Особенности композиции и лексического состава отписок начала XVII в

DOI:

Памятники деловой письменности дона-ционального периода как важнейшие источники сведений об истории русского языка изучаются отечественными лингвистами начиная с XIX века. При этом по традиции основное внимание уделяется отражению в них элементов живой речи, однако «сложный процесс формирования национального русского литературного языка привел к утверждению делового языка как одного из строгих книжных стилей, про- тивопоставленных разговорному» [3, с. 76]. В связи с этим исследование становления и развития русского делового стиля, состава и структуры текстов делового содержания [4, c. 23] невозможно без учета зарождающихся элементов стандартизации языка и структуры текста, приведшей в итоге к формированию современного официально-делового стиля.

В качестве материала для анализа нами были избраны документы начала XVII в., вхо- дящие в Соликамский архив и опубликованные Археографической комиссией в 1841 г., но не являвшиеся до сих пор предметом специального лингвистического изучения, хотя они и представляют несомненный интерес не только с исторической [8, с. 152], но и с филологической точки зрения, поскольку в XVII в. деловая письменность предстает как «развитая система деловых текстов разных жанров, разнообразных по стилю и содержанию, что является следствием отражения в ней всех сторон социально-экономической жизни народа, а также бурного развития центрального и местного делопроизводства в Московском государстве» [1, с. 3].

В центре нашего внимания – отписка , представляющая собой один из наименее изученных жанров деловых текстов, функционировавших в старорусский период. Временем появления этого жанра деловой письменности, отличающегося богатством и разнообразием содержания, а также широтой распространения, считается начало XVI в., но уже в исследованиях, посвященных деловым памятникам XVIII в., о нем не упоминается, хотя лингвисты и применительно к современным документам используют термин «отписка», обозначая им один из речевых жанров.

В «Словаре русского языка XI–XVII вв.» слово отписка отмечено в контекстах из памятников XVI–XVII вв. и имеет два значения: 1) письменное уведомление, донесение, распоряжение; 2) ответный документ (СРЯ XI–XVII, вып. 13, с. 299–300); авторы «Словаря русского языка XVIII века» также фиксируют два значения: 1) действие по глаголу отписать – отписывать ; 2) письменное донесение, сообщение (обычно официального характера) || деловое письмо, послание || ответный документ, ответ на письмо, послание (СлРЯ XVIII, вып. 18, с. 57–58). Кроме того, во втором значении слово отписка оказывается синонимичным слову отпись , имевшему еще и значение «письменное свидетельство, расписка, квитанция» (СлРЯ XVIII, вып. 18, с. 58).

В.И. Даль тоже признает слова отпись и отписка синонимами, понимая под последним донесение или письменный ответ (Даль, т. II, стб. 1933). В современном русском языке сохранилось лишь слово отписка с уста- ревшим значением «письменное сообщение, уведомление о чем-либо, письменный ответ на что-либо» и современным значением «формальный ответ, не затрагивающий существа дела, обходящий его» (МАС, т. 2, с. 700).

Таким образом, дефиниции толковых словарей показывают, что на протяжении всего бытования в русском языке слова отписка оно обозначало самые разные документы; это, как представляется, отражает размытость их жанровых границ, отсутствие четких правил составления и в итоге объясняет трудности, возникающие у исследователей при их описании и классификации.

Так, А.Н. Качалкин называет отпиской такой деловой текст, который, с одной стороны, мог быть направлен от местного администратора или служилого человека в высшую инстанцию и, очевидно, представлял собой донесение или письменный ответ, а, с другой стороны, мог представлять собой документ служебной переписки между местными канцеляриями [5, с. 47]. Определяя специфику данного «вида документа», исследователь относит его к группе организационно-распорядительных, в которых имеется отсылка на письменное сношение, имевшее место раньше [5, с. 49, 67]. В нашем материале представлены такие случаи, например: Въ нын 4 -шнемъ, господа, въ 117 году Декабря въ 15 день, писали вы къ намъ, въ Пермь Великую, и прислали, Соли Вычегоцкiе съ при-ставомъ съ Шумилкомъ Михайловымъ, списки съ грамотъ, что... (Акты, с. 144). Однако подобная отсылка является необязательной, в таких случаях содержательная часть документа вводится указанием на разнообразные источники получения информации: Слухъ, государь, насъ дошелъ отъ воинскихъ людей, что... (Акты, с. 149); Въ нын 4 шнемъ 117 году Декабря въ .. день, прi 4 халъ въ Володимерь Володимерской сотникъ стр 4 лецкой Θ едоръ Домнинъ, а посыланъ былъ въ Балахонской у 4 здъ въ Ярополчес-кую волость, и сказалъ мн 4 , что... (Акты, с. 144). Это свидетельствует о том, что отписка могла представлять собой не ответ, а донесение или деловое письмо.

Как следствие, имеются некоторые сложности при интерпретации отписки в рамках существующих классификаций деловых памятников. Так, по типологии, предложенной С.С. Волковым, отписки могут быть отнесены к группе официально-деловых (общегосударственных, правительственно-административных) актов, касающихся как интересов всего общества, так и взаимоотношений отдельных социальных групп внутри общества, отношений верховной власти и правящих группировок к различным слоям общества и их отдельным членам, межгосударственных отношений, управления и др. [2, с. 8]. Вместе с тем отписки имеют черты и частно-деловых актов, так как некоторые из них могут быть «связаны с интересами определенного лица, касаются взаимоотношений между отдельными членами общества» [2, с. 13].

Наблюдения над рассматриваемыми текстами позволили уточнить описание композиционной структуры жанра отписки.

Исследователи предлагают выделять в композиции отписок три части: 1) начальный протокол, содержащий формулу обращения к адресату, сведения об адресанте и формулу челобитья (с характерным порядком слов челом бьет , вместо бьет челом в челобитных); 2) основную часть; 3) заключительное предложение, содержащее вопрос к адресату о дальнейших его распоряжениях [9, с. 118, 121]. В изложенной композиционной схеме наиболее значимой оказывается заключающая в себе «основное содержание документа» вторая часть, вокруг которой первая и третья части образуют рамочную этикетную конструкцию.

Для анализируемых документов характерным в формуле челобитья является порядок слов челом бьет, однако встречаются тексты, отступающие от этого правила: Государю его мости пану Яну Петру Павловичю Сап4г4, кащеляновичю Кiевскому, ста-рост4 Усвятцкому и Керепетцкому, изъ Переславля-Зал4ского, холопи Государевы и вс4 посадцкiе людишка бьютъ челомъ (Акты, с. 149). Кроме того, отмечены случаи полного отсутствия формулы челобитья: По Государеву Цареву и Великого Князя Васи-лья Ивановича всеа Русiи указу, въ Муромъ и въ Муромской у4здъ, архимаритомъ, игу-меномъ, и протопопомъ и попомъ и дьяко-номъ, и дворяномъ и д4темъ боярскимъ, и приказнымъ людемъ и Государевыхъ двор- цовыхъ селъ и деревень старостамъ и ц4ловалникомъ и вс4мъ крестьяномъ, изъ Нижнего Новагорода воеводы князь Алек-сандръ Ондр4евичь Репнинъ, Ондр4й Се-меновичь Алябьевъ, дьякъ Василей Семе-новъ, вел4ли вамъ говорити (Акты, с. 141). Отмеченные факты позволяют сделать вывод о том, что формула челобитья выступала факультативным элементом.

Смысловой центр отписки в рассмотренных текстах часто смещается к заключительной части, которая может содержать просьбу, призыв к действию или прямое указание, которые по сути и являются целью создания документа. В таком случае основная часть описывает ситуацию или события, она призвана убедить в необходимости того или иного действия и в этом смысле лишь подготавливает к восприятию заключительной части. Например: А въ Нижней бы ты 4 халъ, съ Третьякомъ Клепиковымъ, о добромъ д 4 л 4 говорить, да съ собою бы есте взяли Васи-лья Кухтина да атамана Тимо θ4 я Таскае-ва, а иныхъ бы никакихъ людей съ собою не имали (Акты, с. 137); И вамъ бы, господа, однолично вс 4 мъ къ намъ отписати вскор 4 и къ воевод 4 ко князю Александру Андр 4 евичу въ Володимеръ о всемъ писа-ти, и какъ пойдете къ нему въ сходъ (Акты, с. 303). Заключительная часть могла быть достаточно развернутой, представляя собой не одно, а несколько предложений, относительно не связанных между собою: а теб 4 бы, господине, надо мною смиловаться, а у Государя бы теб 4 быть обо мн 4 печалникомъ. А челобитенку есми къ тоб 4 о пом 4 сть 4 послали съ Микулаемъ съ У 4 здовскимъ, и ты бъ пожаловалъ, у Государя то мн 4 пом 4 стейцо упрошалъ; а язъ на твоемъ жаловань 4 много челомъ бью, противу радъ работать, колко мочь. Да по 4 хали отсюды Вологжяня посадскiе люди, къ Государю бити челомъ, и ты бы, господине, вел 4 лъ ихъ къ Государю пропустити, и провожатые бы имъ вел 4 лъ дать, чтобы имъ до 4 хать до Государевыхъ полковъ без-страшно; а он 4 теб 4 за то будутъ бити челомъ (Акты, с. 138).

Несмотря на разнообразие сообщающихся фактов и в целом свободный характер их изложения, в основной части отписок встре- чаются трафаретные конструкции, одной из которых является указание даты, например: Въ нын4шнемъ во 11 7 году Декабря во 2 день (Акты, с. 141). К устойчивым элементам можно отнести и приведенные выше конструкции, указывающие на источник получения излагаемой информации, которые, как правило, выполняют важную композиционную роль, открывая центральную часть документа и связывая ее с этикетной рамкой.

Отмеченные особенности построения анализируемых текстов позволяют говорить о том, что для отписок наряду с богатыми возможностями выражения интенционального, тематического и содержательного плана, свободой речевого воплощения характерна тенденция к композиционной упорядоченности, использованию существующих языковых формул и устоявшихся приемов изложения.

В этой связи интерес представляет рассмотрение лексических средств создания и поддержания стандартизованности языка – прежде всего, глаголов, поскольку именно глагольные лексемы используются авторами документов для информативно насыщенного повествования о событиях, заполняющего центральную часть отписки. При этом важно учитывать семантические изменения, происходившие в смысловых структурах глаголов, функционирующих в деловых текстах, поскольку они приводят к формированию стилистически маркированных устойчивых сочетаний.

Так, глагол принести в старорусском языке имел прямое значение «доставить, неся руками, на руках» (СРЯ XI–XVII, вып. 19, с. 227) и может быть отнесен к группе глаголов перемещения объекта, который в данном случае мыслится как нечто конкретное, одушевленное или неодушевленное. Однако в анализируемых текстах принести употреблен с абстрактным существительным вина : . ..гово-рити, чтобы они Государю Царю и Великому Князю Дмитрею Ивановичю всеа Русiи вину свою принесли и ему Государю крестъ ц 4 ловали (Акты, с. 137), что свидетельствует о процессе разрушения категориально-лексической семы (далее – КЛС) ‘перемещение’ в смысловой структуре глагола и реализации КЛС ‘межличностные отношения’, то есть о процессе семантической деривации ².

Объяснение такой сочетаемости можно найти, обратившись к семантике существительного. Общеславянская лексема вина фиксируется «Словарем древнерусского языка (XI–XIV вв.)» в двух основных значениях: 1) причина, повод, 2) проступок, провинность; грех, прегрешение; вина, виновность; обвинение (СДР, т. I, с. 424–428). В «Словаре русского языка XI–XVII вв.» дается более обширный перечень: 1) причина, основание || повод || основа; 2) вина, провинность; проступок, грех; 3) обвинение || приговор; 4) осуждение; наказание, возмездие || право суда; 5) то, что взимается в качестве возмещения ущерба; 6) пошлина, повинность, обязательство (СРЯ XI–XVII, вып. 2, с. 178–180). Данные обоих лексикографических источников свидетельствуют о совмещении в семантике лексемы как абстрактных, так и конкретных смыслов. Обращает на себя внимание и приводимый авторами словарей целый ряд глаголов, входящих с существительным вина в устойчивые сочетания: дати виноу – «дать повод», възло-жити виноу – «обвинять», съвьршити ви-ноу – «провести судебное разбирательство» и др. В таких конструкциях вина овеществляется, мыслится как нечто вполне конкретное, ощутимое, то, что можно дать, отдать, принести. В этой связи интересны наблюдения В.В. Колесова, заметившего, что для сознания средневекового человека границы между вещью и виной были размыты [6, с. 39].

«Словарь русского языка XVIII века» фиксирует выражение принести вину , сопровождая его пометой «канцелярское» (СлРЯ XVIII, вып. 3, с. 163–164). В современном русском языке оно не сохранилось, но может быть сопоставлено с устойчивым сочетанием принести извинения, в котором глагол десеман-тизируется, называя действие по значению существительного и приобретая лексическое значение существительного (ср. извиниться ). Выражение же принести вину обозначало явку с повинной как деятельное проявление покорности, признание своей неправоты, а значит, свидетельствовало о сохранении на периферии значения глагола семантического признака ‘перемещение’.

В рассмотренных текстах встречается и другое устойчивое сочетание с существительным вина – вины отдать : А Государь

Царь и Великiй Князь Василей Ивановичь всеа Русiи, по своему Царскому милосердому обычею, вины ваши велитъ вамъ отдать , а убиства и грабежю и никакакого ут 4 сненья вамъ не будетъ (Акты, с. 143). В «Словаре древнерусского языка (XI– XIV вв.)» применительно к контексту из памятника письменности XII в. оно толкуется как «объяснить причину чего-л.», при этом существительное вина употребляется во множественном числе (СДР, т. I, с. 425), в «Словаре русского языка XI–XVII вв.» зафиксировано устойчивое выражение вину отдати – «простить провинность, извинить» (СРЯ XI– XVII, вып. 2, с. 179). В «Словаре русского языка XVIII века» рассматриваемое сочетание не фиксируется. В тексте отписки оно включает существительное во множественном числе, но используется в значении «извинить», поскольку из контекста ясно, что речь идет об обещании прощения.

Лексема прямити в «Словаре древнерусского языка (XI–XIV вв.)» не отмечена, авторы «Словаря русского языка XI–XVII вв.» считают первичным для нее значение «идти прямым путем», фиксируемое в памятнике XI в. (СРЯ XI–XVII, вып. 21, с. 27), в старорусских текстах рассматриваемый глагол используется в иных значениях: «сохранять верность кому-либо», «признавать своим государем, быть готовым служить» (СРЯ XI–XVII, вып. 21, с. 27). Это позволяет говорить о том, что в смысловой структуре глагола произошли деривационные семантические изменения, приведшие к разрушению КЛС ‘движение’ и реализации КЛС ‘социальные отношения’. В анализируемых текстах прямити представлен в следующем контексте: а Язъ Государю своему Царю и Великому Князю Дмит-рею Ивановичу всеа Русiи не изм4нникъ, и по ся м4ста ему Государю во всемъ слу-жилъ и прямилъ (Акты, с. 138) и имеет значение «сохранять верность кому-либо». По-видимому, в приведенном фрагменте отражена устойчивая формула служити и прями-ти, сложившаяся в документах конца старорусского периода и используемая при характеристике отношения субъекта к носителю верховной государственной власти, ср.: И намъ великому государю... наши царского величества подданные об4щание предъ свя- тымъ Христовымъ евангелиемъ учинили на томъ, что имъ намъ, великому государю... служити и прямити и всякого добра хо-т4ти. ДАИ VII, 2. 1676 г. (СРЯ XI–XVII, вып. 21, с. 27).

Глагол метати имел прямое значение «бросать, кидать» (СДР, т. IV, с. 524; СРЯ XI– XVII, вып. 9, с. 124), предполагающее наличие конкретного, неодушевленного объекта. В таком значении он может быть отнесен к группе глаголов перемещения объекта.

Однако уже в древнерусском языке в процессе семантической деривации у мета-ти сформировался омоним, относящийся к глаголам социальных отношений: метати – «заточать, сажать». Он фиксируется всеми историческими словарями: И повел 4 нового-родцы въ погребы метати. Ник. лет. Х, 75; Аже извинить ся латининъ у Смольн 4 ск 4 , не мьтати его у погр 4 бъ. Смол. гр., 21. 1229 г.; Архимаритъ Феодосей ихъ крес-тьянъ имая, въ тюрму металъ. Ррх. Стр. I, 582. 1582 г.; А питуховъ бить батоги и метать въ тюр<ь>му. ААЭ IV, 90. 1652 г. (СРЯ XI–XVII 9, с. 124); А т 4 х людей, у кого табак вымут, м 4 тати в тюрьму до указу Великаго Государя. ПСЗ III 348. И оный его офицеры приказ приняли и начаша вс 4 х с кораблей в море бросать и в цесарские суда пьяных метать. Вас. Кор. 123. (СлРЯ XVIII, вып. 12, с. 153–155). Отмечается этот глагол и в рассматриваемых отписках. Так, в «Отписке нижегородских воевод князя Александра Репнина и Андрея Алябьева муромцам» читаем: А которые у васъ воры смуту чинили, ко кресту за вора приводили, и вы бъ т 4 хъ поимавъ вел 4 ли метати въ тюрму, а иныхъ присылали въ Нижней (Акты, с. 143). Реализуя значение «заточать, сажать», глагол метать нуждается в дополнительных контекстуальных уточнителях, называющих место заключения, например: въ тюрму.

Таким образом, проведенный анализ текстов отписок начала XVII в. позволил уточнить общие характеристики и особенности композиционной структуры жанра, его место в системе делопроизводства того времени, показав, что отписка представляла собой документ, который, с одной стороны, отличался свободой языкового выражения, разнообразием целевых установок автора, приближаясь по общим ха- рактеристикам к деловому письму, мог быть адресован от нижестоящего чиновника вышестоящему или в приказную избу того же уровня, а с другой стороны, имел четкую трехчастную структуру с обязательным этикетным вступлением, называющим адресата и адресанта, и факультативной формулой челобитья; центральной информативно насыщенной частью, в которой излагаются причины обращения, и заключением, напрямую выражающим интенцию автора / составителя документа.

Обращение к анализу функционирования глагольной лексики в рассматриваемых документах позволило прийти к выводу о том, что семантическая деривация являлась важнейшим источником пополнения лексики делового языка. Результатом таких деривационных семантических изменений, происходивших в смысловой структуре слов, являлись складывающиеся в рамках устойчивого употребления обороты канцелярской речи, которые могли закрепиться в лексической системе языке или остаться только в узусе.