Пацифизм в советской общественно-политической мысли: от враждебности и непризнания к принятию и одобрению

DOI:

Цитирование. Николаев Н. Ю. Пацифизм в советской общественно-политической мысли: от враждебности и непризнания к принятию и одобрению // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4, История. Регионоведение. Международные отношения. – 2024. – Т. 29, № 3. – С. 219–230. – DOI:

Введение. Одной из самых серьезных проблем современной российской паксологии / иренологии является отсутствие разработанного и ясного корпуса тематических дефиниций. Несмотря на сравнительную немногочисленность антивоенных понятий, исследователь при их использовании сталкивается со множеством подходов и терминологических интерпретаций. Усложняют ситуацию и перипетии отечественного миротворчества в советский период, когда идеологические разногласия влияли не только на оценку практической деятельности некоммунистических антивоенных движений, но и их концептуальное осмысление. Одним из самых «проблемных» антивоенных терминов является «пацифизм», рассмотрение которого, на первый взгляд, не представляет серьезных исторических и семантических затруднений. Однако при более обстоятельном и глубоком изучении пацифизм оказывается обладателем сложной, противоречивой и событийно насыщенной «биографии». На протяжении XX столетия отношение к пацифизму в нашей стране претерпевало значительные, порой кардинальные изменения, что отразилось не только на его формулировках, но и характере социальной аппер- цепции. Первоначальные интерес и внимание сменились неприятием и полузабвением, чтобы в конце концов уступить место идейной реабилитации, широкому распространению и полноценному использованию.

К сожалению, серьезного изучения оценок пацифизма (в идеологическом и терминологическом измерениях) в отечественной общественно-политической мысли, по сути, не проводилось. В достаточно обширной постсоветской историографии анализ собственно пацифизма «растворяется» в общей истории российского антивоенного движения. Отдельные аспекты отношения к пацифизму в предвоенный период были проанализированы советскими историками [13; 17]. Однако эти работы при известной фундированности отличал нескрываемый идеологический подход, заметно ограничивавший исследовательские возможности авторов. Проведенное исследование позволило не только раскрыть эволюцию оценок советскими обшествоведами и политическими деятелями пацифизма, но и на данном примере выявить степень и характер влияния марксистско-ленинской идеологии на процесс формирования важных и общественно значимых понятий и социальных практик.

Кроме того, раскрытие «понятийной истории» пацифизма, по мнению автора, будет способствовать выработке наиболее полного и аподиктического его определения.

Методы . В рамках популярного в терминоведении семантико-когнитивного подхода, а также историко-семантического анализа и исторической компаративистики автор стремится выявить и обобщить существовавшие в советской общественно-политической мысли оценки пацифизма как понятия, а также более широкую его репрезентацию (как концепта и идеологемы). Источниковой базой исследования послужили прежде всего историографические источники: научные труды, справочно-энциклопедические издания и публицистические материалы. Хронологические рамки статьи ограничены советским периодом, так как всплеск исследовательского интереса к пацифизму, отчетливо заметный в последние три десятилетия, требует отдельного и самого тщательного изучения.

Анализ. В многочисленных работах, посвященных вопросам войны и мира, пацифизм традиционно оказывается наиболее популярным и исследовательски востребованным понятием. Этимология пацифизма восходит к латинскому слову «pax» – мир и «facio» – делаю, то есть буквально означая «мироделанье» [40, стб. 937]. Считается, что первым термин «пацифизм» в широкое употребление ввел французский писатель и юрист Эмиль Арно. В 1901 г. на десятом Всеобщем конгрессе мира в Глазго он предложил использовать это слово и его производные для обозначения движения за мир [12, с. 103–105].

Отечественная общественная-полити-ческая мысль еще до революции 1917 г. не только активно использовала новое понятие, но и успела сформулировать собственное представление о его содержании. Так, на страницах первого российского периодического антивоенного издания «Вестник мира» пацифизм определялся как стремление добиться без войны общей солидарности цивилизованных стран, а также как механизм разрешения международных конфликтов мирными средствами [36, с. 3–4]. Ряд авторов этого периода предлагал развернутую видовую классификацию пацифизма [51, с. 39–40]. В отдельных работах, напротив, он рассматривался как единое и достаточно цельное учение. К примеру, таковым представал пацифизм в изложении П.Н. Милюкова – монолитный, лишенный утопизма и пустого морализаторства, стоявший на твердых институционных основаниях – широкой сети антивоенных организаций, межпарламентском союзе, международном третейском суде и миролюбивых государственных договоренностях [34, с. 86, 95]. Популярная в начале XX в. энциклопедия братьев Гранат давала пацифизму позитивно-нейтральное определение: «Пасифизм, или пацифизм, движение, пропагандирующее международный мир и ведущее идейную борьбу с милитаризмом» [54, стб. 317].

После Октябрьской революции взгляды на пацифизм радикальным образом изменились и появившиеся в официальном общественно-политическом дискурсе враждебность и неприятие к нему в той или иной мере сохранялись на протяжении почти всего советского периода [38, с. 4]. По отношению к советскому миротворчеству термин «пацифизм» не использовался и применялся лишь при описании некоммунистических антивоенных практик и концепций. Причиной подобного идейно-терминологического «остракизма» послужили прежде всего работы В.И. Ленина, в которых пацифизм оказался накрепко «привязан» к идеологически чуждым марксизму атрибутивам – «буржуазный», «либеральный», «оппортунистический», «шовинистический» и пр. [26, с. 341]. На протяжении многих десятилетий историографическим «указателем» для советских авторов служили ленинские высказывания о пацифизме как учении бессодержательном, политически нелепом и лицемерном [28, с. 257].

«Ложному» пацифизму В.И. Ленин противопоставлял «истинный» пацифизм, который в узуальном значении был лингвистическим симулякром (то есть подменялся понятиями «пропаганда мира», «проповедь мира», «лозунг мира» и т. д.), а в семантическом отношении фактически являлся «анти-пацифизмом», не только допуская, но и ратуя за «прогрессивные» вооруженные конфликты – национальноосвободительную борьбу и революционное насилие [26, с. 165–166, 311].

Справедливости ради укажем, что после 1920 г., в условиях отказа от идеи «превра- щения войны правительств в войну гражданскую» и осознания необходимости преодоления Советской Россией международной изоляции, отношение В.И. Ленина к пацифизму несколько смягчилось, стало более терпимым и прагматичным (хотя кардинального изменения позиции, конечно, не произошло). В конце жизни он не только демонстрировал готовность к сотрудничеству с буржуазными и демократическими пацифистами, но и рекомендовал советским представителям на Генуэзской конференции выступить с «широкой пацифистской программой» [29, с. 406–408; 30, с. 34–40, 63–64, 69–70].

Анализ трудов ряда известных большевиков 1920-х – начала 1930-х гг. (Г.Е. Зиновьев, Л.Д. Троцкий и др.) также позволяет выявить их отрицательное, а порой и резко-негативное отношение к пацифизму [14, с. 436; 53, с. 366]. И хотя многие марксисты-теоретики уже в конце 1920-х гг. подверглись репрессиям, а в 1930-е гг. в большинстве своем были физически уничтожены, заявленный ими общественно-политический рефрен – «пацифизм враждебен марксизму во всех своих проявлениях» – был подхвачен и догматизирован именно в сталинскую эпоху [19, с. 25–26].

Действительно, высказывания И.В. Сталина о пацифизме, при том, что они сравнительно немногочисленны, отличались безапелляционностью и ригоризмом, превращая понятие «пацифизм» в откровенно пейоративную коннотацию [46, с. 200]. В сталинских работах середины 1920-х гг. можно встретить высказывания о том, что политическая практика пацифизма (через деятельность социал-демократических партий) способствовала утверждению фашизма [45, с. 283]. После подобной идеологической «отмашки» тезис о «фашиствующем пацифизме» в 1930-е гг. был поддержан и развит советскими обществоведами. «Еще в начале относительной капиталистической стабилизации, – писал известный советский правовед и дипломат П.Е. Вышинский, – в период расцвета пацифизма, за ширмой которого собирал свои кадры фашизм, т. Сталин разоблачил попытки противопоставления пацифизма фашизму» [9, с. 64].

Немалую роль в очернении пацифизма (и как учения, и как понятия) играли многочисленные историко-документальные сборни- ки / хрестоматии, состоявшие из текстов международных соглашений, статей советских руководителей по международной тематике, активно издававшиеся в 1920-е – 1950-е гг. [24, с. 41, 62, 144–145, 159]. Отметим и сомнительный вклад советских писателей, карикатурно изображавших пацифистов скрытыми милитаристами, резонерами и оппортунистами [16, с. 533–534; 33, с. 255] 2. Наконец, деструктивный и антикоммунистический характер пацифизма был окончательно зафиксирован в учебно-образовательной, просветительской и дидактической литературе – от «Краткого курса истории ВКП(б)» и наставлений советским агитаторам до вузовских учебников [20, с. 366; 44, с. 160].

В то же время политическая доктрина сталинского периода не рассматривала пацифизм как идейно-монолитное учение / движение. В рамках двух больших направлений – буржуазно-либерального и мелкобуржуазного выделялось несколько течений [43, с. 18–19, 22, 36–37, 43–44, 55–59]. Основные виды пацифизма были определены на VI Конгрессе Коминтерна (1928 г.). «Официальный» его вариант артикулировался на дипломатическом и государственном уровне буржуазными правительствами и признавался как один из самых враждебных коммунистической идее и Советскому Союзу. «Пацифизм II Интернационала» отличался от «официального» лишь использованием элементов социалистической и марксистской фразеологии. Считалось, что «радикальный» или «революционный» пацифизм преувеличивал разрушительную силу оружия и недооценивал прогрессивный потенциал превращения империалистической войны в гражданскую. Базой и источником «по-лурелигиозного» пацифизма назывались церковные круги. Идеи «кооперативного» пацифизма выдвигались отдельными леволиберальными организациями и движениями (кооперативным, женским и пр.) [22, с. 799–800]. Отдельно советская политэкономия 1930-х гг. рассматривала экономический пацифизм, в основе которого лежала «идея рационализации международного обмена на началах пресловутой “свободной торговли”» [35, с. 65]. Кроме того, при описании пацифизма использовались и другие обозначения – «реальный» / «реалистический», «клерикальный», «демокра- тический», «империалистический», «левый», «пацифизм Лиги Наций», «социал-пацифизм», «пацифизм амстердамцев» (Амстердамского интернационала профсоюзов) и пр. [48, с. 27–30, 51–53, 85–86, 97; 49, с. 63–64, 68, 83, 87–89, 97–98, 114]. Разумеется, все эти разновидности пацифизма признавались чуждыми и враждебными (хотя и в разной степени) советскому государству и коммунистической идеологии.

Вместе с тем допускалось существование «добросовестных» пацифистов, далеких от «политических иллюзий» и воодушевленных «подлинной волей к миру». В условиях увеличения международной напряженности и нарастания угрозы новой мировой войны в СССР признавалась возможность (и даже необходимость) сотрудничества с теми пацифистами, кто был искренне готов «бороться с военной опасностью» [23, с. 59]. В подобном допущении сложно не увидеть ленинские реминисценции о возможном сотрудничестве с буржуазными и демократическими пацифистами для решения тактических международных задач. Однако при этом жестко постулировались идейная инаковость и политическая враждебность пацифизма, который рассматривался как «идеология и орудие борьбы мирового империализма против идущей вперед мировой революции и ее оплота – Союза Советских Социалистических Республик» [22, с. 823]. Следовательно, сотрудничество коммунистов даже с «добросовестными» пацифистами могло осуществляться лишь при соблюдении двух важных условий: «во-первых, организация пацифистских масс не может и не должна быть коммунистической организацией (курсив наш. – Н. Н. ), а во-вторых, коммунисты, работая в этой организации, вместе с тем никогда не должны уклоняться от самого терпеливого и упорного разъяснения своих взглядов на все проблемы антивоенной борьбы» [1, с. 277].

По мнению автора, научная и публицистическая литература 1920-х – 1950-х гг. отличалась категоричным, в чем-то даже агрессивным неприятием пацифизма. Преимущественно это были исторические и политологические работы, посвященные вопросам внутренней и внешней политики. Однако негативные оценки пацифизма распространялись не только на проблемы истории и/или международного положения, но и затрагивали дру- гие гуманитарные сферы – литературоведение, философию, право и пр. Именно в этот период были заложены те ценностные принципы и исследовательские установки, которые без существенных изменений просуществовали почти до конца 1980-х годов.

1920-е – 1950-е гг. – период массового и настойчивого внедрения в широкий общественно-политический дискурс лексемы «борьба за мир», которая рассматривалась как идейно-терминологическая альтернатива пацифизму 4. В ленинской интерпретации «борьба за мир» есть «борьба за социализм», то есть истинное стремление к миру должно было обязательно сопровождаться «революционной классовой борьбой пролетариата». Лишь в этом случае оно очищалось от пацифистской составляющей – сентиментальной, ложной и буржуазной [27, с. 32–33, 41]. В работах И.В. Сталина, по крайней мере в послевоенный период, борьба за мир уже не преследовала своей целью свержение капитализма и установление социализма, а ограничивалась демократическими задачами по поддержанию и сохранению международного мира [47, с. 36]. Уже в 1920-е – 1930-е гг. понятие «борьба за мир» постепенно, но верно входило в лексикон представителей партийногосударственной элиты и академической науки [31; 41]. Однако как развитая внешнеполитическая доктрина «борьба за мир» стала реализовываться на рубеже 1940-х – 1950-х гг. [15, с. 52–53] В результате чуждое и даже враждебное понятие «пацифизм» было заменено на более удачный с точки зрения идеологической пригодности эвфемизм 3. Эта лексема куда больше соответствовала большевистским / коммунистическим представлениям о войне, как возможном допущении, а в ряде случаев и вынужденной необходимости [7, с. 11]. Ее содержательная дихотомия проявлялась в скрытой воинственности и готовности к насилию («борьба»), которые уравновешивались желанием тишины и покоя, избеганием вооруженных конфликтов и войн («мир»).

Оценки пацифизма в исследовательской и публицистической литературе конца 1950-х – начала 1980-х гг. по сравнению с предшествующим периодом, на первый взгляд, выглядели методологически и семантически инерционными, во многом унаследовавшими прежние уничижительные характеристики. В действительности отношение к пацифизму усложнилось (речь шла прежде всего о научных подходах), отчасти деидеологизировалось, постепенно трансформируясь в умеренно-отрицательную или даже нейтральную оценку. Появившиеся отличия были вызваны как масштабными общественно-политическими изменениями в стране (в том числе во внешней политике), так и пересмотром научных подходов в изучении конкретных явлений и процессов.

Именно в таком нейтральном и/или умеренно-критическом звучании пацифизм присутствовал в исследованиях по международному праву (главным образом гуманитарному) уже с конца 1950-х годов. Здесь отметим прежде всего труды В.Э. Грабаря и отдельные переводные работы зарубежных авторов [11, с. 430–432]. Пацифистские взгляды дореволюционных правоведов (например, Л.А. Ка-маровского) только констатировались, без обязательного для 1920-х – 1930-х гг. длинного «шлейфа» обвинений и нападок [25, с. 223–224]. Даже привычные рассуждения о «лицемерии и неискренности многих поборников пацифизма» (в трудах О.В. Богданова, Д.Б. Левина и пр.) выглядели скорее ритуальным сопровождением достаточно объективных исследований по истории антивоенных идей [2, с. 177–178].

Содержательную эволюцию пацифизма можно наблюдать также в тематических статьях советских энциклопедий – уникальном идеологическом феномене и важнейшем источнике научно-популярного знания. Так, составители первого выпуска БСЭ (1926– 1947 гг.) критиковали пацифизм прежде всего за неспособность различать войны справедливые, то есть оборонительные, национальноосвободительные и революционные, от войн несправедливых, развязанных для захвата и порабощения других стран и народов. В непонимании того, что при капитализме войны неизбежны упрекались и «добросовестные» пацифисты [3, с. 385–386].

Во втором энциклопедическом издании (1949–1958 гг.) о пацифизме было написано академичнее, короче и с куда меньшим количеством ленинских цитат (соотношение одна к четырем). Из определения исчезло положение о неизбежности вооруженных столкновений при капитализме, а также деление войн на справедливые и несправедливые. Прежний развернутый тезис о «добросердечных» пацифистах был сокращен до одного предложения о «бескорыстных и добросовестных» представителях пацифизма, которые сотрудничают со «сторонниками мира» (читай истинными миротворцами) [4, с. 251].

Статья о пацифизме в третьем издании БСЭ (1969–1978 гг.) видится автору квинтэссенцией позднесоветского отношения к данному понятию. Умеренно-отрицательное отношение к пацифизму проявлялось прежде всего в негативных атрибутивах – «недостаточность и ограниченность». В то же время подчеркивалось желание многих пацифистов и некоторых пацифистских организаций, «искренне стремящихся предотвратить войну», включиться в Движение сторонников мира [6, с. 291]. Именно статья «Движение сторонников мира» (оно появилось только в третьем издании) в полной мере отражала советское понимание эффективного международного миротворчества – интернационального, деятельного и как минимум лояльного к коммунистической идеологии, то есть не имевшего идейно-организационных недостатков пацифизма [5, с. 581–582]. В отличие от пассивной тактики пацифистов движение сторонников мира рассматривалось как активная, наступательная деятельность, готовая к самым радикальным акциям, вплоть до «боевых демонстраций и стачек в защиту мира» [39, стб. 1064].

В последних ежегодных выпусках БСЭ (конец 1980-х гг.) понятие «пацифизм» избавилось от отрицательно-оценочных характеристик и трактовалось идеологически нейтрально. Пацифизм определялся прежде всего как радикальное антивоенное движение, отрицавшее всякие войны в том числе справедливые и освободительные [42, с. 978]. По мнению автора, схожее толкование пацифизма было присуще российским обществоведам до середины 1990-х гг., пока массив новых тематических исследований не повлиял на содержание антивоенных терминов [19, с. 3–4].

В 1980-е гг. началась постепенная, но неизбежная идейно-понятийная реабилитация пацифизма, затронувшая на первых порах различные общественные структуры, а затем и политические круги. «Возвращение» пацифизма в повседневный дискурс первоначально происходило на уровне партикулярного обсуждения и прежде всего в рамках диссидентского, неформального и андеграундного движений [10]. Умерено-положительное отношение к пацифизму можно наблюдать уже в научных работах середины 1980-х гг., в которых наряду с устоявшимися идеологическими представлениями ощущалось стремление преодолеть прежние догматизм и доктринерство. Советские исследователи этого периода (О.Н. Меликян, Я.Г. Темкин и др.) признавали не только важность изучения пацифизма, но и необходимость отказа от устаревших его характеристик [8, с. 90–116]. В идеологии марксизма и пацифизма старались найти содержательные взаимосвязи, подчеркнуть стремление В.И. Ленина к сотрудничеству с пацифистами с целью установления всеобщего мира [52]. В статье, посвященной истории пацифизма в 1917–1939 гг., Р.М. Илюхина признавала, что современный пацифизм, пусть и сохранил буржуазную природу, но качественно изменился по сравнению с довоенным периодом, «активно и решительно» участвуя в антивоенных протестах. В то же время она упрекала западную пропаганду в искажении марксистских установок в отношении пацифизма, ленинских подходов к нему и даже самой истории пацифистского движения [17, с. 55–56]. В пацифизме 1920-х – 1930-х гг. автор выделяла два основных течения (буржуазное и мелкобуржуазное) и несколько направлений, отталкиваясь от традиционных источников – работ В.И. Ленина и документов по истории рабочего движения [17, с. 60–65].

Очевидно, что, несмотря на отдельные критические высказывания и отрицательные характеристики, в советской литературе середины 1980-х гг. почти не встречались откровенно дерогативные оценки пацифизма, присущие авторам сталинского времени. Пацифизм по-прежнему признавался чуждым коммунистической идеологии движением, но степень враждебности к нему существенно снизилась, а многие его представители рассматривались как полезные и эффективные союзники в процессе разоружения и общего умиротворения [21, с. 56–60]. Следует понимать, что процесс деидеологизации пацифизма и возвращения его в общественный дискурс происходил одновременно со смягчением по- литической риторики и напрямую зависел от характера и содержания международной обстановки. Кардинальная трансформация страны во второй половине 1980-х гг. не могла не затронуть используемую общественно-политическую терминологию, одобряя устами интеллектуальной элиты прежде запретные или полузапретные понятия и концепты [37, с. 229]. Научные исследования пацифизма этого времени ссылались на новые мировозренческие установки и санкционировавшие их властные решения, что придавало лингвокогнитивной реверсии характер санкционированной государством политики [17, с. 55; 50, с. 6, 43–44].

Накануне распада СССР комплиментарная точка зрения на пацифизм и его многочисленные течения среди советских обществоведов уже преобладала. Известный политолог и социолог А.С. Капто в 1990 г. констатировал, что при всей противоречивости пацифизма его положительная роль в антивоенном движении очевидна и постоянно возрастает [21, с. 47]. В 1991 г. Р.М. Илюхина упрекала уже советских ученых в несправедливом отношении к пацифизму, а общий уровень отечественной пак-сологии определяла как существенно уступавший аналогичным западным исследованиям. Автор полностью отказалась от прежних, в том числе и собственных характеристик пацифизма как буржуазного движения. В новом деи-деологизированном звучании пацифизм обозначался ею как «идейное или идейно-политическое течение в истории, в основе которого лежит отказ от насилия вообще и войн в частности» [18, с. 163–169]. Столь же разительные перемены претерпела и классификация пацифизма, в котором Р.М. Илюхина, как и прежде, видела два направления, но уже никак не связанных с классовой природой, – радикальное, отвергавшее всякие войны, а также любое насилие и умеренное, выступавшее против агрессивных, захватнических войн («интернационализм», «пацифицизм», «либеральный пацифизм») [18, с. 169–170].

По мнению Р.М. Илюхиной, окончательное идейное размежевание пацифистов и марксистов произошло в «сталинский насильственный и репрессивный период». В поздних работах В.И. Ленина (1921–1922 гг.) она видела нереализованную возможность сотрудничества молодого советского государства с пацифизмом (и как идеологией, и как политической практикой) [18, с. 193–196]. Если с первым утверждением, на наш взгляд, можно согласиться, то стремление увидеть в ленинских рекомендациях советским представителям на Генуэзской конференции нечто большее, чем тактическое и кратковременное сближение с либеральным пацифистским лагерем выглядит заведомой ошибкой. В конечном счете именно из обширного комплекса работ В.И. Ленина, четко и последовательно разделявшего марксизм и пацифизм, идейно «питалась» вся последующая советская (включая и И.В. Сталина) общественная и политическая оценка пацифизма.

Результаты. Подводя итоги, укажем на сложную и извилистую «биографию» пацифизма в нашей стране. Краткий, но насыщенный дореволюционный период был временем активного применения понятия «пацифизм» в общественно-политической мысли. Однако время идейно-терминологических поисков и экспериментов быстро закончилось после прихода к власти большевиков. Труды В.И. Ленина и его соратников, рассматривавших пацифизм как явление чужеродное и во многом враждебное марксизму, стали идеологическим ориентиром для нескольких поколений советских обществоведов. В то же время отношение к пацифизму в советский период было неоднородным и делилось на несколько этапов. 1920-е – 1950-е гг. – время жесткой, пейоративной критики пацифизма, который рассматривался как движение, глубоко враждебное коммунистической идеологии и Советскому Союзу. На рубеже 1940-х – 1950-х гг. в «судьбе» пацифизма произошло несколько важных событий – в общественно-политический дискурс активно вводилось понятие «борьба за мир»; осуждение пацифизма смягчилось, а в отдельных его последователях советская общественность все чаще была готова видеть союзниками в международном движении за мир. В полной мере эти тенденции реализовались в последующее тридцатилетие, но уже с начала 1980-х гг. на волне масштабных внутри- и внешнеполитических изменений начался процесс постепенной деидеологизации пацифизма, который к началу 1990-х гг. закончился его полной идейно-понятийной «реабилитацией».