Онтологический аспект феномена безмолвия

Введение . Эпиграфом к статье послужила мысль М. Хайдеггера о присутствии языка в мире (здесь-бытии), репрезентации представлений посредством «оязыковления». Проблема взаимосвязи языка и мира имеет длительную историю своего становления, развития и трансформации в изучении ее различных аспектов.

В рамках статьи мы предлагаем обратиться к одному из способов их взаимосвязи – безмолвию как сущностной характеристике бытия. Отметим, что проблема безмолвия может быть осмыслена, как минимум, в двух аспектах: во-первых, как характеристика и условие существования бытия (мира, природы, человека, общества, искусства); во-вторых, собственно, как выражение звуковой картины мира / звукового кода культуры (наряду с молчанием, тишиной, криком и др.) [12] [13] [14].

На онтологический аспект безмолвия указывает М. Бланшо, определяя его как «язык бытия», на котором «говорят сущие, в коем и они обретают забвение и упокоение» [3, с. 33]. Подчеркнем, что у философа речь идет о безмолвии как способе выражения бытия, «которое утверждает в человеке свое решение – не быть, отделиться от бытия…» [3, с. 33]. Считаем важным определить онтологическую природу безмолвия во всей ее полноте, «…если мы хотим, в конце концов, быть услышанными» [3, с. 42], и обосновать его значение для культуры.

Цель нашего исследования – раскрыть эвристические возможности онтологического аспекта в изучении феномена безмолвия и его проявления на уровне вещи, природы, творений искусства. Подчеркнем, что акту- альность изучения онтологических вопросов, в том числе и безмолвия, связана с процессами трансформации современной культуры, языка, искусства, в которых явно определяется тенденция поисков глубинных оснований мира и человека для того, чтобы «услышать собственное положение» [28, с. 94].

Для определения онтологического аспекта феномена безмолвия мы обращаемся к существующей традиции его изучения. При этом под «онтологическим аспектом» подразумевается фундаментальный характер безмолвия как «паузы», которая лежит в основе проявления безмолвия на уровне вещи, природы, искусства. Именно такое истолкование в дальнейшем может послужить целям некоторого обобщенного понимания феномена безмолвия в различных гуманитарных науках (литературоведении, социальной философии, философии искусства, эстетике и др.).

Итак, анализ существующей традиции изучения проблемы безмолвия позволяет нам выделить несколько подходов: лингвокоммуникативный, состоящий в определении этимологических характеристик безмолвия и его соотношения с молчанием, концептуально объединенных на основе «семантико-когнитивного признака: отсутствие звучащей речи» [11, с. 159], и уточнении концептов, сопряженных с безмолвием, например «белое безмолвие» [9]; религиозно-теологический, изучающий мистический опыт священно-безмолвия исихазма с акцентированием идеи о психофизическом единстве человека как образа и подобия Божия, практической аскезы в процессе обожения [31]; литературоведческий, выявляющий мотив / феномен безмолвия в художественных произведениях, прежде всего поэ- тических, как способность «выразить невыразимое» (А. А. Ахматова, Ф. И. Тютчев и др.) [4] [5] [26]; искусствоведческий, определяющий сакральное безмолвие в религиозном искусстве [6]. Особо выделим философский подход к безмолвию как характеристике русской религиозной философии [23], определению социальных аспектов безмолвия в обществе (социальная немота и отношение к дискурсивному слову) [16].

Таким образом, краткий обзор предлагаемых подходов позволяет сделать вывод о необходимости дальнейшего изучения данного феномена, рассматриваемого нами как онтологического. При всем многообразии трактовок безмолвия общими чертами являются: коммуникативное значение и метафизический характер, отличающий безмолвие от молчания. Суть отличия заключается в том, что молчание рассматривается как оппозиция речи и звучащему слову, хотя и молчание может быть звучащим. Вспомним известные слова М. М. Бахтина о том, что молчание возможно только в человеческом мире, а в мире без человека противоположностью молчания является тишина [1, с. 357]. Вопрос о безмолвии - метафизический, затрагивающий сущностные характеристики всего бытия, идет ли речь о безмолвии / немоте общества, природы, современного искусства.

Методология исследования обусловлена проблематикой данной статьи. В качестве подходов к изучению феномена безмолвия, вовлекаемых в исследовательский процесс, выступают философско-культурологический, онтологический, абстрактно-формальный. Акцентирование безмолвия как онтологической характеристики актуализирует значение феноменологического подхода в изучении, который «позволяет… отбросить все старые формы выражения относительно связи сознания и реальности, предлагая принципиально новый терминологический аппарат, новый метод, новый подход...» [20, с. 19]. Главным в исследовании является онтологический подход, значение которого (в единстве с феноменологическим) заключается в раскрытии бытия как иерархии смыслов посредством снятия противоречия между субъектом и объектом (формой / содержанием, явлением / сущно- стью и др.), типологизации присутствия феномена безмолвия на уровне вещи, природы, искусства.

Триединство процедур феноменологической редукции (отказ от факторов внешнего мира, сосредоточенность на акте сознания, поиск и обнаружение априорного смысла) посредством интенциональности обращено к жизненному миру, объединенному в целостное бытие через снятие данных противоположностей. Сопоставительному анализу эстетического и феноменологического опыта посвящена монография А. В. Ямпольской, в которой автор предлагает следовать за феноменологической редукцией в восприятии трансцендентального, определяя феноменологию искусства способностью «выйти из мира и вернуться к миру; пережить глубокое духовное преобразование, перестать быть собой, чтобы стать самим собой в полном смысле слова» [32, с. 39]. Двойственность восприятия искусства зрителем заключается в его одновременном нахождении в «двух установках», двух уровнях восприятия – «реальном и фантазийном», которые образуют «сложную двухуровневую структуру» [32, с. 72], что приводит к изменению смысла в процессе восприятия, определенному как принцип «остране-ния». Исследователь русского формализма Оге А. Ханзен-Лёве отмечает направленность данного принципа «против привычного узнавания и автоматического восприятия» [30, с. 12]. Применительно к теме нашего исследования феноменологический подход позволяет раздвинуть границы анализа безмолвия (от опи-сательности к обнаружению новых смыслов, определению которых посвящены исследования М. Бланшо [3], Ж. Дерриды [7], М. Мерло-Понти [18], М. Хайдеггера [28] [29] и др.).

Итак, с позиций онтологического подхода, безмолвие свидетельствует не только об отсутствии слов, речи, выражения, но и создает определенное поле «удержания» информации, сохраняя направленность на бытие. С этой точки зрения, безмолвие бытия может быть рассмотрено как пауза, «сверхчувственный интервал» (М. К. Мамардашвили), «зазор» (М. Хайдеггер) между высказываниями в процессе коммуникации. «В этой паузе,– отмечает М. К. Мамардашвили,- а не в элементах пря- мой непосредственной коммуникации и выражений, осуществляется и соприкосновение с родственными мыслями и состояниями других, их взаимоузнавание и согласование, а главное – их жизнь…» [17, с. 58]. Поэтому, будучи связанным с метафизическими вопросами первообраза мира, Абсолюта, духовного восхождения и т. д., безмолвие не означает покоя мысли, отсутствия внутреннего голоса. Напротив, противопоставление обыденного и сущностного слова в литературе приводит М. Бланшо к выводу о необходимости движения мысли в сторону «не быть, отделиться от бытия и, придавая действительность этому отделению, создавать мир – безмолвие…» [3, с. 33], через которое поэтическое слово вновь обретает полноту сущностного выражения, «язык сказывает как сущностное» [3, с. 34].

Указывая на чистоту слова посредством «сверхчувственной паузы», безмолвие открывает бытие для человека во всей его полноте. В. В. Бибихин называет состояние «тихого безмолвия» безволием, но никак «не потерю себя», а как «выход в мир, на волю», так как «мир приходит неслышно; чтоб расслышать его, надо услышать тишину. Тогда мы вдруг начинаем слышать голоса всех вещей как бы издали; они словно приходят в согласие» [2, с. 58–59].

Разделяя идею М. Бланшо и В. В. Бибихина о метафизической природе безмолвия, подчеркнем его двойственную природу, состоящую в одновременности присутствия / отсутствия голоса, безволия / обретения себя, покоя / перемены и изменения, бытия / события, времени / безвременья и др. Безмолвие - высшая метафизическая точка молчания, «где ничто не обнажается, где в глубине сокрытости говорение является еще лишь тенью слова, язык - лишь своим образом, языком воображаемым и языком воображаемого, тем, которым не говорит никто, шепотом непрекращающегося и незаверши-мого, которому нужно навязать безмолвие …» (курсив М. Бланшо) [3, с. 42].

В качестве предварительного вывода отметим, что понимание безмолвия нельзя свети к бинарным оппозициям, составляющим его содержание, но способствующим возникновению «сверхчувственного интервала» как феноменологического опыта безмолвия, «срединной точки» (М. Бланшо), в которой язык исчезает и обретает себя. Особо выделим, что смысловой центр безмолвия находится внутри структуры бинарных оппозиций, «высвечивая» его сверхчувственность, «чистоту», метафизичность.

На трансцендентный характер категорий безмолвия и молчания указывает Е. В. Па-теева при анализе фильмов И. Бергмана. Заслуживает внимания вывод автора об отличии данных категорий с позиций переживания феноменологического опыта, так как в безмолвии «происходит контакт с трансцендентным (зрителю неочевидно, кто или что продуцирует ситуацию “молчания” / редукции), а под молчанием понимается переживание редукции, при котором трансцендентное как агентность отсутствует (“молчит” наличествующий в повествовании субъект, а его молчание противопоставлено ситуации говорения)» (подчеркивание Е. В. Патеевой) [21, с. 26]. Отметим, что в процессе постижения безмолвия главным, конечно же, является понимание человеком бытия как сложного процесса ухода, замолкания и покоя во имя обретения себя и возвращения к себе.

Для дальнейшего анализа проблемы на основе абстрактно-формального метода обратимся к философско-культурологическим уровням безмолвия бытия, «тональностям тишины» (А. Корбен), в первую очередь к миру вещей, которые «обращаются к нашей душе на языке безмолвия» [10, с. 20]. В работе «Исток художественного творения» М. Хайдеггер ставит вопрос о «вещном в творении искусства» [29, с. 60], рассматривая в качестве примера известную картину Ван Гога, которая изображает крестьянские башмаки в «неопределенном пространстве», так как «нет ничего, к чему бы они могли относиться» [29, с. 66]. В художественном творении безмолвная вещь начинает говорить о «всеобщей сущности вещей», раскрывая «несокрытость своего бытия» [29, с. 69].

Для понимания феномена безмолвия на уровне вещи важна мысль М. Хайдеггера о возможности «услышать чистый шум» вещей через уход и абстрагирование от них, «умение слушать их абстрактно» [29, с. 60]. Абстрактно-

-формальный анализ онтологической категории «вещь» отмечает Т. Л. Михайлова [19]. Таким образом, безмолвие вещей – проблема современной онтологии, которая «высвечивает» их сущность, «наделяет… особым ореолом, делает их живыми» [10, с. 20], определяет их границу бытия и небытия, так как вещи общаются на языке безмолвия.

Проблема безмолвных, но говорящих вещей рассматривается в диалоге Платона «Ев-тидем»: «…когда я бываю в кузницах, железо, как говорится, вопит и издает прегромкие звуки» [22, с. 149]. Рассуждая о словах и молчании («разве все не молчит?»), софист и его собеседник приходят к противоречиво-удивительному для них выводу, что говорит все, даже безмолвные вещи. Для определения безмолвия на «вещном» уровне используем понятие «самое само» (А. Ф. Лосев) как сущность и неповторимую индивидуальность вещей, несводимую к набору характеристик (форма, материал и др.). «Самое само» вещи невыразимо, изначально безмолвно и как первоприн-цип всего сущего имеет трансцендентный характер [15].

Блестящий анализ феномена безмолвия в искусстве представлен Ж. Женеттом, считавшим Г. Флобера одним из создателей масштабного проекта «не говорить ничего» [8, с. 232] в современной литературе. Описание незначительной детали, воспоминания или вещи у писателя «вклинивается» в роман настолько, что приводит к «ускользанию смысла в бесконечном трепете вещей» [8, с. 232], утверждая безмолвие как персонажей, так и «самого романа» [8, с. 229]. В описании «не дающейся в руки трансцендентности» [8, с. 232] вещей прочитывается кинематографическое построение романа как разрыва в смене кадров, нарушение хронологии, прекращение всякой человеческой речи, «выворачивание дискурса наизнанку, возвращение к его безмолвной стороне, которое^ составляет самую суть литературы» [8, с. 233]. Таким образом, безмолвие способно ритмизировать бытие.

В качестве второго уровня выделим природный ландшафт безмолвия. В. С. Соловьев определяет красоту как воплощенную идею, составными частями которой являются само бытие, содержание или смысл и совершенная форма [24, с. 361–362]. Философ различает зрительные и слуховые способы постижения красоты в природе, но в обоих случаях «идеальное начало овладевает вещественным фактом, воплощается в нем, и со своей стороны материальная стихия, воплощая в себе идеальное содержание, тем самым преображается и просветляется» [24, с. 359]. Эманация красоты, с точки зрения В. С. Соловьева, начинается с небесной красоты (солнце, луна и звезды), которая олицетворяет идею всеединства «как выражения спокойного торжества» [24, с. 364], получает развитие в стихии воды как движении бытия (море, ручей, река) и стихии «шевелящегося хаоса» (гроза, бушующее море).

Тема звучащего бытия является значимой для русской философии всеединства, в понимании которой каждый звук, голос стихии обращен ко всему бытию, «воспринимается и осознается как душа вещей» [27, с. 33]. Синтез трансцендентного и имманентного в философии всеединства акцентирует проблему явленного и неявленного для выражения всемирной идеи. В «иных случаях, – пишет В. С. Соловьев, – полное безмолвие в природе прямо усиливает эстетическое впечатление или даже составляет необходимое его условие…» (курсив В. С. Соловьева) [24, с. 370]. Анализу проявлений безмолвия в природе (ночь, луна, пустыня, горы, море), их рефлексии в истории философии и искусства (Лукреций, Г. Башляр, П. Валери, М. Пруст, А. Камю и др.) посвящены главы монографии А. Корбена [10].

Отметим, что при эстетическом анализе проявления безмолвия в природе доминирующей категорией будет являться возвышенное как выражающее представление человека об идеале. Особенность безмолвия как возвышенного – это соотношение двух разных планов, масштабов – человека и бытия (как ограниченного и безграничного, временного и вечного и др.). Здесь мы опять-таки возвращаемся к проблеме бинарности безмолвия и ее «снятии» в «срединной точке» как начале диалога человека и бытия.

Третьим уровнем рассмотрения безмолвия бытия является искусство. При раз- работанности темы безмолвия в творчестве художников, поэтов, писателей, режиссеров и других отсутствуют обобщающие исследования. Исключение составляет эссе С. Сонтаг, в котором она анализирует безмолвие как основную характеристику современного искусства [25]. Для нас важным является не только понимание безмолвия как художественного мотива / темы, значим также способ его бытия в произведении. Речь идет о специфическом языке искусства как знаково-символической системе.

Анализируя поэтический язык, М. Блан-шо использует понятия «слово сырое» и «слово сущностное» для определения безмолвия С. Малларме. Стремление поэта заключается в том, чтобы «напомнить собственным отсутствием об отсутствии всего, ибо язык… идет из безмолвия и в безмолвие возвращается» [3, с. 31]. «Сырое» слово служит для рефлексии реальности, выполняет функцию «чистой мены» определенной информацией между людьми, «употребляется» для непосредственного объяснения привычного мира, в котором человек ощущает «заблуждение сущностного одиночества»; «слово сущностное», или поэтическое не служит какой-то цели, «но сказывает язык, язык как творение и творение этого языка» [3, с. 34]. Это и есть чистый (метафизический) язык безмолвия как «выход за пределы слов» [10, с. 77], то, что М. Мерло-Понти называет «голосами безмолвия», понимая под последним основу для выражения, «без которого слово ничего не может высказать» [18, с. 52]. Становящееся выражение слов «готовых вот-вот сложиться», считает М. Мерло-Понти, имеет непрямой, «боковой» смысл, расположенный между словами как пауза, интервал, для того чтобы «поколебать устои языка или пове- ствования, чтобы извлечь их них новое звучание» [18, с. 52].

Феноменологический подход к безмолвию в искусстве – переход от означающего к чистому языку, прежде всего, в литературе как наиболее соответствующей требованиям отказа от сходства с конкретными вещами. Язык искусства посредством выразительности «кладет начало диалогу... это - орган духа^ нечто большее, чем идеи - матрицы идей ...» (курсив М. Мерло-Понти) [18, с. 87]. Понимание языка искусства заключается в погружение внутрь него, процессуального «означивания», так как слова могут быть восприняты иначе, не в том значении, которое обычно им приписывается. Считаем, что доминирующей категорией для объяснения безмолвия в искусстве является выразительность.

В результате проведенного исследования можно сделать следующие выводы: во-первых, безмолвие - характеристика бытия, «сверхчувственный интервал», в процессе которого происходит становление смысла; во-вторых, уровни выражения безмолвия (мир вещей, природный ландшафт, искусство) соотносятся с онтологическими категориями («самое само», возвышенное как идеальное, выразительность); в-третьих, феномен безмолвия способствует началу становящегося диалога человека и мира посредством ухода, замолкания и покоя во имя обретения себя и возвращения к себе, к своей сущности.

Выводы исследования, коренящиеся в рамках онтологического подхода, становятся возможными в результате постановки акцента на его сильных сторонах и могут служить дальнейшим разработкам данной проблематики, определению других (иных) способов бытия безмолвия.

Marina V. LOGINOVA

The Ontological Aspect of the Phenomenon of Silence