Переводная китайская литература в исторической перспективе (история и поэтика переводов на алтайский язык)

Как известно, Китай был открыт для россиян первым востоковедом Н.Я. Бичуриным (17771853), основоположником научного китаеведения в России. Чуваш по национальности, он был, что удивительно для того времени, полиглотом: отлично владел не только родным и русским, но и китайским, латинским, греческим, французским языками. Его труды по истории и культуре Китая, Тибета, Монголии стали впоследствии «путеводителем» в культуру китайского, монгольского, тибетского народов. За 14 лет пребывания в Китае ему удалось даже составить китайско-русский словарь в 9 томах [Кривцов].

Второе открытие Китая россиянами связано с революционными событиями в России в ХХ в. и закончилось «культурной революцией» в Китае. Тем не менее в те годы издавался глянцевый журнал под названием «Китай» в цветном изображении, который распространяли по всей России, в том числе и на Алтае. Из него россияне узнавали о жизни и быте простых тружеников, были осведомлены о последних событиях за каменной стеной.

Третье знакомство россиян с Китаем началось в XX1 в., когда мир узнал об успехах и достижениях многомиллионного китайского народа. А литературу «всколыхнули» лауреаты Нобелевской премии: Гао Синцзянь, Лю Сяобо и, наконец, Мо Янь – автор 11 романов, 80 рассказов, 30 повестей [Селиванова]. А на Алтае функционирует международный координационный совет под общим названием «Наш общий дом – Алтай», куда входят четыре приграничные государства: Китай, Монголия, Казахстан и Россия. Последнюю географически представляет Республика Алтай.

Мы остановимся на взаимоотношениях двух соседних государств: России и Китая, а точнее, Алтая и Китая, истоки которых уходят к древнейшим временам, с целью выявления истории и поэтики художественных переводов на Алтае в исторической перспективе. И хотя эта проблема рассматривается в алтайском литературоведении впервые, условия для ее решения заложены в трудах о китайской литературе, созданных в 40-е гг. ХХ в. В.М. Алексеевым, Н.Г. Федоренко и др., работах 60-х гг. И.В. Надеева, Л.З. Эйдлина. В 80-е гг. китайской литературой занимались И.С. Смирнов, М.В. Кравцов и др. [Алексеев; Федоренко; Надеев; Смирнов; Кравцов]. В их исследованиях имеются ценные сведения не только об особенностях развития китайской литературы, но и о поэтике древнейшей поэзии Китая. Опираясь на их исследования, попытаемся проследить литературные контакты двух народов.

История культурных взаимоотношений двух народов: китайцев и тюрков, в том числе алтайцев, началась с торговых связей кочевников, которые впоследствии переросли в политику и культуру обоих народов. Об этом свидетельствуют древнекитайские и древнетюркские источники, обнаруженные на Алтае и в Китае при ар- хеологических раскопках. В то время средством передвижения были в основном колесницы, упоминавшиеся в древнекитайской поэзии и найденные в могильнике Пазырык на Алтае. Сегодня эта необычная колесница хранится в Эрмитаже Санкт-Петербурга (Россия), копия выставлена в Национальном музее им. А.В. Анохина в Горно-Алтайске (Республика Алтай, Россия). Оба народа с древнейших времен обменивались парчой, сукном, фарфоровой посудой, драгоценными изделиями из камня, серебра, золота. Большой популярностью пользовались врачевание, траволечение и обмен продуктами (зеленый чай). Погребальный обряд обоих народов почти одинаков: вместе с усопшим погребали его жену, слуг, изделия бытового назначения, лошадей и т.д. [Гоголев, с. 103].

В литературных источниках мы находим сведения о том, что тюркоязычные тексты нередко были написаны китайскими иероглифами. В содержании самих текстов имеются сведения о том, что отдельные писари получали образование в Китае [Кривцов, с. 18]. И, что удивительно, некоторые эпитафии, в частности «Большая надпись» в честь Куль-Тегину, написаны не только на тюркском, но и на китайском языках [Надписи в честь Кюль-Тегина, с.26]. Помимо всего прочего в надгробных текстах воспеваются подвиги великих предков тюркского народа и рассказывается о покорении тюрков Китаем [Надписи в честь Кюль-Тегина, с. 33].

В более поздние времена алтайские предводители всячески старались оградить свой малочисленный народ – алтайцев – от смешения с китайцами, поскольку они заметно отличались менталитетом, традиционной культурой и языком общения. Все это запечатлено в поэтических изречениях китайцев и алтайцев, одного из тюркских народов России.

Конечно, несравнима высокая культура древних китайцев с примитивным отношением к окружающему миру и человеку алтайцев, тем не менее философское осмысление жизни и смерти четко прослеживается в древних надписях и литературе обоих народов, о чем свидетельствуют, к примеру, «Девятнадцать древних стихотворений» китайцев в переводе на русский язык Л. Эйдлина [Эйдлин] или исследование поэзии древних тюрков, осуществленное ведущим тюркологом России И.В. Стеблевой [Стеблева]. В частности, в надгробных надписях говорится о том, что их обучали письму в Китае [Большая надпись, с. 33].

Литературно-культурные взаимоотношения китайцев с россиянами возобновились в революционные годы ХХ в. В это время впервые пере- водились на алтайский язык китайские произведения отдельных авторов, естественно, с русского переложения, поскольку они написаны иероглифами. Так, в сборник «Пламя революции» (1933), переведенный на алтайский язык писателем П.В. Кучияком, наряду с другими писателями мира вошел лишь один рассказ Дин Серала из Китая. А в 50-е гг. 20-го столетия просвещенные алтайцы подписывались на журнал «Китай», в котором широко и красочно освещались политика, история и культура китайцев. Было время, когда переводились и фольклорные, и литературные произведения отдельных авторов. В частности, с большим интересом читались алтайцами книга «Прогрессивные писатели мира (1957), изданная на родном – алтайском – языке [Революциянын Јалбыжы куйбурейт]. В него вошли рассказы китайских прозаиков. Рассказы Хуа Шаня под названием «Письмо с петушиными перьями» («Канатту письмо», 1958) переведены на алтайский язык алтаеведом Е.С. Алчу-баевой [Хуа Шань].

«Рассказы» Лу Синя (1960), изданные отдельной книгой [Лу Синь], интересны тем, что наряду с широким показом жизни городских и деревенских жителей Китая автор сосредоточивает свое внимание на внутреннем мире своих героев. Так, главный герой рассказа «Бумажная змея» уже взрослым, вспоминая свое детство, пытается просить прощения у младшего брата за то, что растоптал его бумажную игрушку. Сюжетно и психологически рассказ построен именно в этом русле: как он встретится с братом, как попросит у него прощения. Герой мучается, страдает, переживает и, наконец, «пытается исправить свои ошибки». Однако оказалось, что младший брат давно забыл этот случай с бумажной змеей. Тем не менее главному герою удалось очиститься от своих мучительных «грехов».

Герой другого рассказа «Учурал болгон кичи-нек керек» («Эпизод со случайной встречей») приходит к осознанию человеческого достоинства. Именно он нанял рикшу, чтобы добраться в непогоду домой, однако по пути они случайно сбили женщину коляской. Бедный рикша оказался человечным по сравнению с «денежным» героем: он помог женщине подняться и проводил ее домой. Богатый же остался в коляске без проводника. Оставшись в коляске, он понял свою ошибку и попросил полицейского передать рикше копейки. Хотя последний и не нуждался в его «деньгах».

В рассказах Хуа Шаня речь идет о сражении китайцев с японцами. Десятилетний пастух с высоты бугорка сообщал о появлении нежелательных повстанцев-японцев. На этот раз ему было поручено важное задание – необходимо было доставить письмо китайским партизанам. Письмо с тремя перьями означало для него срочное сообщение. Так, пастушонок смело пытается доставить письмо его адресату, несмотря на рискованные обстоятельства. Сохранение в переводе типичных китайских слов и выражений способствует воссозданию этнокультурных особенностей художественного произведения.

Помимо рассказов на алтайский язык переводилась лирика. В частности, отдельной книгой издан сборник стихов «Восемнадцать стихотворений» Мао Цзэдуна (1960) в переводе А.О. Адарова [Мао Цзэдун]. Возможно, в те годы эта работа была заказной, но для переводчика это было первой попыткой. И он осуществил ее достойно, правда, с русского переложения.

К сожалению, во времена культа личности в Китае эти взаимные переводческие связи резко прервались, а книги были изъяты с полок библиотек. На этом и завершились литературнокультурные взаимоотношения алтайцев и китайцев, в первую очередь пострадал перевод художественной литературы на русский и другие языки народов России.

В XXI в. расширились литературнокультурные связи соседних народов. Через русский перевод в культуру алтайцев входят переводные произведения китайских авторов, чаще всего это классическая лирика, причем алтайские поэты переводят самых известных поэтов, таких как Ли Бо, Ду Фу, Дай Шу-лунь, Вей Ин-у и др. Алтайских переводчиков привлекали, прежде всего, философичность, медитативность и созерцательность древней поэзии.

В настоящее время китайская лирика существует на Алтае в переводе Карана Кошева, Аржана Адарова и др. К. Кошева, инженера по образованию, алтайского поэта-переводчика, прежде всего заинтересовало архитектурное строение древней юрты, описанной в стихотворении «Голубая юрта» китайского поэта VШ в. Бо Цзюй-и. Он впервые обнаружил его в книге Л. Гумилева «Древние тюрки» (М.,1967) [Гумилев]. Текст переведен с немецкого на русский, затем с русского – на алтайский язык. Естественно, оригинал подвергся некоторому искажению. Тем не менее каждый из переводчиков вносит в поэтику стиха свое оригинальное видение. В переводе К. Кошева строки стихотворения обогатились яркими эпитетами, сравнениями и олицетворением. В частности, там, где «плясунья пляшет при огне», у Кошева переведено: «танцовщица пляшет, словно веретено» или «постель, кажется, словно мягкий войлочный ковер» и т.д. Пламя костра в очаге юрты тоже сравнивается с танцами, а крас- ные угли подобны цветку орхидеи. В стихотворении восхваляется удобство передвижной войлочной юрты кочевников по сравнению с богато украшенным дворцом вельмож. Поэт четко рисует образ голубой юрты: «Тень ее прекрасна под луной, / А зимой она всегда со мной». Перевод К. Кошева: «Айдын тунде колоткози сури / Карлу кышта сомы сурлу». Помимо всего этого произведение в переводе отличается необычным стихосложением: обогащено ритмикой и конечной рифмой. Смысл этого стихотворения – показать превосходство голубой юрты лирического героя перед дворцом [Кошев, с. 4]. К. Кошева интересовало лишь содержание стихотворения «Голубая юрта». Не случайно он переводит его на алтайский язык под названием «Кок куйме» и публикует в газете «Алтайдын Чолмоны».

У переводчика А.О. Адарова имеется большой опыт перевода восточной лирики. Кроме «Восемнадцати стихотворений» Мао Цзэдуна он опубликовал стихи разных китайских классиков в ежеквартальном журнале «Мир Алтая». Естественно, он переводил с готового русского переложения. Для достоверности автор указал переводчика с китайского языка М. Басманова и жанр классической поэзии – «цы». Помимо того, расположил свой перевод параллельно с русским переводом, что способствует сравнению русского и алтайского переводов без оригинала. В русском переводе М. Басманов постарался передать этнокультурные особенности оригинала с сохранением в переводе китайской лексики: «флейта», «цинская дева», башня, географическое название местности – Балин и т.д.

В переводе на алтайский язык А. Адаров в первую очередь попытался донести до алтайского читателя смысл китайского стихотворения. Поэтому автор-переводчик вводит в перевод дополнительные эпитеты к понятию «башня» – «бийик öргöö», слово «флейта» заменил идентичным алтайским музыкальным инструментом «амыргы» и т.д. Лицо девушки из Циня переводчик оставляет без изменения для того, чтобы незаметно убрать из текста конкретное место расставания влюбленных – Балин. Все это позволило воспринять китайское стихотворение инонациональному читателю как алтайское произведение.

В целом алтайский переводчик сохранил жанровые и этнокультурные особенности китайского стиха. Однако состояние цинской девушки не совсем точно передано в выражении «разбудил ее сон», а в переложении М. Басманова это всего лишь состояние влюбленности девушки – «цин-ской деве не спится». Точнее, было бы «цинь кыста уйку јок» и в последних строках этого стихотворения снова передано состояние томле- ния лирического героя. А у А. Адарова получилось: «сердце ее обжигает».

В целом алтайский переводчик в своих переложениях на родной язык недостаточно полно передал состояние влюбленности китайской девушки. Остальные стихотворения переведены автором идентично русскому переложению. К слову сказать, наиболее удачно переведены отдельные стихи Вэй-ин-у, Дай Шу-лунь, Ли Бо и других китайских поэтов. В целом переводы А. Адарова вызывают интерес у исследователей литературы [Стихотворения китайских поэтов…].

Таким образом, китайская литература в какой-то степени существует на алтайском языке, переводчики – не случайные люди, а профессионалы.

Хочется надеяться, что вслед за профессионалами за перевод китайской литературы возьмутся молодые литераторы. Поскольку классическая лирика переводится на алтайский язык, а современная китайская проза существует на сегодняшний день только на русском языке, им предстоит возобновить переводческое дело в России, в том числе на Алтае. Тогда они вслед за журналисткой С. Селивановой могут сказать: «…хотя Китай я знаю не понаслышке, для меня после прочтения Мо Яня словно раскрылись бездны неведомой доселе жизни, обнажилась ее глубинная корневая система, явился образ Китая – страны, огромной и сложной, противоречивой и уникальной» [Селиванова].