурсом, в рассматриваемый период представляла собой оптимальную и единственно возможную в данных ситуативных условиях модель идеологического обоснования интеграции региона. В первую очередь, она в полной мере соответствовала господствовавшим в историко-политической мысли того времени представлениям о первенстве обладания той или иной территорией, как важнейшем элементе легитимизцаии ее государственной принадлежности. Кроме этого, она опиралась на концепцию «общерусской нации», объединявшей всех восточных славян в ее составе и соотносившей область ее расселения с границами Древнерусского государства. Национальный компонент данной концепции в полной мере соответствовал господствовавшей в русской историко-политической традиции идее преемственности российской императорской власти от правителей Киевской Руси, в состав которой входили все русские земли. Обоснование права русских правителей владеть своими «исконными» территориями являлось ключевым элементом суверенизации царской власти в России, что нашло свое отражение в официальном титуле российских монархов, включавшем в себя их право на владение не только Великой, но и Малой и Белой Русью. Отказ от законного права на владение землями предков подрывал авторитет монарха, как наследника киевских «отчин». Любые попытки оспорить это «священное право» наследства, нарушавшие единство символического пространство Русского Мира, воплощенного в Российской имперской государственности, рассматривалось не только как стремление отторгнуть от России ее окраинную область, но как покушение на целостность всего Русского государства и полновластие Всероссийского Государя. Исходя из этого, концепцию «исконной русскости» Западного края следует рассматривать не только как элемент идеологического обеспечения включения в состав империи новых провинций, но как составную часть общероссийской государственной доктрины, обосновывавшей единство русских земель и легитимизировавшей их пребывание в составе империи Романовых.

Ее применение предоставляло имперским властям династическое и моральное право не только на обладание Западным краем в составе империи, но и на его «русификацию», которая выступала в данном ситуативном контексте не как «наступательная» ассимиляционная политика, а представляла собой лишь «возрождение» искаженных органических начал культурного развития региона. Она доказывала необходимость и закономерность данной политики, обуславливая ее тем обстоятельством, что «исконное» пребывание данного региона в составе Русского мира было поставлено под сомнение инородным и по отношению к нему враждебным элементом, от господства которого край предстояло освободить. Декларируемый тезис об исторической русскости Западного края, являвшийся идеологическим фундаментом проводимой по отношению к нему политики, не заслонял собой представление о реальном положении вещей и осознание всей трудности достижения данной цели, связанной с далеко зашедшим процессом «полонизации» региона, что определяло логику и последовательность конкретных управленческих решений, принимаемых (или не принимаемых) имперскими властями.

Безусловно, настаивая на исконной русскости Северо-Западного края, отечественные национально-консервативные мыслители не могли не признавать существенных отличий региона от центральных губерний России, ставших следствием его длительной и далеко зашедшей полонизации, главной целью которой являлось подавление в коренном местном русско-литовском населении «всякого осознания своей народности» и закрепление господства польских культурных начал в регионе. Однако, по их мнению, национальный поворот, наметившийся в окраинной политике российского самодержавия во второй половине XIX в. должен был содействовать активно проводимому ими ментальному «перекодированию» региона из «присоединенного от Польши» к «возвращенным» исконно русским землям. Именно благодаря участникам национально-консервативного дискурса второй половины XIX в., активно отстаивавшим и популяризировавшим концепцию «исконной русскости» Северо-Западного края, он впервые стал характеризоваться не только в административно-номенклатурном, но и в смысловом отношении как северо-западная окраина русского мира, особенности которой не давали (и не дают) основания отделять ее от общего пространства русской государственности и народности.