Образы паука и червя в мировоззрении бурят

Образы паука и червя включаются в галереи животного мира, выделяемые современными отечественными исследователями в мировоззрении разных народов (славян [Гура, 1997], вепсов [Винокурова, 2007] и др.). Данные зооморфные образы пока не получили освещение на бурятском материале. По этой причине настоящее исследование посвящается выделению и сопоставлению традиционных представлений бурят о черве и пауке.

Работа построена на анализе преимущественно фольклорных и лексических данных, в т.ч. содержащихся в произведениях различных жанров бурятского фольклора (эпоса, сказок и др.), бурятско-русском словаре «Буряад-ород толи» [2010] и т.д. Полевой этнографический материал носит здесь дополнительный характер.

В бурятском языке под хорхой «червь» понимают самых разных животных (в отличие, скажем, от калмыков, у которых слово хорха – «червяк червь» – является общим обозначением насекомых [Басангова, 2016, с. 155]): помимо собственно червей ( yтэ хорхой – «червь»), также рыбу, представителей моллюсков, ракообразных и земноводных. К «червям» относили еще и некоторых насекомых, об этом свидетельствует следующая лексика: таршаа хорхой – «кузнечик»; тоолуур ( тугжэ ) хорхой – «гусеница (личинка бабочки)»; галтай хорхой – «светлячок». В то же время черви объединяются с ящерицами и змеями, образуя класс змееобразных, характеризуемый демонологическими чертами [Бадмаев, 2018, с. 95]. Отметим, что подобным образом поступали и некоторые другие коренные народы Сибири (например, табуи-стическое название змеи у тофаларов узун-куърт – «длинный червь» [Рассадин, 1996, с. 217]): славяне, вепсы и т.д. Очевидно, что затруднительно определить критерии, по которым выделялась бурятами категория «черви» (налицо размытость ее границ). Поэтому в нашем исследовании ограничимся рассмотрением представлений о червях в узком (современном) их понимании.

Сначала выясним, как бурятская мифология объясняет происхождение червей. По космогоническим воззрениям бурят, они, наряду с другими земными гадами, появились из отверстия, которое проделал черт Шолмо с позволения бога за помощь, оказанную ему в создании первородной суши [Сказания…, 1890, с. 70–71]. О хтони-ческой природе червей говорит и то, что буряты в аду выделяли особый «червячий ад» [Хангалов, 1959, с. 281].

Считалось, что черви имеют «травяное» рождение, т.е. «появляются с травою, как будто выходят из травы» [Там же, с. 219]. Несомненно, такое пред- ставление сложилось на основе наблюдений за природными ритмами, когда весной появление первых ростков зеленой травы сопровождается пробуждением насекомых и всей дикой фауны Байкальского региона, в т.ч. земляных червей.

По мифологическим воззрениям бурят, черви служат пищей нечистой силе:

Когда зачерпнула своим ковшом, Далантуйские семьдесят семь Червей кишмя кишели, Еронтуйские шестьдесят семь Червей кишмя кишели

[Фольклор…, 1999, с. 38].

Буряты верили, что есть невидимые глазу черви, которые подтачивают зубы: Хорхойдо элюуhэн шу-дэн «Гнилой зуб, червем подточенный» [Бертагаев, 1949, с. 104]. Интересно, что и у славян (поляков) были подобные представления [Гура, 1997, с. 373].

С червем связывали физическую немощь, обычно о физически слабом человеке говорили: хорхой-дол тулюур «слабый как червяк» [Буряад-ород толи, 2010, т. II, с. 451]. По суждениям бурят, противоположность червю составлял муравей, символизирующий недюжинную силу. Упомянутое выше позволяет предположить, что червь вызывал ассоциацию с болезнью.

Он воспринимался еще и как источник человеческой страсти и возникающих желаний: хорхой ху-рэхэ «прельщаться чем-нибудь, червячок дошел». В то же время с ним связывался другой человеческий порок – жадность ( хорхойтой – «жадный»). Полагали, что он живет внутри человека [Берта-гаев, 1949, с. 101] и подталкивает его на определенные по ступки. Данное воззрение отмечается и у других монгольских народов, в частности у калмыков, выражение улан хорха означает «очень жадный человек» [Басангова, 2016, с. 155].

Одним из признаков в символике червя является множественность, на это указывают такие выражения: yтэнhоо олон – букв. «больше, чем червей, видимо-невидимо», yтэн шэнги – букв. «словно черви, бесчисленное множество» [Буряад-ород толи, 2010, т. II, с. 355].

Но образ червя не является однозначно негативным, в доказательство стоит привести суждение о том, что появление большого числа червей в домашнем очаге во спринимало сь положительно, т.к. это было знаком грядущего приращения домашнего стада [Хангалов, 1960, с. 76]. В этом можно увидеть символическое отождествление червя с домашним рогатым скотом. Напомним, что очаг являлся одним из самых сакральных мест в бурятском жилище, полагали, что там обитает дух – хозяин огня, покровительствующий семье и плодородию скота.

В народном восприятии червь тесно связан с ар-баахай , абаахай – «пауком». Так, есть устойчивое выражение, которое означает стремление неослабно преследовать врага: арбан жэлдэ арбаахайн му-роор мурдэжэ, хорин жэлдэ хорхойн муроор мурдэ-жэ – «Выслеживать (противника) в течение десяти лет по следам паука и гнаться в течение двадцати лет по следам червяка» [Буряад-ород толи, 2010, т. I, с. 23]. Любопытно, что в калмыцком эпосе «Джангар» используется схожее выражение [1960, с. 123]. У монгольских народов под «путем паука» иносказательно понимался путь культурного героя, поскольку полагали, что одним из способностей мифического богатыря является умение превращаться в т.ч. в паука [Басангова, 2016, с. 156]. Однако, на наш взгляд, к приведенному выше выражению следует относиться как к свидетельству отрицательности образов обоих животных, очевидно, что они символизируют врага.

С червем и пауком связан мотив оборотниче-ства представителей нечистой силы. В сказке «Ба-атар Сагаан хаан» разрубленное пополам сказочное чудовище мангадхай превращается в червей: «<…> тогда он, спустившись, под конем соединился, поднявшись, на седле соединился, превратившись в червей, сидит» [Сказки…, 1997, с. 27]. Там же выведен образ зловредной женщины, подобной пауку, который плетет паутину: «Доехал до места той женщины (остромордой и остробородой), которая проклинает и распускает свои паучьи слюни ( абаахайн шулкэн - «паутина» (букв. «слюна паука»). – А. Б.)» [Там же, с. 24]. В другой сказке двойником человека оказывается дьявол, способный воплощаться в паука: «Ложный муж обратился в паука и вошел в бонбон (священный сосуд, наподобие чайника, из которого совершается омовение). <…> Бонбон был тотчас же предан огню, причем слышны были стоны дьявола» [Смолев, 1903, с. 65]. Таким образом, оба животных увязывались с демонологическими персонажами, а это косвенно свидетельствует, что в глазах бурят они имели демоническое начало.

В фольклорных произведениях герои пользуются охотничьим манком и употребляют топленое масло, которые якобы произведены из этих животных и обладают особыми качествами:

Двадцать лет

На дне сундука лежавший Манок свой из костей червяка, Губами своими зажав, Десять лет

На дне короба лежавший Манок свой из костей паука, Коренными зубами прижав

[Фольклор…, 1999, с. 30–31].

Паучье желтое масло На коренных своих зубах Растопил,

Двадцать лет не позволяющий Голодать,

Червячье желтое масло на передних зубах своих Растопил.

Чем прежде, Еще лучше стал

[Там же, с. 43].

Следует указать, что, в отличие от червя, паук не рассматривался бурятами как хтоническое существо. Устройство им паутины на растениях, других высоких местах придавало ему качества существа, обитающего на небе и земле, выполняющего роль посредника между мирами (Верхним и Средним). В народном воображении паук мог быть источником болезни: «На окраине этой долины у жены хана – хатан – опухло ухо, никак не проходит. <…> Огромные пауки внутри уха находятся» [Сказки…, 1997, с. 100]. Он входил в круг животных, с поведением которых буряты увязывали те или иные грядущие события. Так, известна следующая примета: если с потолка спускается паук, то надо ожидать скорого прихода гостя и получения новостей (ПМА). Сходные представления зафиксированы, в частности, у калмыков [Басангова, 2016, с. 155].

У бурят существовал подсознательный страх перед пауками, который поддерживался запретом на их убийство (ПМА). Одно из названий паука – абаахай , дословно переводимое как аба – «охота» и ахай «старший, почтенный, господин», несомненно, подтверждает сложившееся в народе трепетное отношение к нему. Вероятно, наблюдая за ним, буряты убеждались в его полезности как охотника, в особенности на гнус.

С другой стороны, в основе отмеченной выше номинации паука может лежать воззрение о «родственных» отношениях между человеком и этим животным, т.к. бурятское слово аба имеет еще значение «отец». Аналогично воспринимали паука в культурах некоторых других народов: у калмыков его называли «дядюшкой» [Там же], у тунгусо-маньчжурских групп – «бабушкой» [Бурыкин, 1985, с. 37].

Укажем, что ни с червем, ни с пауком не связана ритуальная практика бурят. Итак, рассмотренный материал показывает, что в бурятской традиции образы паука и червя наделялись амбивалентностью. В представлениях о них обнаруживаются общие моменты: они ассоциируются с образом врага, болезнью, имеют демоническое начало; с ними связывается оборотничество нечистой силы. Но были и отличительные особенности. Считалось, что червь имеет хтоническое происхождение, символизирует некоторые человеческие пороки (сладострастие, жадность), его уподобляют домашнему скоту. Паук воспринимался как медиатор между небом и землей;

у бурят было почтительное отношение к нему (запрет на его убийство), вероятно, возводимое к неким «родственным» узам человека с ним.

Можно также констатировать, что некоторые традиционные представления бурят о пауке и черве обнаруживают параллели с воззрениями тюрко-монгольских народов (прежде всего калмыков), что указывает на имевшие место в прошлом этнокультурные контакты между их предками.