«Пекинский эффект» в регулировании ИИ
Журнал: Теория и практика общественного развития @teoria-practica
Рубрика: Право
Статья в выпуске: 9, 2026 года.
Бесплатный доступ
В настоящей работе автор анализирует концепцию «Пекинского эффекта» как альтернативу концепции «цифрового авторитаризма». Актуальность темы обусловлена бурным ростом сферы искусственного интеллекта (ИИ) и появлением различных моделей ее регулирования. Также в работе анализируется понятие Цифрового шелкового пути как инструмента, благодаря которому инвестиции в экономики других стран преобразуются в политическое влияние Китая. Делается вывод о переходе от жесткого «связывания» к мягкому воздействию благодаря стандартам и открытым ИИ-моделям. В работе показывается, как Китай через финансирование цифровой инфраструктуры развивающихся стран делает иллюзорным их цифровой суверенитет. Работа является полезной для понимания того, почему регулирование ИИ нельзя сводить к законам, если инфраструктура принадлежит другим странам.
Короткий адрес: https://sciup.org/149152331
IDS: 149152331 | УДК: 342:004.8 | DOI: 10.24158/tipor.2026.9.26
The “Beijing Effect” in AI Regulation
In this paper, the author analyzes the concept of the “Beijing effect” as an alternative to the concept of “digital authoritarianism”. The relevance of the topic stems from the rapid growth of the artificial intelligence (AI) sector and the emergence of various models of its regulation. The paper also analyzes the concept of the Digital Silk Road as a tool through which investments in the economies of other countries are transformed into China’s political influence. The author concludes that there is a transition from hard “lock-in” to soft influence, facilitated by standards and open AI models. The paper shows how China, by financing the digital infrastructure of developing countries, renders their digital sovereignty illusory. The work is valuable for understanding why AI regulation cannot be reduced to laws when the underlying infrastructure is owned by other countries.
Текст научной статьи «Пекинский эффект» в регулировании ИИ
,
,
Введение . Проблема глобального регулирования искусственного интеллекта (ИИ) неразрывно связана с вопросом контроля над цифровой инфраструктурой. Формирование нормативных рамок для ИИ определяется не только содержанием законодательных актов, но и тем, кто поставляет технологическую базу, на которой эти акты призваны действовать. В современных условиях данная проблема приобретает особую остроту в связи с ростом геополитической конкуренции между крупнейшими цифровыми державами.
Инициатива «Пояс и путь» (BRI), которая реализуется КНР, «охватывает широкий спектр инфраструктурных проектов по расширению движения товаров, рабочей силы, капитала и энергии между Китаем и странами от Вануату до Венесуэлы, создавая связи по суше, морю и даже через космос» (Erie, Streinz, 2021: 3).
Цифровой шелковый путь (далее – ЦШП) заслуживает отдельного внимания. Здесь инвестиции в инфраструктуру все чаще становятся не просто финансированием, а рычагом регуляторного влияния. Обычно это объясняется через призму «цифрового авторитаризма», предполагающего прямой экспорт китайской модели контроля. Но при детальном разборе такое объяснение многое оставляет без внимания.
В литературе предлагается альтернативная концептуальная рамка – «Пекинский эффект», определяемый как сочетание выталкивающих и притягивающих факторов, объясняющее растущее влияние Китая на транснациональное управление данными. Под управлением данными здесь понимаются «правила, нормы, практики и инфраструктуры, регулирующие сбор, хранение, передачу, использование и доступ к оцифрованной информации через национальные границы» (Erie, Streinz, 2021: 4).
Отсюда главный вопрос этой работы. Стремление развивающихся государств обрести «суверенитет данных» посредством опоры на китайскую цифровую инфраструктуру способно привести к результату, противоположному заявленной цели.
Исследования показывают, что «суверенитет данных» оказывается иллюзорным для большинства развивающихся стран, поскольку способность эффективно управлять данными зависит от контроля над всей соответствующей цифровой инфраструктурой, которая «поставляется китайскими технологическими компаниями, действующими в разной степени под влиянием КПК» (Erie, Streinz, 2021: 5).
Методологически анализ «Пекинского эффекта» требует разграничения правового и инфраструктурного измерений управления данными. Эта дихотомия восходит к тезису о регуляторной функции технического кода, сформулированному в конце 1990-х гг., однако нуждается в существенном расширении применительно к современному многополярному цифровому ландшафту.
Как отмечается в литературе, исходная нормативная рамка данного подхода, ограниченная конституционным правом одного государства, «не может вместить многополярный ландшафт, в котором цифровые технологии разрабатываются и применяются транснационально иностранными корпорациями и правительствами» (Lessig, 1999: 3).
В исследованиях по управлению интернетом зафиксировано, что он вышел за рамки своих первоначальных коммуникационных функций и превратился в «фундаментальную инфраструктуру для других цифровых технологий» (DeNardis, 2020: 6).
Основной текст . Теоретическое осмысление «Пекинского эффекта» невозможно без критического анализа тезиса о цифровом авторитаризме. При всей его аналитической ценности он содержит ряд допущений, которые ограничивают его объяснительную силу.
В литературе о цифровом авторитаризме инструментарий государственного контроля описывается достаточно широко: «правительства и корпорации в недемократических государствах полагаются на наблюдение, цензуру, социальную манипуляцию, кибератаки, интернет-огражде-ния и целенаправленное преследование» (Feldstein, 2019).
Ряд исследователей указывает на формирование глобальной тенденции, при которой «когорта стран движется к цифровому авторитаризму, перенимая китайскую модель обширной цензуры и автоматизированных систем наблюдения»1.
Между тем критический анализ данного тезиса выявляет три существенных изъяна. Первый связан с допущением о существовании единой «китайской модели» – понятия, в отношении которого в академическом сообществе отсутствует консенсус. Второй – с отождествлением различных типов недемократических режимов, которые в действительности функционируют по разным правилам. Третий – с представлением об однонаправленном характере заимствования, тогда как эмпирические данные свидетельствуют о значительно более сложной динамике.
В частности, показано, что «для воспроизводимости китайской модели потребовалось бы специфическое историческое формирование отношений между государством-партией и обществом, не соответствующее идиосинкратической природе китайского государства-партии» (Erie, Streinz, 2021: 15). Кроме того, «автократии, клептократии, квази-военные режимы действуют по разным правилам», что исключает их механическое отождествление (Erie, Streinz, 2021: 15).
Сторонники тезиса о цифровом авторитаризме, напротив, настаивают на том, что ЦШП «предоставляет полный пакет для стран-партнеров Китая не только инфраструктуру и оборудование, но и учебник цифрового авторитаризма, которому другие могут подражать» (Lilkov, 2020). Данная позиция, однако, не находит эмпирического подтверждения в ряде конкретных случаев (Lilkov, 2021).
Другой подход опирается на концепцию регуляторной диффузии, наиболее разработанную применительно к европейскому опыту. Логика здесь такая: в определенных условиях, при наличии рыночной мощи, регуляторного потенциала, высоких стандартов и предпочтения компаниями единообразия, нормативные режимы способны оказывать экстерриториальное воздействие через корпоративный комплаенс (Bradford, 2020: 25).
Суть механизма заключается в следующем: «компании тяготеют к европейскому праву, даже когда они юридически не обязаны этого делать» (Bradford, 2020: 25). Применительно к КНР, однако, констатируется, что воспроизведение аналогичного эффекта «маловероятно в ближайшей перспективе» (Bradford, 2020: 26).
В литературе о глобальном регулировании данных высказывается также позиция, согласно которой диффузия европейских стандартов связана «не столько с лоббированием компаний в пользу единообразия, сколько растущим глобальным консенсусом в области защиты данных» (Schwartz, 2019: 774).
Существенное различие между европейским и китайским механизмами регуляторного влияния состоит в следующем. Если первый действует преимущественно через право – экстерриториальное применение норм, оценки адекватности, торговые соглашения, то второй реализуется через каналы принципиально иной природы.
Установлено, что «ключевая причина, по которой Китай вряд ли воспроизведет Брюссельский эффект, заключается в том, что иностранные компании цифровой экономики не поддерживают глобализацию китайского подхода к управлению данными» (Erie, Streinz, 2021: 20).
В то же время «подход Китая к внутреннему управлению данными и его обещание “суверенитета данных” привлекают определенные правительства, которые воспроизводят его в своих внутренних системах, даже без явного давления со стороны КНР» (Erie, Streinz, 2021: 21).
В научной литературе выделяются три механизма «Пекинского эффекта», каждый из которых сочетает выталкивающую и притягивающую динамику. Первый механизм – подражание принимающих государств китайскому подходу к суверенитету данных, подкрепленное дипломатической активностью Пекина на международных площадках. Второй – растущая роль китайских корпораций в установлении технических стандартов цифровых технологий, в первую очередь стандарта 5G. Третий – непосредственная поставка физической цифровой инфраструктуры, создающая структурную зависимость принимающих государств (Erie, Streinz, 2021: 21‒23).
Принципиальное отличие от европейской модели состоит в том, что «результатом является не тиражирование внутренних законов КНР как “правовых трансплантатов”, а одобрение принципа государственного и территориального контроля над данными, который материализуется в контекстозависимых внутренних законах» (Erie, Streinz, 2021: 22).
Для понимания привлекательности китайского подхода необходимо рассмотреть его внутреннюю логику, основанную на принципе «киберсуверенитета».
«Киберсуверенитет» ( wangluo zhuquan ), предполагающий утверждение национальной юрисдикции над интернетом, «является центральным для режима управления данными Китая». Этот режим «движим двумя целями – защитой национальной безопасности в первую очередь и содействием экономическому росту» (Erie, Streinz, 2021: 23).
Государство совместно с крупнейшими технологическими корпорациями «трансформировало социальное управление с помощью цифровых технологий, в частности аналитики больших данных и приложений искусственного интеллекта». Результатом стали такие институциональные нововведения, как безналичная экономика, система социального кредита, цифровые системы санитарного контроля и онлайн-правосудие (Erie, Streinz, 2021: 24).
Нормативной основой режима является Закон о кибербезопасности (2017), в котором «важные данные» определяются «как данные, тесно связанные с национальной безопасностью, экономической безопасностью или социальной стабильностью» 1. Согласно этому документу, требуется территориальная локализация данных. Операторы критической информационной инфраструктуры обязаны хранить персональную информацию или персональные данные на территории материкового Китая (Erie, Streinz, 2021: 28).
Сам «Пекинский эффект» часто недооценивают в силу абстрактности понятий «облачных технологий» и «потоков данных», за которыми стоят вполне материальные объекты: серверы, кабели, антенны, электростанции.
В исследованиях, посвященных инфраструктуре, подчеркивают, что «реальность облака воплощена в тысячах гигантских дата-центров, каждый из которых может потреблять столько же электроэнергии, сколько средний город» (Hu, 2015: 3).
«Без материальных компонентов данные нельзя ни сохранить, ни обработать, ни передать. Это принципиально для развивающихся стран, где цифровая инфраструктура еще только складывается» (Erie, Streinz, 2021: 43). Стандарт 5G, как отмечают М.С. Эри и Т. Штрайнц, «знаменует первый случай в эпоху интернета, когда китайские компании обладают технологическим и коммерческим лидерством» (Erie, Streinz, 2021: 43).
Институциональная архитектура ЦШП устроена иначе, чем у западных моделей международного сотрудничества. Без обязывающих международных договоров все держится на «мягком праве»: на меморандумах, программных документах и двусторонних соглашениях, что придает ей гибкость, но одновременно затрудняет оценку нормативных обязательств сторон.
Ключевую роль в реализации ЦШП играют китайские технологические корпорации, чьи взаимоотношения с государством-партией определяют специфику «Пекинского эффекта» и отличают его от иных форм транснационального корпоративного влияния.
Исследования показывают, что китайские государственные предприятия являются «не только коммерческими, но и политическими акторами, обслуживающими геополитические цели государства-партии» (Lin, Milhaupt, 2013: 700).
Законодательство КНР предписывает создание партийных ячеек во всех компаниях – отечественных и с иностранным участием. По имеющимся данным, «Huawei имеет 300 партийных ячеек, Alibaba ‒ 200, Tencent ‒ 89», что делает «невозможным отделение деятельности китайских технологических компаний от интересов государства-партии» (Erie, Streinz, 2021: 54).
Теория «Пекинского эффекта» подтверждается на примере Пакистана – одного из крупнейших торговых партнеров Китая. С одной стороны, тезис об экспансии «цифрового авторитаризма» не подтверждается. Пакистан «остается самостоятельной страной с многопартийной системой с космополитичным населением» (Erie, Streinz, 2021: 80). С другой стороны, цифровую инфраструктуру страны построили китайские компании, «неразрывно связанные с государством», и поэтому цифровой суверенитет данных в Пакистане остается под вопросом (Erie, Streinz, 2021: 82). Для описания такого парадокса в литературе создали теорию «вооруженной взаимозависимости» (Farrell, Newman, 2019: 44).
Согласно этой теории, «взаимосвязанные сети создают структуры взаимозависимости, которые могут быть использованы как оружие теми, кто контролирует инфраструктуру». Выделяются два ключевых механизма: «эффект паноптикума», позволяющий осуществлять сбор информации, и «эффект узкого места», через которое может быть прекращен доступ к сети (Farrell, Newman, 2019: 44).
В теории суверенитета указывается, что он «никогда не был абсолютным и может быть достигнут лишь в различных степенях», представляя собой «организованное лицемерие» (Krasner, 1999: 4).
При этом «государственный контроль над потоками данных требует эффективного контроля над корпорациями, которые строят и обслуживают инфраструктуру. В той мере, в какой китайские компании действуют под контролем КПК, они подрывают суверенитет данных принимающих государств» (Farrell, Newman, 2019: 43).
Вторым структурным фактором «Пекинского эффекта» выступает обещание цифрового развития. Через BRI и ЦШП «китайское государство-партия предлагает собственную версию цифрового развития», основанную на доступности инфраструктуры «при номинальной концентрации контроля над данными в правительстве принимающей страны» (Farrell, Newman, 2019: 47).
Данная стратегия несет в себе системные риски: «если развивающиеся страны переходят к цифровой экономике, опираясь на китайскую инфраструктуру без соразмерных правовых рамок, цифровое развитие может усугубить, а не ослабить неравенство» (Erie, Streinz, 2021: 90).
Заключение . Базовая концептуальная рамка «Пекинского эффекта» была сформулирована в 2021 г., в условиях, когда пандемия обострила осознание глобальной зависимости от цифровых технологий. К 2025–2026 гг. основные тезисы не только подтвердились, но и приобрели дополнительные измерения.
В литературе отмечали, что «Китай оказывает значительное влияние на управление данными в транснациональном масштабе. Это влияние не является функцией экспорта определенной модели. Правительственный спрос на цифровую инфраструктуру, суверенитет данных, экономическое развитие и социальный порядок движут восхождением Китая в глобальном управлении данными» (Erie, Streinz, 2021: 92).
Принципиальная новация последних лет состоит в трансформации самого ЦШП, который перешел от «жесткой связности» к «мягкой».
По оценкам аналитиков, ЦШП эволюционировал от сетей телекоммуникации и подводных кабелей к управлению развития регулирования ИИ и установления стандартов1.
После появления в 2025 г. открытой модели ИИ возник и новый канал для продвижения «Пекинского эффекта» в страны, лишенные возможности создавать ИИ-инструментарий само-стоятельно2. Новым явлением выступает и институционализация «Пекинского эффекта» на межгосударственном уровне. 6 июля 2025 г. в Рио-де-Жанейро на базе платформы БРИКС принята «Декларация по управлению ИИ»3.
В Декларации провозглашено, что «глобальное управление ИИ должно смягчать потенциальные риски и отвечать потребностям всех стран, особенно Глобального Юга», «действовать в рамках национальных регуляторных систем и Устава ООН, уважать суверенитет» и «содействовать преодолению растущего цифрового разрыва»4.
В научных оценках отмечается, что «Декларация БРИКС 2025 г. представляет собой поворотный момент в ориентациях группы, подчеркивая необходимость лидерства ООН в международных регуляторных усилиях при уважении национального суверенитета» (Sarli, Soeparna, 2026).
Существенно, что БРИКС не выступает ретранслятором исключительно китайской позиции. Декларация отражает коллективные интересы государств Глобального Юга – от Бразилии до Индонезии. Однако именно КНР через инструментарий ЦШП располагает материальной базой для реализации провозглашенных принципов.
Африканский континент предоставляет наиболее показательный материал для анализа инфраструктурного измерения «Пекинского эффекта».
В марте 2025 г. крупнейший телекоммуникационный оператор Африки подписал с ведущей китайской технологической корпорацией стратегический Меморандум, направленный на «изучение возможностей в области передовых решений связности, облачных технологий и цифровой инфраструктуры для обеспечения устойчивого цифрового развития по всей Африке»5.
По имеющимся оценкам, в 2024 г. мобильная индустрия континента генерировала совокупный объем производства свыше 220 млрд долл. – 7,7 % ВВП Африки – и непосредственно создала 5 млн рабочих мест6.
Объем инвестиций в ИКТ-инфраструктуру отдельных африканских государств со стороны китайских корпораций достиг значительных масштабов – свыше 100 млн долл. в одной только Гане, сопровождаясь программами подготовки кадров и планами создания региональных «цифровых хабов».
Параллельно европейский механизм регуляторной диффузии – Брюссельский эффект ‒ приобрел институциональную форму в сфере ИИ: Регламент ЕС об искусственном интеллекте (AI Act) 7 вступил в силу в 2024 г., ключевые положения о высокорисковых системах применяются со 2 августа 2026 г. Вместе с тем эффективность данного механизма ограничивается диспропорцией в вычислительных мощностях.
Статистически Европа располагает всего 4‒5 % от мировых мощностей ИИ, тогда как США ‒ примерно 74 %, а Китай ‒ 15 %. Регуляторное лидерство само по себе не может обеспечить доминирование «Брюссельского эффекта» без параллельных вложений в ИИ-инфраструктуру 8.