Образ адресата в «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци

«History of Armenia» by Movses Khorenatsi; image of the author; model reader; narration; interpretation; addressee.

1.    Введение: «История Армении» Мовсеса Хоренаци и ее контекст

Общепризнанно, что «История Армении» Мовсеса Хоренаци – наиболее значительный труд из всех средневековых памятников, заложивший основы не только армянской историографии, но и национальной идентичности и формирующей ее исторической памяти. Семиотические и нарративные механизмы «Истории» стали предметом рассмотрения нашей предыдущей публикации [Zolyan 2023; Золян 2024]. В продолжение этой темы мы рассмотрим коммуникативные характеристики «Истории»: представленную в тексте модель взаимодействия между автором и адресатом текста. Важность подобного исследования, помимо ее интереса с точки зрения поэтики текста, определяется и тем, что «История» является предметом, пожалуй, наиболее длительной и острой полемики относительно как авторства и самого автора, так и датировки, поскольку имеющиеся в тексте анахронизмы не дают возможности отнести время создания памятника к V в. Согласно традиционной точке зрения, Мовсес Хоренаци – это историческое лицо, ученик и сподвижник создателей армянской письменности и переводчиков Библии Маштоца и Саака, деятельность которого приходится на вторую половину пятого века. Однако поскольку эти сведения не содержатся нигде, кроме как в самой «Истории» (упоминание злосчастий философа Мовсеса у другого историографа V в., Лазаря Парпеци, может служить лишь косвенным свидетельством), то подвергается сомнению и авторство, и само существование этого автора. Упоминания имени и труда Мовсеса у других историографов появляется только в X в., у католикоса Ован-неса V Драсханакертци (время правления: 898–929). Он в первых главах своей «Истории» излагает заимствуемое у Хоренаци предание о происхождении армян, а также отсылает к его труду при упоминании войны между армянским царем Аршаком и персидским царем Шапухом: «Жизнь и порядки, мужество и трусость, а также войны их обоих, если это надобно тебе, полностью покажет тебе История Мовсеса Хоренаци» («История Армении, гл. 13) [Драсханакерт-ци 1984]. Соответственно, время написания «Истории» ряд исследователей относят к периоду от VI до IX вв. (см. обзор в: [Thomson 1978; Hovannesyan 2005]). Промежуточной, в настоящее время наиболее распространенной позицией можно считать подход, принимающий как историчность личности Мовсеса Хоренаци и аутентичность его труда, так и то, что в последующем «История» подвергалась многочисленным конъектурам. (Как предполагается в [Sahakyan 2010], последняя и главная из них была сделана в период от третьей четверти IХ до первой четверти X в.).

Попытаемся подойти к памятнику с позиций не текстологии, а текстуали-зации нарративных практик, используя методы реконструирования внутреннего контекста. Исследователи, дискутируя по вопросам датировки, по сути дела так или иначе обращались к контекстным факторам, но скорее исходя из некоторых интуитивных представлений о предполагаемом времени написания «Истории». Однако применительно к случаю с Хоренаци такой подход принципиально не может опираться на какие-либо объективные данные. В теории текста (как и прагматики в целом) разграничивают физический контекст и тот модельный (воображаемый или реконструируемый) контекст, который выводится из текста и необходим для адекватной интерпретации высказывания. Именно этот контекст и образ адресата, как один из его определяющих параметров, будет предметом нашего рассмотрения.

2.    Образ адресата: патрон автора и персонаж текста

В структурной организации «Истории» значительную роль играет описание самой коммуникации – это постоянный мысленный диалог автора-историка с его заказчиком, молодым князем Сааком Багратуни. Подобная ситуация заказа кардинально меняет привычную модель коммуникации между автором и читателем. Воспользуемся определением Умберто Эко:

Организуя текст, его автор применяет ряд кодов, которые приписывают используемым им выражениям определенное содержание. При этом автор (если он предназначает свой текст для коммуникации) должен исходить из того, что ансамбль применяемых им кодов – такой же, как и у его возможного читателя. Иначе говоря, автор должен иметь в виду некую модель возможного читателя, который, как предполагается, сможет интерпретировать воспринимаемые выражения точно в таком же духе, в каком автор их создавал (перевод наш. – С. З. ) [Eco 1979, 7].

Но когда читатель и есть непосредственный заказчик, для которого пишется труд, и без одобрения которого, казалось бы, он не может быть обнародован, то соотношение меняется: читатель-заказчик, исходя из своих устано- вок, создает модельного автора и требует от реального автора-исполнителя их воссоздания в тексте. Тем самым в случае исполнения заказа этот эмпирический читатель воспроизводится уже в тексте как его модельный читатель, то есть как ансамбль кодов, требуемых для такой интерпретации, которая была бы аутентична авторской.

Между тем в «Истории» Хоренаци несоответствие между ожиданиями патрона, тяготеющего к фольклору и иранской мифологии, и установками историографа, носителя высокой эллинофильской культуры, становится интригой и дополнительным сюжетом текста: автор отказывается сделать своего патрона модельным читателем, чего требует заказчик – эмпирический читатель. Отступления от повествования создают дополнительный метатекст, в котором темой становится полемика автора с читателем-заказчиком. Возникает постоянный конфликт, воспроизводящий характерный для V в. раскол между культурной ориентацией на Грецию и Византию или же на традиционную армяно-иранскую культуру (напомним: в 387 г. происходит раздел Армении между Византией и Персией. Царская власть продолжала существовать в Западной части Армении до 389 г., а в персидской — до 428 г.).

Диалог между адресатом и адресантом текста служит как обрамляющая структура с собственным сюжетом. Вопросы и запросы князя воспроизводятся историографом по ходу изложения вместе с его ответами, где он указывает как на пределы своих возможностей, так и на адекватность или – большей частью – неадекватность требований адресата. Биография и образ автора создаются посредством комментариев автора о принципах отбора материала, достоверности источников, обращения к собственному жизненному опыту. Трудно увидеть в подобных обращениях какую-либо апологетику князя-заказчика (разве кроме похвал его пытливому уму, за то, что он решил узнать свою родословную). Хоренаци проходит мимо и несомненных политических и воинских доблестей князя: уже после излагаемых в «Истории» событий Саак возглавил восстание против персидского владычества и погиб в битве в 482 г.

Отсутствие апологетики в адрес Саака Багратуни и его рода позволяет усомниться в справедливости точки зрения, высказанной еще с трудов Григория Халатьянца [Халатьянц 1896] и Николая Адонца [Адонц 1901], согласно которой время создания «Истории» должна быть перенесено в VIII–IX вв., время усиления рода Багратуни и обретения им уже не княжеских, а царских полномочий, тогда как в V в. они еще не имели подобной власти. По мнению критиков, «История» Хоренаци должна была послужить оправданием претензий рода Багратуни на царскую власть. Однако это предположение далеко не очевидно, хотя бы потому, что и в V в. Багратиды вовсе не были захудалым родом. Согласно Разрядной грамоте (Գահնամակ, Гахнамак), Багратиды в V в. занимали второе место в княжеской иерархии, за ними была закреплена функция венценалагателя царей Армении, они играли значительную роль во всех исторических событиях, а сам Саак в 481 г. был назначен правителем Армении [Адонц 1908, 249; Hakobyan 2013]. При этом Хоренаци, воспроизводя и большей частью отвергая требования князя, ни разу не упоминает о его желании или требовании возвеличить славу своего рода,. В самом тексте нет и следов тому, чтобы Саак Багратуни и его род стали бы объектом апологетики, что никак не подтверждает вышеприведенную гипотезу. Текстуальная функция Саака иная: он выступает как cобеседник, непосредственно включенный в процесс наррации и саму наррацию. Саак – не только читатель, для которого пишется труд, он при этом и заказчик, читающий текст по мере его написания и дающий указания автору, о чем тому следует писать, тем самым претендуя еще и на соавторство. Однако Хоренаци следует его наставлениям только в той мере, в какой он сам считает нужным. Напряжение между Я-автором и Ты-а-дресатом создает обрамляющий сюжет, в котором князь Саак преобразуется в персонажа текста. Саак – первый, кого вводит Мовсес в повествование: «История» начинается с главки «Ответ на письмо Сахака и обещание выполнить его просьбу». Здесь воздается хвала Сааку и его роду. Однако это в то же время и самооценка самого Мовсеса:

Неизбывное струение на тебя божественной благодати и непрестанное воздействие духа на твои помыслы распознал я в твоей прекрасной просьбе, обретя знакомство с твоей душой прежде, чем с телесным обликом; просьба твоя сродни и моим желаниям и еще более – привычным для меня занятиям. За нее не только хвалить тебя должно, но, и молиться, чтобы ты всегда пребывал таким (1, 1) (здесь и далее цитаты приводятся по переводу академика Гагика Сарксяна [Хоренаци 1990] с указанием книги (части) и главы).

Тем самым уже с первого же предложения автор занимает ту позицию по отношению к адресату, которой будет следовать и далее: из заказчика адресат преобразуется скорее в ученика, Хоренаци готов исполнять только то, что сродни его желаниям и занятиям . Только этим объясняется согласие Хорена-ци: «Поэтому я охотно соглашаюсь на твою просьбу и приложу все старания, чтобы осуществить ее и оставить этот (труд) как бессмертный памятник тебе и грядущим после тебя потомкам» (1, 1).

Как видим, не деяния славных предков, а труд Хоренаци обеспечит роду Багратуни бессмертную славу, тогда как сам Саак станет наиболее прославленным из своего рода, как и среди других армянских князей и царей именно за то, что именно он первым предпринял подобную инициативу:

При этом я отмечаю также, что если жившие до нас и нынешние вельможи и правители Армянской страны не повелели мудрецам, вероятно, имевшимся в их окружении, составить такого рода летописи и не подумали прибегнуть для этой цели к помощи чужеземной мудрости, а ты ныне на наших глазах совершаешь все это, то ясно, что именно ты должен быть признан самым возвышенным из всех твоих предшественников, заслуживающим самых высоких похвал и достойным включения в подобные летописи (1, 1).

Хоренаци становится историографом всех армянских княжеских и царских родов, а в целом – Армении и ее народа в связи с мировой историей. Разумеется, уделено внимание и роду Багратуни, но трудно увидеть в повествовании о нем его какое-либо особое возвеличивание по сравнению с другими. Хоренаци повторяет легенду об иудейском происхождении Багратидов, которые еще во времена легендарных Айкидов, «коренных венценосцов нашей страны», оказались в Армении:

Говорят, что в его (царя Храчеа) время жил Навуходоносор, царь Вавилона, уведший в плен иудеев. И он, говорят, выпросил у Навуходоносора одного из пленных иудейских вождей, по имени Шамбат, привел его и поселил в нашей стране, с большими почестями. Летописец утверждает, что именно от него происходит род Багратуни, и это правда (1, 22).

Предание о происхождении из Иудеи было важно для Багратидов, позднее оно стало официальной версией для их грузинской ветви, которая настаивала на их происхождении от царя Давида. Однако в момент написания она еще не утвердилось как основная, существовала и другая версия, возводящая род Ба-гратуни непосредственно к потомкам легендарного прародителя Айка. К ней, по-видимому, склонялся и заказчик: отказом следовать этой версии можно объяснить резкие возражения историографа на возможные намеки князя:

Некоторые не заслуживающие доверия люди произвольно, не считаясь с истиной, утверждают, что твой венцевозлагающий род Ба-гратуни происходит от Хайка. По этому поводу скажу: не верь подобным глупостям, ибо в этих словах нет ни следа или признака правды, ни отдаленного намека на нее; они только и бубнят пустые речи и разные нелепицы про Хайка и про подобных ему. Но узнай, что твое имя Смбат, которым Багратуни часто нарекают своих сыновей, это, по-настоящему, на их прежнем, то есть иудейском, языке Шамбат (1, 22).

Есть точка зрения, что армянские Багратиды не только не приняли версию Хоренаци, но именно из-за нее не позволяли знакомиться с рукописью другим историкам, а если позволяли, то только при условии не оглашать ее [Musheghyan 2007, 442]. Заметим, что при всех расхождениях относительно происхождения Багратидов, современные историки относят их или к армянским, или же урартским князьям (об иудейской гипотезе см. также [Джага-цпанян 2024]. Возводить происхождение Багратидов из Иудеи было важным для Хоренаци и по идеологическим причинам. Статус венценалагателя Багра-тиды, согласно Хоренаци, получают уже при первом царе парфянской династии Аршакидов Вагаршаке (2, 3), то есть при язычниках. Возникало противоречие между их высоким статусом и их вероисповеданием. Под давлением армянских царей-идолопоклонников они вынуждены были отказаться от веры предков (богопочитания ), но некоторые предпочли мученичество, и это для Хоренаци стало наиболее славным из их деяний:

Мы потом обстоятельно расскажем, каких усилий стоило нашим царям склонить их к идолопоклонству, или сколькие из них и кто именно поплатились жизнью за богопочитание (1, 22; а также: 2, 14).

Пожалуй, наиболее интересным но вместе с тем весьма амбивалентным эпизодом является новелла о Трдате Багратуни, который избил и прогнал строптивую дочь царя, называвшую его худородным уродом (2, 63). Вынужденный бежать, он, пленившись красотой наложницы пригласившего его князя Бакура, похищает ее прямо на пиру. Примечательно, что Хоренаци и Баграти-ды по-разному относятся к деяниям Трдата («Зря мы повели рассказ об этом похождении похотливого мужа»). Схожий эпизод с упоминанием Трдата есть и во второй части, и вновь лишь как уступка настойчивым требованиям заказчика: «Рассказать это меня заставила твоя неуместная просьба» (3, 55). Вероятно, это семейное предание было важно для Багратидов как свидетельство их неза- висимости и смелости, тогда как для Хоренаци – скорее развратности и необузданного своеволия. Ничего более примечательного о предках Багратидах Хоренаци так и не поведал, разве что уже о своем современнике, князе Смбате Багратуни, жестоко наказавшем за отступничество позарившегося на верховенство над Арменией князя Меружана Сюнеци (3, 37). Как видим, истории о Багратидах – это скорее художественные новеллы о сильных и своевольных независимых мужах, умеющих утвердить себя. Но они очень мало говорят и о ценимых Хоренаци талантах управления и строительства, которые он видит в первых царях, и о христианских добродетелях современных ему патриархов.

3.    Не-текст для адресата

Помимо развертываемой и конструируемой прямо в тексте истории Армении, намечается и другой сюжет – это взаимоотношения между адресатом и адресантом. Расхождения между ожиданиями заказчика и установками Хоренаци становятся предметом особого обсуждения. Молодой князь следит за ходом написания и непрестанно докучает автору своими указаниями. Хоренаци же, следуя собственным представлениям о достоверности повествования, считает нужным обосновать свой отказ:

По этим-то причинам мы поведем рассказ не о родах, учрежденных Тиграном Последним, как бы настоятельно ты ни просил нас об этом, а лишь о достоверно известных нам последующих. Ибо мы сколь возможно избегали излишних речей и прикрас и всего того, что придавало бы словам и мыслям неточность, и по мере сил следовали как в заимствуемом, так и в собственном только справедливому и истинному. Так же поступаю и здесь, удерживаясь от потока неуместных слов и от того, что может породить неправильные мнения. А тебя умоляю и теперь, как уже делал многократно, – не принуждай нас к излишнему и к тому, что скудостью или чрезмерностью слов может обратить весь наш большой и достоверный труд в напрасный и ненужный, ибо это нанесло бы вред равным образом и мне, и тебе (2, 64).

Неизвестно, сколько из указаний князя было проигнорировано Хоренаци, но в тех случаях, когда, ввиду настойчивых слов и просьб князя (3, 65), это оказывается невозможным, Хоренаци, как мы уже видели ранее, достаточно резко выражает свое несогласие. Именно благодаря настойчивости князя в тексте оказались воспроизведены древнейшие образцы армянского и иранского эпоса. Скрытую полемику можно увидеть уже при изложении принципов, которых придерживается Хоренаци, создавая свою «Историографию». Так, этому полностью посвящена вторая глава Первой книги, которая так и называется: « О том, почему мы предпочли обратиться к греческим (источникам), хотя нашу историю легче вывести из халдейских и ассирийских книг ». Такой подход вытекает из грекофильских взглядов Хоренаци, о которых он прямо заявляет своему покровителю:

Поэтому я не устану называть всю Грецию матерью и кормилицей наук. Сказанного достаточно, чтобы убедиться в необходимости для нас обращения к греческим историкам (1, 2).

Однако, как видно из многочисленных упреков Мовсеса Хоренаци, Сааку по душе ближе иранские мифы. Отступления и инвективы Хоренаци, в конечном итоге вынужденного откликаться на пожелания заказчика, – дополнительное свидетель- ство культурной пропасти, разделявших князя и летописца, и, видимо, современное ему армянское общество в целом. Об остроте конфликта может свидетельствовать эпизод о включении (или невключении) легенд о Бюраспи и Аждахаке. Хоренаци подчиняется требованиям патрона, но в знак протеста не включает саркастический пересказ иранских мифов в Первую книгу, а помещает ее в конце, как бы за текстом и вне текста – со следующим крайне эмоциональным комментарием:

Передаю их стародавние сказы, им самим непонятные, вкладывая смысл в их бессмысленность, лишь бы это доставило тебе удовольствие или пользу. Но оцени меру нашего отвращения к этим словесам (по тому), что мы не удостоили включить упомянутые легенды ни в Первую изложенную нами книгу, ни в заключительную главу, а (приводим их) отдельно и обособленно (конец кн. 1, без нумерации).

Хоренаци находит еще один способ воспроизвести желаемое заказчиком, но доведя это до пародии, сделав предметом насмешки как само предание, так и его ценителей:

По неприглядности лица он и род его наименовывает Ангелтун. Но если тебе угодно, я также могу наболтать о нем несообразное и неправдоподобное, наподобие персов, ... Да, чрезмерна легенда, поистине – легенда легенд. Но что тебе в том? (2, 8).

Аналогичным образом и построена глава О легендах Пахлавиков . Хоренаци пересказывает сюжеты архаичного иранского эпоса, записанные намного позднее Фирдуси, но именно как недостойные быть записанными бредовые легенды (2, 70). Тем самым то, что должно удовлетворить запросы адресата, в «Истории» выделяется как не-текст, либо будучи вынесенным из основного текста, либо как то, что не должно было войти в повествование: оно хоть воспроизводится, но в то же время маркируется как то, что неуместно для воспроизведения.

4.    Заключение: диалог как сотворение равенства

Обобщим сказанное и вернемся к вопросу о модельном контексте «Истории». Исторический нарратив обрамлен происходящим здесь и сейчас диалогом между адресатом и адресантом, первым читателем текста. В ходе изложения в пересказе воспроизводятся вопросы и запросы князя и даются ответы историографа. Особой темой становится обсуждение интеллектуальных и культурных расхождений между князем-заказчиком и историографом-исполнителем. Хоренаци преобразует заказчика-патрона в собеседника и персонажа своего нарратива, изображая его как современника, ориентированного на чуждую автору культуру. Это позволяет автору в полемике с адресатом изложить и обосновать собственное видение истории и культуры. Создание подобного образа адресата, когда иранский слой в армянской культуре потерял прежнюю актуальность, а тяготевшие к Востоку Багратиды политически опирались уже на арабский мир, можно представить, если только приписать писателю технику письма ХХ в. Однако куда естественнее предположить, что Хоренаци не изобрел, а воссоздал образ своего младшего современника, реального Саака Ба-гратуни. И главной целью и темой обрамляющего нарратив метатекста стала трансформация существующей в реальной жизни иерархии: не заказчик диктует свою волю нанятому им исполнителю, а автор преобразует заказчика в персонажа своего повествования, благодаря которому он может ясно выразить свои культурно-истори- ческие установки и опровергнуть противоречащие им заблуждения. Эта перевернутая иерархия – один из важнейших аспектов риторики и поэтики «Истории», благодаря чему акцентируется независимость и объективность историка. Вместе с тем – именно с высоты своего положения, ответив отказом на очередную просьбу князя, Хоренаци признает венценалагателя армянских царей равным себе – не как князя, претендующего считаться потомком богов, а как способного сострадать человека:

И ведь я – человек престарелый, немощный и непрестанно занятый переводами и думаю лишь о том, чтобы поскорее закончить (этот труд), а не заниматься тщательной отделкой изложения, чтобы и желание твое было исполнено, и я бы избавился от твоих настойчивых просьб и слов. Ибо считаю тебя человеком, сравнявшимся с нами (по умению) сострадать, не то что князья, близкие, как говорят поэты, к роду, племени и семени богов (3, 65).

(Для более правильного понимания следует учесть, что в оригинале Քերթող обозначает не собственно поэтов , а творцов, сочинителей, а сама цитата « князья близки к роду, племени и семени богов » взята из армянского перевода комментариев Филона Александрийского на Книгу Исхода [Халатьянц 1908, II, 135]).

Предшествующая диалогическая наррация подготовила то, что выраженная к концу повествования позиция – это не доходящая до дерзости ирония (или оформленная как ирония дерзость), а заданная автором и принятая адресатом контекстуальная рамка интерпретации. Предполагается, что именно так следует воспринимать «Историю» и читателю, наглядное выражение чему можно увидеть в миниатюре неизвестного художника XIV в. Историограф и князь изображены наверху, как равные, на той же горизонтали, но историк чуть выше князя, и вместо царской короны над ним нимб святого (cм. рис. 1).

Рис. 1. Неизвестный миниатюрист. Св. Мовсес Хоренаци и Саак Багра-туни. Матенадаран, «История Армении». Рукопись 2865 г. Источник: (дата обращения: 08.02.2025).