Особенности взаимоотношений духовных цензоров и светских авторов в эпоху Александра II (на примере публикации в «Новом времени»)

В эпоху Александра II, известную своими масштабными реформами (см.: [Татищев, 2006; Римский, 1999]), произошли существенные изменения в т. ч. и в области печати. И несмотря на то, что некоторые исследователи оценивают реформу гражданской цензуры как самую консервативную (см.: [Чернуха, 2013а; Чернуха, 2013б]), послабления, сделанные в области цензорского контроля, многими современниками были восприняты положительно. В первую очередь речь идет о частичном переходе в столичных городах — Санкт-Петербурге и Москве — с предварительной цензуры на карательную или наблюдательную (ПСЗ, 1867, 396–397). Впрочем, и это необходимо подчеркнуть, данный переход был осуществлен только в рамках гражданской цензуры, духовная же цензура по-прежнему оставалась предварительной, несмотря на несколько попыток, предпринятых в 1860-х гг., осуществить назревшее реформирование в т. ч. и духовно-цензорского ведомства (см.: [Карпук, 2016; Карпук, 2023]). Сосуществование двух совершенно различных систем цензурного контроля довольно часто приводило к конфликтным ситуациям.

Итак, рассматриваемое — во многих отношениях весьма показательное — дело началось с публикации в только что учрежденной газете «Новое время» фельетона «Московская жизнь» (Московская жизнь, 1868, 1–3). В самом начале статьи было затронуто довольно большое количество самых разных тем, внешне практически никак не связанных друг с другом: о необходимости расширения благотворительности в Москве, о непривлекательном внешнем виде Московской городской думы, о народном театре Раппо, о концертах А. Контского и т. п. Внимание же духовной цензуры привлек буквально один абзац.

Анонимный автор сообщал, что в настоящее время, т. е. в начале 1868 г., Москва замерла в ожидании нового московского митрополита — архиепископа Камчатского, Курильского и Алеутского Иннокентия (Попова-Вениаминова), назначенного в первопрестольную после кончины в 1867 г. свт. Филарета (Дроздова). Далее, вполне ожидаемо, в статье следовали слова об этом архиерее как о выдающемся современном миссионере, который может и должен сделать многое для усиления просветительской деятельности духовенства. И далее, вместо того чтобы, например, более подробно рассказать о миссионерских трудах новоназначенного митрополита или о его возможных миссионерских проектах, автор несколько неожиданно перешел к описанию современной литературы и духовной цензуры. Учитывая значимость данного пассажа для настоящего исследования, приведем его полностью:

«От него же (митр. Иннокентия. — Д. К.) литература русская ожидает и содействия к преобразованию духовной цензуры в России. В настоящее время цензура эта ужасна. Комплект ее набирается из лиц, неспособных к ученым должностям в семинариях (это не секрет; доказательством тому служат официальные распоряжения о зачислении мест духовных цензоров), или не поладившие с архиереями, наставниками и обществом; архимандриты эти посылаются в духовную цензуру как в ссылку, как признанные неспособными на постах, которые они занимали в семинариях и академиях. Понятно, какие муки приходится выносить русским писателям, отстаивая самые невинные и самые в то же время полезные и ученые статьи в русской духовной цензуре. В настоящее время нет гарантий произволу духовного цензора; какое же может быть развитие церковной и исторической науки в России? Не отсюда ли проистекает причина поразительной скудости наших знаний расколов и ереси в России? Стыдно признаться, русская церковь не имеет даже истории, например, молокан и духоборцев в России. Что же духовенство русское может сделать с этими сектами, когда оно об них понятия не имеет?.. Нет; членами духовной цензуры должны быть умные из умных, просвещенные из просвещенных особ духовных; иначе образованному мыслителю, историку, публицисту, исследователю нет возможности сойтись в понимании вещей с представителями нынешней духовной цензуры, а чрез это терпит урон наука русская. Никто не станет отвергать и того, что на духовенстве лежит обязанность просвещать неумытый народ с кафедр церковных и посредством церковных приходских училищ. Совестно признаться, а нельзя, правда того требует, что наш народ до того заброшен, что не понимает трех, четырех истин христианской религии… На ком же лежит обязанность разъяснять все это народу одичалому и погибающему в кабаках» (Московская жизнь, 1868, 2).

Таким образом, в данном небольшом по объему отрывке затронуты как минимум три вопроса/проблемы. Во-первых, автора беспокоит непросвещенность православного духовенства. Во-вторых, и этот пункт вытекает из предыдущего, священнослужители ничего не знают о молоканах и духоборцах. А не знают, и это в-третьих, потому что духовный цензурный комитет, состоящий из склочных архимандритов, которые не смогли устроиться в духовно-учебном ведомстве, все блокирует и запрещает, нанося тем самым непоправимый урон богословской науке и просветительской деятельности Русской Православной Церкви.

Для того чтобы максимально объективно разобраться в этом деле, сначала отметим, что газета «Новое время» начала выходить только с января 1868 г. Разрешение на ее издание в октябре 1867 г. получил литовско-польский ученый и литератор Адам Карлович Киркор. Считалось, что он предпринял издание газеты для поддержки земляков, подвергшихся после польского восстания 1863-1864гг. различным стеснениям и преследованиям, а также для уменьшения распространенного в России предубеждения против поляков, в связи с чем газета первоначально воспринималась как орган польских помещиков (см.: [Грибановская, 2017, 45–46]). Как бы то ни было, в данном случае весьма примечателен тот факт, что речь идет о статье, опубликованной в газете, которая выходила всего лишь чуть больше месяца.

На данный момент не удалось выяснить, откуда именно и благодаря кому члены Санкт-Петербургского духовного цензурного комитета узнали об этом пассаже, опубликованном, повторимся, в недавно учрежденной газете. Как бы то ни было, комитет отреагировал на эту критику довольно оперативно. Об этом становится известно из донесения комитета в Св. Синод, датированного 2 марта того же 1868 г. и подписанного членами комитета архимандритами Фотием (Щиревским), Ефремом (Рязановым), Сергием (Назаретским) и секретарем комитета профессором Санкт-Петербургской духовной академии Е. И. Ловягиным.

Из текста донесения следует, что члены столичного цензурного комитета, восприняв данный пассаж в качестве оскорбительного отзыва в свой именно адрес (РГИА. Ф. 796. Оп. 149. Д. 317. Л. 1), попытались решить вопрос на своем уровне. Отталкиваясь от содержания временных правил о печати от 6 апреля 1865 г., согласно которым за всякое оглашение в печати о частном или должностном лице таких сведений, которые могут повредить их чести, достоинству или доброму имени, а также за всякий оскорбительный отзыв, заключающий в себе злословие или брань, виновный подвергался денежному штрафу и заключению в тюрьму (IV отд., стт. 10 и 11) (ПСЗ, 1867, 405), комитет сделал запрос в редакцию газеты с требованием указать имя и адрес проживания автора фельетона.

В редакционном ответе, дата которого в архивном деле не указана, говорилось, во-первых, что в статье речь шла в целом о духовной цензуре, а не конкретно о Санкт-Петербургском духовном цензурном комитете. Во-вторых, редакция ответила отказом на требование указать имя и адрес проживания автора, указав, что это она сделает только на основании решения суда, если комитет решится обратиться туда с иском против редакции и если, разумеется, комитет выиграет дело. В-третьих, и этот пункт отчасти повторял первый аргумент, но теперь уже от имени автора фельетона, вновь утверждалось, что критика была адресована вообще в отношении всей цензуры. Кроме того, из редакционного ответа следовало, что у автора имеется множество доказательств, свидетельствующих о нарушениях духовных цензоров. Вот этот текст: «В настоящее время по сношении редакции с автором нескольких строк о духовной цензуре в России вообще, напечатанных в № 28 газеты „Новое время“, разъяснилось, что он и не имел в виду отдельных лиц или отдельного, в одном каком-нибудь городе России, учреждения духовной цензуры, и, если сделал заметку о необходимости преобразования духовной цензуры в России вообще, то подразумевал несостоятельность вообще духовных цензоров в России, оставляя за собою полную возможность доказать, если бы то потребовалось, — эту несостоятельность формальными за несколько лет бумагами духовно-учебного ведомства о таких назначениях и свидетельством многих литераторов, имевших соприкосновение в продолжение нескольких лет с духовною цензурою в России вообще» (РГИА. Ф. 796. Оп. 149. Д. 317. Л. 1 об.).

Таким образом, попытка членов комитета выяснить имя автора статьи провалилась. Более того, в ответном письме из редакции «Нового времени» критика духовной цензуры из уст анонима получила свое продолжение, или в силу его характера, или в силу убежденности в своей правоте и, самое главное, защищенности. Только после этого комитет вынужден был обратиться в Св. Синод с сообщением всех обстоятельств дела, «испрашивая начальственного ограждения цензурного комитета от подобных незаслуженных оскорблений со стороны публицистов» (РГИА. Ф. 796. Оп. 149. Д. 317. Л. 2 об.).

Донесение комитета, датированное 2 марта, поступило в канцелярию Св. Синода только 8 марта. Еще через несколько дней, 11 марта, оно было перенаправлено юрисконсульту Св. Синода Василию Афанасьевичу Степанову. Ответ последнего в Св. Синод поступил уже 15 марта. Из него следовало, во-первых, что комитет для привлечения к суду лиц, ответственных за вышеприведенный отзыв газеты «Новое время», вообще не должен был беспокоить Св. Синод. Членам комитета следовало самостоятельно обратиться к прокурору Судебной палаты для возбуждения дела по данному вопросу (РГИА. Ф. 796. Оп. 149. Д. 317. Л. 8–8 об.). Во-вторых, согласно мнению Степанова, если Св. Синод признает необходимым все же дать данному делу ход, то в таком случае можно было бы, вместо судебного преследования, возбудить преследование в административном порядке. В таком случае Св. Синод должен был, согласно установленному порядку, сообщить через обер-прокурора Св. Синода о вышеупомянутом отзыве газеты «Новое время» министру внутренних дел. И именно со стороны министерства должно было быть дано редакции данной газеты предостережение, на основании закона о печати от 6 апреля 1865 г. (II отд., 29 ст.) (ПСЗ, 1867, 400).

Особого внимания заслуживает сделанное в ответе В. А. Степанова примечание. Оно вскрывает важную вещь, а именно сознательную ложь как автора фельетона, так и редакции «Новой газеты». С одной стороны, юрисконсульт отмечает, что в вышеприведенной статье ни одним словом не упомянут собственно Санкт-Петербургский комитет духовной цензуры, однако в донесении комитета высказывалась точка зрения, что критика адресована в адрес именно столичного комитета, а не вообще в отношении всей духовной цензуры, как на этом настаивали аноним и редакция. По мнению юрисконсульта, комитет не с «достаточной точностью» объяснил, почему данная статья относится именно к нему. И далее Степанов сам вносит существенные дополнения и разъяснения, указывая, что из всех комитетов духовной цензуры только Санкт-Петербургский состоит из членов, свободных от занятий по другим должностям, тогда как цензурные комитеты при других духовных академиях — в Москве, Киеве и Казани — состоят из членов, имеющих, вне зависимости от цензорских обязанностей, и другие занятия. Именно поэтому, согласно вполне справедливому выводу юрисконсульта, Санкт-Петербургский комитет имел полное право и с достаточной основательностью утверждать, что именно к нему, а не к какому-либо другому комитету и не вообще к цензурным духовным установлениям относилась содержащаяся в статье критика (РГИА. Ф. 796. Оп. 149. Д. 317. Л. 9 об. — 10 об.).

Действительно, еще в ноябре 1857 г. тогдашний митрополит Санкт-Петербургский Григорий (Постников) обратился в Св. Синод с донесением, в котором сообщал, что членами столичного духовно-цензурного комитета состояли, как правило, профессора Академии, которым с каждым годом, ввиду увеличения объемов книжной продукции, издаваемой в России и ввозимой из-за границы, было все сложнее качественно и оперативно выполнять свои служебные обязанности и по Академии, и по комитету. В этой связи предлагалось назначать в комитет на должности цензоров четырех не занятых по другим послушаниям лиц (РГИА. Ф. 796. Оп. 138. Д. 1983.

Л. 1–1 об.). Св. Синод, рассмотрев данное обращение, одобрил его, и с марта 1858 г. в состав обновленного комитета вошли архимандриты Фотий (Романовский), Сергий (Назаретский), Феодор (Бухарев) и Макарий (Малиновский) (РГИА. Ф. 796. Оп. 139. Д. 242. Л. 1-2), т.е. представители т.н. ученого монашества. И эта практика практически в полном объеме соблюдалась вплоть до 1917 г. В других комитетах, повторимся, должности цензоров занимали, как правило, профессора Академии, для которых цензорские обязанности являлись дополнительным бременем.

На основании ответа юрисконсульта В. А. Степанова Св. Синод своим определением от 18 марта / 30 апреля 1868 г. за № 504, с одной стороны, поручил обер-прокурору обратиться в Министерство внутренних дел для разрешения данного вопроса в административном порядке. Во-вторых, в определении Св. Синода было подчеркнуто, что духовные цензоры в своей деятельности руководствуются уставом и соответствующими указами высшей церковной власти: «При рассмотрении же произведений, подлежащих духовной цензуре, комитеты оной действуют не произвольно, а руководствуются постановленными на сей предмет узаконениями, а также указами Святейшего Синода и вообще правительственными распоряжениями; таким образом, в суждениях фельетониста, с порицанием действий цензурных комитетов и относящихся до них распоряжений духовного начальства, соединяется порицание самых постановлений закона об институте духовной цензуры. Вместе с тем, автор фельетона несправедливо порицает и все духовенство Русской Церкви, выражаясь, что будто бы оно и понятия не имеет о существующих в России сектах молокан и духоборцев» (РГИА. Ф. 797. Оп. 38. 1 отд. 1 ст. Д. 90. Л. 3 об.). Другими словами, Св. Синод зафиксировал тот факт, что автор, обличая и критикуя духовных цензоров, обличал и критиковал, ни много, ни мало, Св. Синод как высший в т. ч. и духовно-цензурный орган.

Из канцелярии обер-прокурора в Министерство внутренних дел отношение было отправлено 9 мая того же 1868 г. за подписями товарища обер-прокурора Юрия Васильевича Толстого и директора канцелярии Николая Александровича Сергиевского (РГИА. Ф. 797. Оп. 38. 1 отд. 1 ст. Д. 90. Л. 4). Ответ поступил чуть больше чем через месяц — 17 июня. В нем сообщалось, что Совет Главного Управления по делам печати при Министерстве внутренних дел, рассмотрев вышеозначенный фельетон, вполне согласился с мнением Св. Синода о предосудительности статьи, но приняв во внимание, что со времени публикации прошло уже более трех месяцев, а «предостережение» являлось мерой быстрого взыскания за проступки по делам печати, и потому применять данную меру в настоящем случае было уже не очень удобно. Кроме того, согласно временным правилам от 6 апреля 1865 г., данное дело должно было рассматриваться в суде. Учитывая все вышесказанное, Совет Главного Управления по делам печати предлагал принять данный фельетон к сведению, как материал на случай определения карательной меры впоследствии, в случае дальнейших злоупотреблений печатным словом в указанной газете (РГИА. Ф. 797. Оп. 38. 1 отд. 1 ст. Д. 90. Л. 5–5 об.).

Святейшему Синоду после такого ответа ничего не оставалось, как теперь уже своим определением от 3 / 31 июля 1868 г. за № 1309 дело закрыть, постановив следующее: «В виду такого уведомления Святейший Синод находит возможным не возбуждать дальнейшей переписки по настоящему предмету, а потому определяет: настоящее дело по синодальной канцелярии зачислить конченным» (РГИА. Ф. 796. Оп. 149. Д. 317. Л. 22 об. — 23). Как итог, несмотря на предпринятые меры, ни комитет духовной цензуры, ни Св. Синод в рамках данного дела не смогли отстоять «честь мундира» духовных цензоров. Газета «Новое время» продолжила выходить, хотя, правда, и влачила полунищенское существование до тех пор, пока ее в 1876 г. не выкупил Алексей Сергеевич Суворин, после чего это издание приобрело огромную известность и колоссальное влияние (см.: [Грибановская, 2017, 52]).

Таким образом, дело о публикации фельетона с критикой духовной цензуры на страницах газеты «Новое время» спустя полгода было прекращено, однако в данном случае на себя обращает внимание еще один момент. Дело в том, что в своем донесении члены Санкт-Петербургского комитета сделали предположение по поводу того, кто может быть автором фельетона. По их предположению, этот «оскорбительный отзыв в упомянутой газете написан по поводу неодобрения к печати в недавнее время одной рукописи о духоборцах и молоканах, составленной Ф. Ливановым и возвращенной без одобрения, на основании указа Святейшего Синода от 5 июня 1864 г. за № 2254, за неимением в ней нужных критических замечаний против учения раскольников» (РГИА. Ф. 796. Оп. 149. Д. 317. Л. 2–2 об.). Безусловно, это было всего лишь предположение, но почему нельзя довериться словам духовных цензоров, которые, работая в ежедневном режиме с авторами, редакторами, издателями и т. п., могли иметь веские аргументы в пользу своей версии.

Как бы то ни было, можно и нужно обратить внимание на деятельность возможного автора фельетона. Из литературы становится известно, что Федор Васильевич Ливанов, будучи выпускником Саратовской духовной семинарии и недоучившимся студентом КазДА, с 1865 г. переехал в Петербург, где трудился в Департаменте общих дел Министерства внутренних дел, разрабатывая документы о расколе (см.: [Осьма-кова, 1994, 353]). Итогом этих трудов стало издание в 1868 г. первого тома, как считается, главного труда Ливанова «Раскольники и острожники. Очерки и рассказы» (Ливанов, 1868). Насколько можно судить, данную книгу Ливанову удалось издать вообще без какой бы то ни было цензуры. Данная работа, как и последующие тома, вызвала шквал критики, как кажется, вполне заслуженной и обоснованной, в т. ч. и со стороны представителей духовно-академической науки. Рецензии были разные и по стилю, и по содержанию: от строго академических по тону и содержанию до довольно вольных и эмоциональных. Рецензенты утверждали, что «для придания книге разоблачительной сенсационности Ливанов обильно украсил канцелярские бумаги и полицейские протоколы собственными вымыслами, что лишало их документальной ценности и сделало книгу „более годной для чтения московских купчих, чем для серьезного знакомства с расколом“» [Осьмакова, 1994, 354].

В ответ на прозвучавшую критику Ливанов во втором томе своего сочинения «Раскольники и острожники» поместил предисловие, где, среди прочего, несколько нескромно заявлял: «Мы коротко знаем, что изданные книги, по своим источникам и разработке оных, послужат краеугольным камнем всех последующих исследований сих любопытных сект (молокан и духоборцев), и книги наши проживут… столетия; потому не нам обращать серьезное внимание на жалкие завывания малограмотных фельетонистов и бездарных рецензентов — неучей, неспособных отличить даже по-повца от беспоповца…» (Ливанов, 1870, I).

Что касается конкретных ответов на прозвучавшую критику, реплики Ливанова были не только резкими, но и дерзкими. Так, обращаясь к одному из рецензентов — некоему Ткачеву, Ливанов спрашивает его, сможет ли тот отличить федосеевца от поморца, и сам же отвечает: «Мы уверены, что нет, а между тем вы брались разбирать наши книги, для которых прочитана не одна сотня ученых сочинений, просмотрена не одна тысяча правительственных дел, изъезжено три части России и слушался полный курс самых высших наук о всех христианских вероисповеданиях, не только что о раскольниках русских» (Ливанов, 1870, III). Далее Ливанов продолжил унижать своего оппонента: «Бич, сплетенный из дерзких слов, которыми вы заканчиваете, г. Ткачев, в юродствующем журнальце вашу жалкую рецензию на мои книги, позвольте обратить на вашу спину и вразумительно напомнить вам, что для того, чтобы быть ученым, недостаточно понюхать только на заднем дворе университета науку» (Ливанов, 1870, III). Из этого весьма показательного по своей дерзости ответа следовало, что не Ткачеву надо было указывать на ошибки Ливанова: «Их могут указывать нам лишь люди, более нас изучившие дело раскола и сект, вы же, при вашем младенческом образовании, умрете карликом в науке и жалким запечным тараканом в критике…» (Ливанов, 1870, III).

Схожей критике подверглись еще несколько авторов рецензий, которых Ливанов называл вечно пьяными, бездарными, идиотами, безмозглыми, «Русские ведомости»

были названы серенькой газетенкой (Ливанов, 1870, IV–V). Свое предисловие Ливанов завершал анонсом своих дальнейших планов в области литературного и научного творчества: «По выпуске настоящего 2 тома, мы должны будем приступить к третьему изданию 1 тома, стало быть дело говорит само за себя… и все неучи, бьющееся лбами в наши издания, разобьют только эти лбы об них, — как о крепкий камень. Советуем им успокоиться для их же собственного блага! Мы знаем, что и как пишем для России, пребываем в полной уверенности в полезности своей общественной деятельности и не неучам нас учить, а мы будем учить неучей!..» (выделение жирным шрифтом авт. — Д. К .) (Ливанов, 1870, V). Данные высказывания со всей очевидностью демонстрируют характер Ливанова как чрезмерно самоуверенного и самовлюбленного автора.

Несложно предположить, что такой наглый тон и дерзкие выпады вызвали еще больший шквал критики. Некоторые рецензенты высказали сомнение по поводу того, в здравом ли уме находится автор. И. С. Аксаков написал резкое письмо Н.П. Гилярову-Платонову, являвшемуся тогда редактором-издателем газеты «Современные известия», где Ливанов был постоянным сотрудником в период с 1868 по 1876 гг. Считается, что Ливанов стал одним из прототипов Петра Верховенского в романе Ф. М. Достоевского «Бесы» (см.: [Осьмакова, 1994, 354]). После выхода в 1872 г. третьего тома на страницах журнала СПбДА «Христианское чтение» появилась обстоятельная статья, в которой Ливанов обвинялся в плагиате, с подробным указанием, откуда и что именно он заимствовал, разумеется, без указания источников. Анонимный автор рецензии аргументированно утверждал следующее: «Перепечатывая в своих изданиях труды, г. Ливанов не только не сознается в присвоении чужой собственности, напротив, всячески старается скрыть от читателя свое хищение» [Заметка, 1872, 704]. Сейчас нет необходимости входить в подробный обзор и анализ содержательной части трудов Ф. В. Ливанова, хотя биография и литературное наследие данного деятеля заслуживают изучения, в т. ч. и по той причине, что в настоящее время (на 27 декабря 2025 г.) антикварные пятитомники Ливанова («Раскольники и острожники») продаются более чем за 3 млн руб. (Ливанов, 2025)! Важно отметить, что, если Ливанов действительно был автором разбираемого фельетона в газете «Новое время», то остается только признать, что духовным цензорам в определенном смысле еще повезло, т. к. он мог использовать в их адрес более жесткие характеристики и хлесткие формулировки.

Что же касается дальнейшей судьбы Ливанова, то в 1870-х гг. у него возникли серьезные проблемы теперь уже с гражданской цензурой. В итоге несколько томов его трудов были запрещены к печати, а поскольку он сделал ставку именно на издательскую деятельность, то это в итоге привело к разорению. В конце концов Ливанов умер в полной безвестности, и даже точно не известен год его кончины — 1878 г. или 1879 г. (см.: [Осьмакова, 1994, 354]).

Переходя к выводам, следует отметить несколько моментов. Во-первых, данный эпизод, связанный с публикацией фельетона в 1868 г., довольно наглядно демонстрирует целый комплекс проблем в деле развития системы печати и контроля над ней в эпоху императора Александра II. Одна из ключевых проблем связана с переходом гражданской цензуры в столицах Российской империи с предварительной системы к карательной или наблюдательной, при том что в рамках духовно-цензорского контроля в это же время применялась только предварительная цензура. Во-вторых, запрет тех или иных рукописей со стороны духовноцензурного комитета или даже Св. Синода позволял некоторым авторам публично обличать цензоров в непрофессионализме и слабой компетентности, что далеко не всегда соответствовало действительности. Духовные цензоры в своей повседневной деятельности руководствовались не только и не столько своими взглядами (хотя это не могло не присутствовать), сколько уставом духовной цензуры, а также многочисленными синодальными указами и распоряжениями, с которыми сами цензоры теоретически могли были быть не согласны, но не могли их не исполнять.

В-третьих, формальное расследование, которое в итоге было закрыто, показало неэффективность и слабость защиты собственных институтов со стороны Св. Синода. Дальнейшие исследования по выявлению подобного рода конфликтов и сюжетов позволят выяснить, насколько подобная неэффективность была распространена в рассматриваемую эпоху, был ли это единичный случай, или проблема носила системный характер.