Образ «Мадонны в скалах» Леонардо да Винчи в романе «Воскресшие боги» Д.С. Мережковского
Журнал: Новый филологический вестник @slovorggu
Рубрика: Русская литература и литература народов России
Статья в выпуске: 3 (78), 2026 года.
Бесплатный доступ
Статья посвящена анализу образа «Мадонны в скалах» Леонардо да Винчи в романе Д.С. Мережковского «Воскресшие боги», являющемся центральной частью историософской трилогии «Христос и Антихрист». Исследование сосредоточено на ключевой для художественного мира писателя категории синтеза, трактуемой как соединение противоположных начал – христианского и языческого, рационального и мистического, научного и религиозного. В статье рассматривается экфрасис картины Леонардо да Винчи как один из важнейших художественных приемов Мережковского, позволяющий раскрыть мировоззрение героя и диалектическое напряжение эпохи Возрождения. В статье показано, что в интерпретации писателя «Мадонна в скалах» превращается в своеобразный манифест единства искусства и науки, выражающий стремление Леонардо постичь источник мироздания через наблюдение за природой и художественное воплощение законов бытия. Особое внимание уделено сопоставлению различных подходов современных исследователей: А.В. Мещеряковой, Г.С. Зуевой, Г.Е. Горланова, М.С. Баликовой, П.Д. Волковой и А.Ф. Лосева, – чьи интерпретации позволяют выявить сложность и многоплановость образа Леонардо-мыслителя и его эстетического идеала. Анализ демонстрирует, что экфрасис картины в романе одновременно отражает как особенности натуралистического метода Леонардо, так и специфическое мифотворчество самого Мережковского. В статье также прослеживается связь между описанием «Мадонны в скалах» и эпизодом «Мона Лиза Джоконда», где мотив загадочной улыбки и тема постижения тайны мироздания получают дополнительное развитие. Сделан вывод о том, что образ картины у Мережковского служит одновременно символом внутреннего разлома эпохи и попыткой художественного преодоления этого разлома, раскрывая напряженный диалог между познанием и верой, разумом и откровением.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152192
IDS: 149152192 | DOI: 10.54770/20729316-2026-3-193
The Image of Leonardo da Vinci’s “The Virgin of the Rocks” in D.S. Merezhkovsky’s Novel “The Resurrected Gods”
This article examines the image of Leonardo da Vinci’s “The Virgin of the Rocks” in D.S. Merezhkovsky’s novel “The Resurrected Gods”, the central part of his historiosophical trilogy “Christ and Antichrist”. The study focuses on the concept of synthesis, fundamental to the writer’s artistic worldview and understood as the unification of opposing principles – Christian and pagan, rational and mystical, scientific and religious. The article analyses the ekphrasis of Leonardo da Vinci’s painting as one of Merezhkovsky’s key artistic expedients, which reveals the protagonist’s worldview and the dialectical tensions of the Renaissance. In the article it is shown that in the writer’s interpretation “The Virgin of the Rocks” becomes a kind of manifesto of the unity of art and science, expressing Leonardo’s aspiration to comprehend the origin of the universe through the observation of nature and the artistic embodiment of the laws of being. Special attention is given to the comparison of approaches proposed by modern scholars – A.V. Meshcheryakova, G.S. Zueva, G.E. Gorlanov, M.S. Balikova, P.D. Volkova and A.F. Losev – whose interpretations illuminate the complexity and multidimensionality of Leonardo as a thinker and his artistic ideal. The analysis demonstrates that the ekphrasis in the novel reflects both the features of Leonardo’s naturalistic method and Merezhkovsky’s own mythopoetic imagination. The article also traces the connection between the depiction of “The Virgin of the Rocks” and the episode “Mona Lisa Gioconda,” where the motif of the enigmatic smile and the theme of reaching the mystery of the universe receive further development. The study concludes that Merezhkovsky’s portrayal of the painting functions both as a symbol of the internal fracture of the Renaissance epoch and as an attempt to overcome it artistically, revealing a profound dialogue between knowledge and faith, reason and revelation.
Текст научной статьи Образ «Мадонны в скалах» Леонардо да Винчи в романе «Воскресшие боги» Д.С. Мережковского
“The Virgin of the Rocks”; “The Resurrected Gods”; “Christ and Antichrist”; D.S. Merezhkovsky; Leonardo da Vinci; synthesis; ekphrasis; science; faith.
Роман Д.С. Мережковского «Воскресшие боги» – вторая часть знаменитой трилогии «Христос и Антихрист», где автор через образы Юлиана Отступника, Леонардо да Винчи и Петра Великого выстраивает свою мистико-религиозную концепцию соотношения язычества и христианства. Тема синтеза является ключевой для понимания трилогии и поэтики Мережковского. Во-первых, писатель ищет художественные способы для формулировки своей историософской концепции, в основе которой соединение христианского и языческого. Во-вторых, в поэтике Мережковского заметно выражено стремление к синтезу искусств, что особенно очевидно в романе «Воскресшие боги», где значительная часть смыслов передается через описание произведений изобразительного, пластического и архитектурного искусства. Примером этому служат многочисленные экфрасисы картин и рисунков Леонардо да Винчи, а также Рафаэля, Микеланджело и других итальянских художников Возрождения, что соотносится с более широким культурным контекстом увлечения Италией среди писателей Серебряного века [Сомова 2013]. В данной статье мы проанализируем экфрасис «Мадонны в скалах» Леонардо да Винчи, в котором воплощены некоторые из основополагающих идей романа.
Значение картины в романе раскрывается в контексте внутренней диалектики произведения. В романе Мережковского образ Леонардо да Винчи предстает прежде всего в религиозно-философском измерении. Это не просто великий художник, а символ внутреннего раздвоения эпохи Возрождения – времени, разрывающегося между верой и знанием, смирением духа и дерзновением человеческого разума. Для писателя Леонардо уподобляется «двуликому Янусу»: одной стороной он обращен к христианскому миру Средневековья, другой – к язычески-радостному, жизнеутверждающему началу, воплощающему идею «воскресших богов». Стремление Леонардо к истине в романе приравнивается к поиску «Первого Двигателя» – высшего принципа бытия, который он находит не только в Боге, но и в гармонии природы, в законах движения, в совершенстве человеческого тела. Тем самым Мережковский наделяет своего героя чертами пророка и мыслителя, предвосхищающего духовный перелом и кризис сознания, ставшие определяющими для Нового времени.
Принимая это во внимание, обратимся к экфрасису «Мадонны в скалах»:
Матерь Божия, среди скал, в пещере, обнимая правою рукою младенца Иоанна Крестителя, осеняет левою – Сына, как будто желая соединить обоих – человека и Бога – в одной любви. Иоанн, сложив благоговейно руки, преклонил колено перед Иисусом, который благословляет его двуперстным знамением. По тому, как Спаситель-младенец, голый на голой земле, сидит, подогнув одну пухлую с ямочками ножку под другую, опираясь на толстую ручку, с растопыренными пальчиками, видно, что он еще не умеет ходить – только ползает. Но в лице Его – уже совершенная мудрость, которая есть в то же время и детская простота. Коленопреклоненный ангел, одной рукой поддерживая Господа, другой указывая на Предтечу, обращает к зрителю полное скорбным предчувствием лицо свое с нежной и странной улыбкой. Вдали, между скалами, влажное солнце сияет сквозь дымку дождя над туманно голубыми, тонкими и острыми горами, вида необычайного, неземного, похожими на сталактиты. Эти скалы, как будто изглоданные, источенные соленой волной, напоминают высохшее дно океана. И в пещере – глубокая тень, как под водой. Глаз едва различает подземный родник, круглые лапчатые листья водяных растений, слабые чашечки бледных ирисов. Кажется, слышно, как медленные капли сырости падают сверху, с нависшего свода черных слоистых скал доломита, прососавшись между корнями ползучих трав, хвощей и плаунов. Только лицо Мадонны, полудетское, полудевичье, светится во мраке, как тонкий алебастр с огнем внутри. Царица Небесная является людям впервые в сокровенном сумраке, в подземной пещере, быть может, убежище древнего Пана и нимф, у самого сердца природы, как тайна всех тайн, – Матерь Богочеловека в недрах Матери Земли. Это было создание великого художника и великого ученого вместе. Слияние тени и света, законы растительной жизни, строение человеческого тела, строение земли, механика складок, механика женских кудрей, которые вьются, как струи водоворотов, так что угол падения равен углу отражения, – все, что ученый исследовал с “упрямою суровостью” пытал и мерил с бесстрастною точностью, рассекал, как безжизненный труп, – художник вновь соединил в божественное целое, превратил в живую прелесть, в немую музыку, в таинственный гимн Пречистой Деве, матери Сущего. С равною любовью и знанием изобразил и тонкие жилки в лепестках ириса, и ямочку в пухлом лобике младенца, и тысячелетнюю морщину в доломитовом утесе, и трепет глубокой воды в подземном источнике, и свет глубокой печали в улыбке ангела. Он знал все и все любил, потому что великая любовь есть дочь великого познания [Мережковский 1990, 44–45].
Таким образом, становится очевидно, что «Мадонна в скалах» в романе предстает как своего рода манифест миропонимания Леонардо, основанного на синтезе искусства и науки, а также на всепроникающей любви – как к божественному, так и к земному. Фраза «великая любовь есть дочь великого познания» представляет собой переработку Мережковским подлинного высказывания Леонардо из «Трактата о живописи», что придает интерпретации писателя достоверность и реалистичность.
Однако описание картины в романе отражает не только мировосприятие Леонардо, но и некоторые черты, характерные для самого Мережковского. Хотя верно, что Леонардо был знатоком и почитателем античной культуры, о чем свидетельствуют многие его произведения, столь же верно и то, что его склонность была направлена прежде всего к аристотелизму экспериментального характера, определявшему как его научные исследования, так и использование принципа mimesis в художественном творчестве. Интерес к мифологическим мотивам, проявляющийся в романе, является преимущественно чертой самого автора и типичен для философской и художественной культуры Серебряного века. Таким образом, упоминание об «убежище древнего Пана и нимф» отражает скорее взгляд Мережковского, нежели самого Леонардо. И.А. Суханова также отмечает, что поза Марии – наклоненная и с полуопущенными глазами – напоминает классическую иконографию Афродиты [Суханова 2014, 130]; этому соответствует и описание ее лица, которое «светится во мраке, как тонкий алебастр с огнем внутри», что создает дополнительную ассоциацию со статуями богини. Сближение в художественном воображении Мережковского образов Девы Марии и Венеры находит выражение и в его поэзии – например, в поэме «Конец века», в разделе «Венера Милосская», где он пишет: «<…> Не все ли мне равно – Мадонна иль Венера, – Но вера в идеал – единственная вера, От общей гибели оставшаяся нам, Она – последний Бог, она – последний храм! <…>» [Мережковский 2000, 424]. Таким образом, в описании картины мы становимся свидетелями еще одного акта синтеза – соединения взгляда Леонардо и взгляда Мережковского.
Хотя все исследователи, анализировавшие данный экфрасис, сходятся во мнении о его объединяющем характере, не все согласны с тем, что в нем действительно достигается подлинный синтез. А.В. Мещерякова утверждает, что в описании картины прежде всего проявляется натуралистическая составляющая мировоззрения Леонардо, а следовательно – его сущность как ученого. Она рассматривает живописную технику Леонардо в символическом ключе, подчеркивая, что использование линейной перспективы и изобретение воздушной перспективы, применение градуированного светотеневого моделирования, анатомические и натуралистические исследования – все это является результатом взгляда, подчиняющего мир исключительно науке. В этом смысле исследовательница уподобляет дух Леонардо духу позитивистов: в таком свете «Мадонна в скалах» предстает как простое исследование механики, анатомии и ботаники, сродни «фрагментам природы» в позитивистских трудах. Подобный результат, по мнению Мещеряковой, возможен лишь при применении к созданию картины тех же этапов, что и в научном методе, предполагающем изолированное изучение каждого отдельного элемента. Таким образом, картина оказывается не столько синтезом этих элементов, сколько объединением бесчисленных деталей, в которых рассеивается взгляд зрителя [Мещерякова 2015, 168–170]. Однако Мещерякова признает в картине наличие элемента, выходящего за рамки чисто натуралистического исследования – того, что она определяет как «выход в четвертое измерение». Речь идет об улыбке ангела. Эта улыбка представляет собой загадочный интертекстуальный мотив, присутствующий во многих произведениях Леонардо и ставший знаменитым благодаря «Моне Лизе» [Мещерякова 2015, 171–172]. Именно этот элемент тайны и недосказанности не поддается однозначному толкованию, и потому пробуждает в зрителе эмоцию и стремление к дальнейшему поиску.
Г.С. Зуева и Г.Е. Горланов, ссылаясь на М.Ю. Красильникова [Красильникова 2006], отмечают в Леонардо божественный дар – способность быть посредником, объединяющим противоположные и даже несовместимые начала, и в частности «Мадонна в скалах» является одним из высших проявлений этого дара. Благодаря контрасту между священными фигурами и необычной, суровой обстановкой – контрасту, еще более подчеркнутому языковыми приемами Мережковского (например, выражением «голый на голой земле») – главным элементом картины становится фигура Марии, сияющая во мраке светом собственной любви. Исследователи признают крайнюю реалистичность картины, доходящую до того, что Младенец Иисус изображен скорее как человек, а не как Сын Божий; однако этот натурализм, по их мнению, не переходит в позитивистское равнодушие. Напротив, сближение земного и божественного делает картину особенно близкой и понятной зрителю, который способен как сопереживать изображенному, узнавая в нем человеческое, так и постичь пророческие детали, намекающие на грядущие страдания Спасителя, – что передается через своеобразие фона и композиции. В результате этого синтеза возникает любовь Марии – любовь, которая одновременно является любовью божественной и материнской; именно изображение этой любви становится возможным благодаря той самой «великой любви как дочери великого познания», о которой говорится в экфрасисе [Зуева, Горланов 2016, 57–58].
Также М.С. Баликова, ссылаясь на З.Г. Минц [Минц 1989], допускает, что Леонардо у Мережковского оказался неспособен стать подлинным примирителем противоположностей, и из этого внутреннего неуспеха рождается его личная трагедия, однако конкретно в искусстве этот синтез все же становится достижимым. Баликова отмечает, что в частности искусству писатель поручает разрешение внутренних конфликтов романа. В заключительной главе основное внимание сосредоточено на противопоставлении двух художественных стилей и соответствующих им мировоззрений – произведений Леонардо и русских православных икон Евтихия, которые представляют соответственно линейную перспективу и обратную перспективу. Оба художника, каждый по-своему, достигают синтеза в своих творениях, однако сам Леонардо в итоге вынужден признать превосходство Евтихия [Баликова 2017, 96–97]. Таким образом, Мережковский словно намекает, что того, чего Леонардо не хватило для осуществления собственного идеала – способности обрести в жизни ту же гармонию, которую он выражал в своих картинах, – ему недоставало из-за отсутствия внутренней, трансцендентной духовности православной веры, той веры, которую Мережковский пытается реконструировать.
Эта последняя интерпретация, по-видимому, находит подтверждение в одной из ключевых глав романа – «Мона Лиза Джоконда», где экфра-сис знаменитейшей картины превращается в рассказ о создании произведения и о взаимоотношениях Леонардо с Лизой Герардини, героиней портрета. Во время их последней встречи – единственной, происходящей наедине, и потому особенно интимной, проникнутой ностальгией и осознанием скорой разлуки, – Леонардо решает поведать Лизе одну из своих сказок. Эта сказка звучит следующим образом:
Не в силах будучи противостоять моему желанию увидеть новые, неведомые людям, образы, созидаемые искусством природы, и, в течение долгого времени, совершая путь среди голых, мрачных скал, достиг я наконец Пещеры и остановился у входа в недоумении. Но, решившись и наклонив голову, согнув спину, положив ладонь левой руки на колено правой ноги и правой рукой заслоняя глаза, чтобы привыкнуть к темноте, я вошел и сделал несколько шагов. Насупив брови и зажмурив глаза, напрягая зрение, часто изменял я мой путь и блуждал во мраке, ощупью, то туда, то сюда, стараясь что-нибудь увидеть. Но мрак был слишком глубок. И когда я некоторое время пробыл в нем, то во тьме пробудились и стали бороться два чувства – страх и любопытство, – страх перед исследованием темной Пещеры, и любопытство – нет ли в ней какой-либо чудесной тайны? [Мережковский 1990, 183].
Хотя картина «Мадонна в скалах» в данном эпизоде прямо не упоминается, отсылки к ее пространству и атмосфере очевидны – это подтверждается и лексическим выбором Мережковского, который использует одни и те же слова при описании картины и при пересказе сказки. Поскольку сама сказка является метафорой постоянного стремления Леонардо постичь тайну жизни и вселенной – ту самую «чудесную тайну», – картину «Мадонна в скалах» можно рассматривать в этом же свете: как попытку через натуралистическое исследование, выраженное в искусстве и соединенное с религиозной темой, прикоснуться к этому сокровенному секрету бытия.
Однако оценка этого стремления и его причин исходит именно от Моны Лизы. Диалог, следующий за рассказанной сказкой, звучит следующим образом:
– Какое же из двух чувств победило?
– Любопытство.
– И вы узнали тайну Пещеры?
– Узнал то, что можно знать.
– И скажете людям?
– Всего нельзя, и я не сумею. Но я хотел бы внушить им такую силу любопытства, чтобы всегда оно побеждало в них страх.
– А что, если мало одного любопытства, мессер Леонардо? – проговорила она с неожиданно блеснувшим взором.
– Что, если нужно другое, большее, чтобы проникнуть в последние, и может быть, самые чудесные тайны пещеры?
И она посмотрела ему в глаза с такою усмешкою, какой он никогда не видал у нее.
– Что же нужно еще? – спросил он.
Она молчала [Мережковский 1990, 183].
Таким образом, Леонардо подтверждает, что движим исключительно любопытством, вновь демонстрируя свою сущность – прежде всего ученого. «Мадонна в скалах» становится результатом этого любопытства и одновременно попыткой пробудить то же чувство в зрителе, чтобы благодаря жажде познания человек не испытывал страха перед неизвестным. Из этого следует, что в мировосприятии Леонардо неведомое и тайна бытия могут быть постигнуты лишь постольку, поскольку это допускают человеческий разум и исследование.
Его взгляд предстает как чисто рационалистический, однако конкретно этот рационализм оказывается поставлен под сомнение ответом Моны Лизы, намекая на необходимость чего-то иного, более глубокого. Что именно подразумевается под этим «чем-то другим», остается загадкой – она сокрыта в ее таинственной улыбке, отпечатанной на портрете и повторенной во всех шедеврах Леонардо, включая «Мадонну в скалах».
После этого разговора у Леонардо действительно начинается внутренний кризис: он все больше сомневается в себе и в своем вечном стремлении к познанию, доходя даже до сомнений в самом принципе «великая любовь есть дочь великого познания». Леонардо все острее ощущает собственное поражение как художника, как ученого и как человека, считая себя неспособным передать своим ученикам истинный смысл своего учения. В минуты отчаяния он вновь и вновь возвращается в мыслях к последнему разговору с Джокондой, пытаясь понять, чего именно не хватает его любопытству, что еще нужно, чтобы достичь истины. Как отмечалось ранее, ответ, по-видимому, открывается ему лишь при созерцании икон Евтихия. Можно сказать, что то, о чем говорила Мона Лиза, – это вера, любовь и красота в их христианском понимании. Таким образом, возникает новая необходимость синтеза: рациональное познание мира должно быть дополнено признанием иррационального и трансцендентного. То, что может быть постигнуто разумом, не должно отрицать того, что открывается лишь сердцу и душе.
Важно отметить, что связь между двумя картинами – «Мадонной в скалах» и «Джокондой» – была подробно проанализирована искусствоведом Паолой Волковой [Волкова 2018]. Волкова рассматривает эти два произведения вместе с картиной «Святая Анна с Мадонной и младенцем Христом», воспринимая их как три варианта одного и того же послания. Все три полотна присутствуют, в разных формах экфрасиса, и в романе Мережковского.
Картины объединяет общая композиционная структура: резкое различие между теплым, золотистым передним планом, где изображены ласковые, мягкие сцены, и холодным, суровым фоном, представленным горами, скалами и пустынными пейзажами. Еще один объединяющий элемент – присутствие воды как важного символического образа. В «Святой Анне с Мадонной и младенцем Христом» воды нет на заднем плане, поскольку пейзаж полностью скалистый, но она присутствует на переднем: ноги Анны погружены в кристально прозрачную воду, в то время как Мария стоит на суше – ее голова не достигает горного пейзажа, а ноги не касаются воды. В «Джоконде» вода обозначена косвенно: справа виден акведук, напоминающий о ее прежнем присутствии, а слева – русло реки, преобразованное в дорогу. В «Мадонне в скалах» фигуры помещены внутрь грота, который сам по себе напоминает те самые скальные образования из других двух картин; и здесь также присутствует вода – на переднем плане. Этот водный мотив отмечает и Мережковский в своем экфрасисе:
Вдали, между скалами, влажное солнце сияет сквозь дымку дождя над туманно-голубыми, тонкими и острыми горами, вида необычайного, неземного, похожими на сталактиты. Эти скалы, как будто изглоданные, источенные соленой волной, напоминают высохшее дно океана. И в пещере – глубокая тень, как под водой. Глаз едва различает подземный родник… [Мережковский 1990, 44].
Одновременно внутри грота угадывается далекий пейзаж – тот же, что и в остальных двух картинах. По мнению Волковой, Леонардо намекает на возможность существования еще одной воды – метафоры присутствия Святого Духа. Три произведения связывает и мотив загадочной улыбки – она появляется на лице Анны, Марии, ангела и, конечно, Джоконды. Эта улыбка делает картины двусмысленными: она выражает знание о том, что остается скрытым от зрителя, улыбку осознания тайны.
В самой этой улыбке спрятано и главное послание Леонардо. Волкова предлагает собственную интерпретацию: эпоха Леонардо была временем великих открытий, прежде всего связанных с космосом и с восприятием Вселенной как загадки. В этом контексте, считает она, Леонардо стремился показать существование «всемирного разума и всемирного духа», олицетворенного Святой Анной как прародительницей «божественной семьи». Картины подсказывают, что жизнь на Земле возникла благодаря воде – элементу, соединяющему неодушевленную Вселенную и живую землю. Аналогичным образом Джоконда предстает существом на грани земного и неземного миров – попыткой Леонардо изобразить «всемиф о всечеловеке». Те же мотивы проявляются, в итоге, и в «Мадонне в скалах». Интерпретация Паолы Волковой подтверждает и наш анализ в контексте романа Мережковского. «Мадонна в скалах» является, по сути, воплощением целостного мировоззрения Леонардо – отчасти исторического Леонардо, но прежде всего Леонардо художественного, созданного в романе. Это картина, в которой выражено его стремление объединить в живописи науку и религию, постоянно находясь в поиске истока Вселенной.
Также интересно отметить, что образ Леонардо, возникающий в романе Мережковского и раскрывающийся в том числе через экфрасис проанализированной нами картины, во многом согласуется с интерпретацией, предложенной А.Ф. Лосевым в его исследовании эстетики Возрождения [Лосев 1998]. Лосев, анализируя эстетическое мировоззрение Леонардо да Винчи, характеризует его как одно из наиболее ярких проявлений «личностно-материальной» эстетики Высокого Возрождения. В этой системе действительность понимается одновременно как материальная и как выражение творческой активности человеческой личности: природа выступает главным объектом художественного подражания, но одновременно становится сферой, которую разум и фантазия художника стремятся познать и преобразовать. Поэтому в эстетике Леонардо научное исследование и художественное творчество оказываются тесно взаимосвязанными: живопись строится на точном наблюдении, математических и геометрических закономерностях, однако ее целью остается выявление качественной, живой и одушевленной стороны мира. Вместе с тем Лосев подчеркивает внутреннюю противоречивость этого мировоззрения. Стремление соединить рациональное познание и художественную интуицию, научную конструкцию и живое переживание нередко приводит к напряжению между механистическим рационализмом и потребностью в духовной глубине образа. Именно из этого противоречия, по мысли исследователя, рождается трагизм художественного мира Леонардо: ренессансная вера в безграничные возможности человеческой личности сталкивается с осознанием ее ограниченности и внутренней неустойчивости. В результате эстетика Леонардо одновременно воплощает оптимистический антропоцентризм эпохи и скрытое чувство его кризиса, что придает его художественному методу особую драматическую сложность и делает его творчество одним из наиболее выразительных свидетельств духовных противоречий Высокого Возрождения.
В заключение можно сказать, что «Мадонна в скалах» в романе является не только совершенным воплощением образа главного героя – интермедиального персонажа, способного преобразовывать внутренний мир произведения через сам акт творчества [Рыбалко 2024, 35], – и отчасти самого автора, но и отражением их внутренних противоречий, и предостережением для читателя. С одной стороны, созерцая совершенство живописного исполнения, бесчисленные природные детали и мягкость лиц, следует восхищаться человеческим гением – теми вершинами красоты, которых человечество способно достичь благодаря своему разуму. С другой стороны, позволяя себе быть очарованным загадочной улыбкой ангела, необходимо задуматься о том, что превосходит чувственное восприятие и разум, искать тайну, загадку, верить в возможность существования «чудесной тайны».