Образ Гомера в письмах «De rebus familiaribus» Франческо Петрарки

24 книги «Epistolarum de rebus familiaribus» (350 писем; 1345–1366) – «самое раннее и, возможно, самое важное собрание прозаических писем Петрарки» [9: XVII (см. также: [8: 14]): зрелый поэт, мыслитель, ученый смотрит на себя самого и оценивает себя юного. Важность собрания состоит, прежде всего, в том, что входящие в него письма были тщательнейшим образом отобраны и отредактированы самим автором, а значит, представляют автопортрет важнейшей фигуры европейской культурной жизни XIV столетия. Собрание писем – это не столько события жизни и поступки [12], [15], сколько мысли автора, оно позволяет судить о внутренней жизни Петрарки, а также о внутренней жизни человека его эпохи и круга.

Создавший себя буквально de nihilo [2: 12], Петрарка вместе с тем создает и собственный круг общения, объединяя в нем разных людей своим отношением к ним: письма адресованы более чем ста различным корреспондентам [8: 205]. Он ощущает себя человеком, родившимся не в свое время, и поэтому в круг его общения входят «немногие избранные, друзья и единомышленники, будь они живы или мертвы» [13: 87]. Одним из тех, чье имя возникает на страницах собрания, является Гомер. Вычленить и описать образ Гоме- ра, обозначить его значение и функции в книге «Epistolarum de rebus familiaribus» Петрарки и является целью данной работы.

***

Образ Гомера, «истока и скрепы Европейской цивилизации» [7], у Петрарки не столь вездесущ, как образ Вергилия, однако очень важен. Отсылки к Гомеру пронизывают произведения Петрарки – его лирику, письма, трактаты (см., например, интересный анализ образа Гомера в трактате «О средствах против превратностей судьбы» [5]). Мысль о Гомере повлияла и на замысел Петрарки собрать и издать собственный эпистолярий. Идея возникла в Вероне в мае 1345 года, когда Петрарка обнаружил письма Цицерона: он задумал составить собрание писем из 12 книг в подражание «Энеиде» Вергилия или «Фиваиде» Стация. Но к 1359 году, изыскивая любую возможность насладиться «confabulationum illecebris»1 с Го -мером, а затем и получив от Николая Сигеро-са, посла Византии в Авиньон, гомеровскую «Илиаду» в оригинале, он расширяет собрание до 24 книг, избрав в качестве образца уже гомеровские поэмы [10: XVIII]. В своих письмах Петрарка использует и отсылки к гомеровским поэмам, ссылается на гомеровских героев: так, например, в письме, открывающем собрание, он сравнивает себя с Одиссеем (Petrarca, 1859, I: 18). Однако материалом данной статьи будут лишь прямые упоминания Гомера в письмах «De rebus familiaribus».

Письмо (Х, 4), написанное Петраркой брату, говорит, что образ Гомера был для него не только значимым, но и символическим. Это письмо-комментарий к первой эклоге «Буколик» (они были приложены), поскольку род этих стихотворений таков, что без авторского комментария смысл остается для читателя непонятным (Petrarca, 1862, II: 86). Под видом двух беседующих пастухов Петрарка изображает самого себя (Сильвий) и своего брата Герардо (Моник). Сильвий вспоминает, как в детстве и позднее он слушал «весьма сладостное» пение двух пастухов и был так им поражен, что последовал за этими певцами через горы (ст. 12–30 эклоги). Как поясняет Петрарка, первый из этих двух пастухов, «dulcissimus Parthenias», – Вергилий, а второй, «aliunde advectus pastor nobilis», – это Гомер, «nec oratio linguae particeps latinae» и потому поющий по-гречески. В описании Гомера Петрарка использует известные факты: что родина его неизвестна («de loco originis eius opiniones variae sunt»), что «de fonte homerico bibere Virgilium» (Petrarca, 1862, II: 89).

Петрарка делает особый акцент на иноземном происхождении Гомера: он называет Гоме- ра «peregrinis generosus pastor ab oris», «canens nec murmure nostro», «advena pastor» (ст. 20–21, 38)2. Признаваясь в эклоге (cт. 22, 27), что Гомер тронул его душу, в письме к брату он замечает, что в народе под именем «Гомера» ходят «в лучшем случае… сокращенные извлечения из Гомеровой “Илиады”»3. К мысли, что Гомер нем для него, Петрарка в своих письмах еще не раз возвращается.

О Гомере Петрарка вспоминает по различным поводам в 15 письмах: говоря о собственном или о чужом творчестве, о поэзии и великих людях прошлого. Так, Гомер упоминается в рассуждениях о поэтической славе и зависти (I, 2; V, 12). Поэту Томмазо Калориа из Мессины, другу еще по годам учебы в Болонье, утверждающему, что зависть не страшна великим талантам, Петрарка с горечью возражает:

«Redeat in Graeciam Plato; renascatur Homerus; reviviscat Aristoteles; revertatur in Italiam Varro; resurgat Livius; reflorescat Cicero; non modo segnes laudatores invenient, sed mordaces etiam et lividos detractores: quod quisque suis temporibus expertus est»(Petrarca, 1859, I: 30–31).

Та же мысль, что зависть не щадит ни великих поэтов, ни его самого, – в письме к Андреасу из Болоньи о клевете и критике завистника, «qui nec ipsi pepercerit Homero…» (Petrarca, 1859, I: 287).

В своих письмах Петрарка часто приводит многочисленные примеры из жизни великих людей прошлого. И здесь рядом с именем Гомера у него чаще всего встречается имя Вергилия. Близкие по духу (unanimes), как Петрарка пишет в письме к Вергилию (XXIV, 11), Гомер и Вергилий в творчестве итальянца символизируют великую поэзию древности, основу для сопоставления с современной поэзией и современностью; надо сказать, что сопоставление это не в пользу современности. Например, в письме к Боккаччо «о профанации поэтического имени среди толпы и несведущих людей» (XIII, 6) Петрарка пишет:

«…Nunquam Athenis aut Romae, nunquam Homeri Vir-giliique temporibus tantus sermo de vatibus fuit, quantus est ad ripam Rhodani aetate hac; cum tamen ullo unquam loco aut tempore tam nullam rei huius notitiam fuisse arbitrer…» (Petrarca, 1862, II: 234).

Рассуждая в следующем письме собрания, обращенном к аббату Петру из Оверни (XIII, 7), о болезни писательства, охватившей весь мир, Петрарка, подхватив мысль Ювенала и Горация, утверждает:

«…vix iam in publicum exire audeo. Occurrunt enim omni ex parte phrenetici, percontantur, arripiunt, docent, disputant, altercantur, dicunt quae nunquam Mantuanus pastor, nunquam Maeonius senex novit…» (Petrarca, 1862, II: 246–247).

Воспринимая древних писателей через их творения, Петрарка относится к ним как к живым собеседникам, он учится у них, используя и приведенную ими информацию, и пример их жизни. Ведь exempla великих мужей древности волнуют душу, дают возможность узнать что-то новое, научиться добродетели. Так, в письме (XV, 4) к Андреа Дандоло, венецианскому дожу, Петрарка пишет, что в юности, следуя гомеровским словам об Одиссее, много путешествовал и посетил «mores hominum multorum urbesque…» (Petrarca, 1862, II: 320), стремясь приобрести опыт и ученость.

Рассуждая в письме (VI, 3) о старости и следуя за Цицероном, Петрарка упоминает и Нестора, и Гомера. Он подчеркивает, что Гомер, несмотря на слепоту, являет собой один из примеров senectutis iucundae, приятной, обильной трудом старости. Даже малые крохи его трудов и через тысячи лет доставляют удовольствие читателю и трогают душу так, что частенько над страницами Гомера забываешь о собственных заботах и тяготах4. Автор письма будто бы примеривает стариковство, подобное этому, на себя самого.

Говоря о Гомере, «Петрарка подходит к решающему моменту литературного и шире – общекультурного – самосознания Возрождения – к проблеме подражания» [1: 129]. Мысль о необходимости подражания хорошим образцам Петрарка развивает в примерах из любимой им древней литературы:

«Imitatio unum insigne par siderum linguae latinae Cice-ronem ac Virgilium dedit, effecitque ne iam amplius Graecis ulla in parte eloquentiae cederemus. Dum hic Homerum sequitur, ille Demosthenem, alter ducem suum attigit, alter a tergo liquit» (VI, 4) (Petrarca, 1859, I: 339–340).

Подражание, согласно мысли Петрарки, это один из первых шагов на пути к совершенству, но путь этот нужно пройти самостоятельно. А потому Петрарка сравнивает себя с древними поэтами, измеряет свой талант меркой их творчества, сравнивает он себя и с Гомером. Это и понятно: с древности у Гомера сложилась репутация первого среди поэтов и, с легкой руки Александра Македонского, слава «глашатая доблести». (Кстати говоря, образ Гомера как великого певца великих подвигов Петрарка использует в своих «Письмах о делах повседневных» лишь единожды: в письме (XXIII, 18) к меценату Никколо Аччайоли он восхищается талантами адресата, говоря, что главные из них – талант полководца и юриста – достойны пера самого Гомера (Petrarca, 1863, III: 235)). И пусть «ме-онийский старец» первенствует во времени (недаром гекзаметры итальянский поэт называет

«frena Homerica», «гомеровой уздой» (Petrarca, 1859, I: 14)), но уж, по крайней мере, в двух вещах уверен Петрарка, он сумел вырваться вперед. Во-первых, в стремлении писать, – все время и о чем угодно. Как отмечает, комментируя письмо (ХIII, 7), Л. М. Баткин,

«он объявляет эту жгучую потребность существом своей натуры, особенностью, выделяющей именно его, Петрарку. И далее превращает раздумья и рассказы о том… как он не может не сочинять, – в предмет сочинительства» [2: 116].

Во-вторых, Петрарка постоянно подчеркивает, что эпидемия сочинительства, достигшая небывалых масштабов среди его современников, родилась из-за него самого и он находится в эпицентре этого сумасшествия (Petrarca, 1862, II: 244, 245).

В одном из писем, обращенном к кардиналу Джованни Колонна (V, 5), Петрарка прямо включает себя в цепочку поэтов прошлого. Он рассказывает об ужасном шторме, произошедшем близ Неаполя в ноябре 1343 года, и замечает: пускай каждый из великих поэтов прошлого (Гомер, Вергилий, Лукан) оставил описание страшной бури, – «Mihi si unquam vacuum tempus erit, Neapolitana tempestas carminis materiam abunde tribuet…» (Petrarca, 1859, I: 265).

Рассуждая о собственной страсти к чтению и собирательству книг (III, 18), Петрарка проводит интересную мысль: хорошо знакомые авторы беседуют друг с другом и с ним на страницах, рекомендуют ему те или иные книги. Именно Цицерон познакомил его с Эннием, привил любовь к Варрону и к комедиям Теренция. Даже о существовании писем Цицерона он узнал от Сенеки прежде, чем увидел собственными глазами. Давно ушедшие из мира живых писатели и поэты оценивают друг друга, а чем ближе знаком тебе «оценщик», тем глубже в душу западают его суждения. И все в один голос утверждают первенство Гомера среди поэтов: «…imo vero ab omnibus concorditer delatum Homero poetarum principi…» (Petrarca, 1859, I: 179), – с чем, по мнению Петрарки, нельзя спорить. В другом месте Петрарка, ссылаясь на рассказ Цицерона, рассуждает о том, что Платона сравнивали с Гомером, поскольку среди философов он занимает то же место, какое Гомер занимает средь поэтов (IV, 15) (Petrarca, 1859, I: 239). Более того, имя Гомера среди поэтов и любителей поэзии вошло, со слов Горация, в поговорку, и Петрарка использует ее в письме к флорентийцу Заноби да Страда (XII, 18). Восторгаясь стихотворением своего адресата, Петрарка, однако, замечает:

«illa carmen eximium… in primis admoneo ut, prius quam ad alienas veniat manus, intendas ubi uni versiculo, quem longiusculum offendi… Neque tibi forsan idcirco dis-pliceas: scis in arte poetica scriptum esse, quod quandoque bonus dormitat Homerus» (Petrarca, 1862, II: 207–208).

Poetarum princeps: эту формулировку Петрарка повторяет и в других рассуждениях (IV, 15; XXIV, 12). Она свидетельствует о высокой оценке гомеровского творчества: для итальянца XIV века, как и для его римских предшественников, Гомер становится одним из синонимических образов-примеров, означающих «великий поэт / писатель».

С точки зрения отношения Петрарки к Гомеру наиболее важны письма XVIII, 2 и XXIV, 12. Первое из них – благодарственное письмо к Николаю Сигеросу, посланцу Византийской империи к папскому двору, приславшему в дар Петрарке «Илиаду» Гомера, «rarum munus et jucundum». Самому Гомеру поэт дает высочайшую похвалу, называя его «ipsum ingenii et eloquentiae fontem» и, со ссылкой на Амвросия Макробия, «divinae omnis inventionis fontem et originem» (Petrarca, 1862, II: 473). Для Петрарки разговор о подарке – еще один повод сказать о себе: он, сетуя, что не может насладиться великими поэмами в оригинале (Petrarca, 1862, II: 473), подробно рассказывает о своих занятиях греческим с наставником Варлаамом, которые прервались с отъездом того к новой должности, выхлопотанной ему Петраркой, а затем и со смертью Варлаама. Он просит Сигероса о наставничестве, без которого «Homerus tuus apud me mutus, imo vero ego apud illum surdus sum…» (Petrarca, 1862, II: 474–475).

Второе – это письмо к самому Гомеру. Некий неизвестный корреспондент (имя его остается загадкой) написал Петрарке словно бы от имени гомеровской тени из царства мертвых; Петрарка вызов принял (свой ответ он датирует 9 октября 1360 года). И здесь проявляется глубокое уважение и восхищение Петрарки: он титулует Гомера «Graiae Musae princeps», «summus», «caeleste ingenium», «dux paterque», «sapiens»; сравнивает его с солнцем (Petrarca, 1863, III: 300).

Само расположение этого письма говорит о его значении в составе собрания. Об «уверенной руке литератора» (the sure hand of the man of letters) и особом внимании Петрарки к расположению писем в последней книге собрания пишет Альдо С. Бернардо, придя к выводу, что завершение XXIV книги «De rebus familiaribus» тремя письмами о превосходстве античности в поэзии отражает «тоскливый взгляд в далекое прошлое» (a wistful look toward the distant past) [11: XVII, XVIII]. Но мысль Петрарки была устремлена «не в прошлое, а в будущее» [6: 66], а потому, на наш взгляд, расположение письма к Гомеру в собрании имеет иной смысл. Это письмо, являясь по существу последним в книге (за ним следует лишь письмо-заключение), ставит точку в одной из важнейших тем собрания – теме дружеского общения в кругу единомышленников. Отвечая на многочисленные жалобы тени, суть которых сводится к забвению, Петрарка замечает, что в этом мире, где гибнет все, Гомеру повезло. Работа грека Леонтия Пилата над латинским подстрочником гомеровских поэм возвращает его в мир живых и позволяет включить «желанного друга» в число родственных душ, в складывающийся в Италии кружок гуманистов. Как заключает Петрарка, пусть в Италии

«у тебя… мало друзей и поклонников, но, безусловно, больше, чем в любой другой (стране)… Пусть радуют тебя наш Арно и наши холмы, где бьют ключом благородные источники таланта и вьют гнезда восхитительные соловьи… (перевод наш. – Е. Р. )» (Petrarca, 1863, III: 302 – 303).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В течение двадцати лет (1345–1366) «Письма о делах повседневных» отбирались, дописывались и редактировались Петраркой, и потому они отражают яркую внешнюю и внутреннюю жизнь автора. Собрание четко очерчивает круг корреспондентов-единомышленников Петрарки. Единство этого круга общения задается в первую очередь отношением к ним самого Петрарки. В этот близкий круг входят не только современники, но и предшественники. Обязательное включение гомеровских поэм в круг чтения и размышлений, а самого Гомера как художественного образа в собственное творчество многое говорит об индивидуальности автора, о его взглядах на культуру и литературу прошлого и его времени.

К 1359 году Петрарка расширил собрание до 24 книг, избрав в качестве образца гомеровские поэмы. Упоминая Гомера в 15 письмах, Петрарка чаще говорит о Гомере-человеке, а не о Гомере-певце. Гомер-певец, как Петрарка с сожалением подчеркивает в разных письмах, нем и глух для него. Из-за этого о Гомере-певце итальянский поэт говорит лишь общими фразами, всячески подчеркивая его первенство, величие, непревзойденность.

Образ Гомера символизирует для Петрарки величие древней поэзии и идею ученичества у первых и лучших. Поэтому часто рядом с именем Гомера встречается на страницах писем имя Вергилия: сама эта пара поэтов символизирует теснейшую связь между учителем и учеником, сравнявшимся с учителем или даже превзошедшим его. Вслед за Макробием Петрарка ощущает отношения между поэтами и писателями про- шлого и современности как неразрывную связь поколений, как гомеровскую «золотую цепь» [4: 80], видит Гомера и себя самого крайними звеньями этой цепи. Гомер уникален, ведь, будучи первым в числе поэтов, именно он открыл путь искусству словесности. «Divinae omnis inventionis fons et origo», фундамент классической поэзии и риторики, «подлинной Грамматики», триумфальное возвращение которой предсказывал Анри д’Андели еще во второй четверти XIII века [3: 29], Гомер является обязательной частью cultus humanitatis Петрарки, ведь без обращения к нему подлинная поэзия невозможна.

Гомеровской меркой меряет Петрарка и себя, и свое творчество, радуясь, если ему удается превзойти «меонийского старца» хотя бы в малости. Так, с гордостью Петрарка подчеркивает, что для него, в отличие от поэтов прошлого, писательство стало самой сущностью, – так что за «набором риторических самохвальных формул», «за их неявной смысловой вязью» «впервые проступил легкий абрис «живого человека» в позднейшем культурном значении этого понятия» [2: 161]. И, кроме того, именно с него, Петрарки, началась в его время эпидемия сочинительства, распространившаяся далеко за пределы Италии.

Чувство неразрывной связи между поколениями писателей и поэтов побудило Петрарку с радостью ухватиться за возможность написать Гомеру письмо (XXIV, 12). Это третье из писем к великим поэтам-предшественникам (первые два обращены к Горацию и Вергилию). Закрывая собрание вместе с письмом-заключением к другу «Сократу» (Л. ван Кемпену), письмо к Гомеру четко очерчивает круг представителей новой гуманистической культуры, среди которых имя Гомера является знаковым и ставит точку в одной из важнейших тем писем – теме дружеского общения в кругу, общения, для которого ни время, ни расстояния не являются помехой.