Подложные рекруты в русской армии XVIII века

Бесплатный доступ

На материалах военно-судебных дел Российского государственного военно-исторического архива и нормтивно-законодательных источников рассматриваются социокультурные реалии комплектования армии. В центре внимания автора находится такой феномен, как продажа рекрутов. По сути это была серая схема обхода рекрутчины при помощи побегов в армию. Автор доказывает, что эта социальная практика отвечала интересам добровольцев, которые готовы были идти в армию, но не имели на это юридического права. Не меньший интерес она вызывала со стороны тех акторов, которые подлежали рекрутской повинности, но хотели избежать ее. Необходимым связующим звеном в этой схеме выступали военные из числа мелкопоместных дворян. Автор приходит к выводу, что доля таких замаскированных добровольцев была довольно значительной в армии XVIII в., ибо спрос на подобную социальную сделку был велик, а вскрыться подложность рекрута могла лишь в результате злополучного стечения обстоятельств.

русская армия \ военно-судебные дела \ продажа рекрутов \ подложные рекруты \ добровольцы \ дезертирство

Короткий адрес: https://sciup.org/147255356

IDS: 147255356   |   УДК: 94(47).05+07   |   DOI: 10.25205/1818-7919-2026-25-8-45-56

False Recruits in the Russian Army of the 18th Century

Drawing on military judicial case materials from the Russian State Military History Archive, alongside statutory and legislative sources, this article examines the sociocultural context of 18th-century army recruitment. It highlights the phenomenon of “soldiers for sale,” a grey-area scheme that adapted recruitment practices to social realities, enabling volunteers to join the army commercially. By referencing contemporary writers, the author shows that people at the time were aware of these hidden practices and often viewed them with understanding and leniency. The article suggests that this social practice benefited volunteers eager to enlist but lacking legal eligibility. It can be seen as a “flight to the army” – a form of “reverse desertion.” Their willingness to enlist was driven by the money offered by the other side of the deal. Those subject to conscription but wishing to avoid it, who were willing to pay, also found this prac-tice appealing. Both sides, however, relied on a third party: military officials, especially small landowners, who acted as intermediaries, providing legal cover for illegal activities. They falsely “sold” candidates for conscription, exposing themselves to great risk but also gaining significant rewards. If caught, they faced severe penalties. The author concludes that such disguised volunteers may have constituted a significant portion of the 18th-century army, as demand for these transactions was high, and only a combination of unfortunate circumstances could reveal the fraud.

Текст научной статьи Подложные рекруты в русской армии XVIII века

,

,

В советской историографии, посвященной истории российской армии, общим местом является утверждение о рекрутской повинности как о самом тяжелом бремени для народа. Доказательством этой тяжести выступает огромное количество побегов из армии. Л. Г. Бескровный, например, приводит данные о статистике дезертирства – от 10 до 30 % [Бескровный, 1958, с. 29–30]. В то же время дореволюционный исследователь А. З. Мышлаевский, характеризуя армию Петра Великого, говорит о 1,2 % дезертиров непосредственно из армии и 3 % беглых из маршевых команд, которые доставляли новобранцев в полки [Мышлаев-ский, 1894, с. LV]. Современный историк А. В. Кутищев относительно масштабов дезертирства делает следующие выводы: 1) масштабы бегства во всех европейских армиях были внушительны и сопоставимы (20–30 %); 2) дезертирство среди молодых рекрутов в России было велико в силу того, что, по мнению автора, «общенародной культурно-нравственной чертой было устойчивое чувство ненависти к войне»; 3) солдаты из полков, пройдя период привыкания, уже демонстрировали низкий уровень побегов [Кутищев, 2018].

Анализируя все эти утверждения, можно заметить некоторые характерные черты в подходах и аргументации. В первую очередь, это иллюстративный подход, который позволяет авторам выстраивать требуемые нарративы. В донесениях Чарльза Витворта или письмах Б. П. Шереметева к Петру можно найти упоминания случаев, когда чуть ли не 30 % новобранцев разбежалось по пути следования [Шереметев, 1778, с. 16]. Но точно так же можно найти свидетельство того, что в условиях зимнего похода из целой армии в бега подалось только 40 чел. [Мышлаевский, 1896, с. 290]. Вторая черта такого избирательного подхода – это оставление вне фокуса внимания тех фактов, которые не укладываются в стройную и четкую картину. Подобными несоответствиями авторы просто пренебрегают.

Так, Л. Г. Бескровный вскользь признает, что в 1700–1703 гг. «из направленных в войска 20 814 человек бежало лишь 374», но не останавливается на этом факте, ибо он не укладывался в концепцию побегов как классового протеста народа против рекрутчины [Бескровный, 1958, с. 29]. А если следовать логике А. В. Кутищева, то непонятным остается, как при «общенародном чувстве ненависти к войне» вырастала армия, солдаты которой храбро и стойко воевали на протяжении всего XVIII в.

Думается, что отмеченный Л. Г. Бескровным низкий уровень побегов в 1700–1703 гг. вполне объясним, если мы обратимся к практике формирования армии в это время. Документы о наборе в армию в 1699–1703 гг., опубликованные А. А. Востоковым, рисуют нам интереснейшую картину. В эти годы количество «вольницы» (тех, кто добровольно поступал на службу) даже превышало количество даточных рекрутов (11 787 против 10 727 чел.). Фактически врата «вольницы» были открыты для всех желающих, кроме московских стрельцов (после стрелецкого бунта их считали неблагонадежными). Позиция колебалась лишь в отношении пашенных помещичьих крестьян; то их принимали, если они ушли от своих помещиков «ничего не покравши», то отказывались принимать без дозволения владельца. Впрочем, за этим видятся скорее соображения хозяйственно-экономического плана, а не соблюдения права собственности на крепостных, ибо дворовых как раз поощряли к поступлению в армию независимо от согласия их владельцев. Как бы то ни было, из документов Генерального двора мы видим, что в армию многие стремились: выдавали себя за монастырских крестьян, назывались другими именами, давали взятки подьячим и даже бунтовали, когда пашенных крестьян, записавшихся в солдаты, пытались вернуть помещикам [Востоков, 1888, с. 6–8, 15, 17, 27–29].

Получается, жалование, которое предлагалось солдатам в петровское время (11 руб. в год да хлебный провиант), было вполне привлекательным и обеспечивало приток «вольницы». Однако Россия, как и все европейские страны, сталкивалась с закономерностью: чем больше становилась численность регулярной армии, тем в большей степени государство вынуждено было прибегать к жесткому насилию при комплектовании армии. Зарубежные исследователи, которые рассматривают историю военного строительства в широком сравнительно-историческом контексте, давно заметили эту корреляцию. Фрэнк Таллет, например, утверждает, что комплектование за счет добровольцев в раннее Новое время могло успешно осуществляться, пока численность армии не превышала 1 % населения страны [Tallet, 2013, p. 145]. Армия Пруссии в период Семилетней войны составляла 5 % населения страны, а армия Франции в период войны за испанское наследство – около 2,5 % [Tallet, 2013, p. 146; Lynn, 1990, p. 7]. И обе страны были вынуждены прибегать к методам жесткой насильственной вербовки.

На наш взгляд, лучше понять социальные практики функционирования российской армии в обществе XVIII в. может помочь изучение не только причин и характера побегов из армии, но и рассмотрение такого феномена, как побеги в армию. Это явление вообще не рассматривалось в отечественной исторической науке. Чтобы увидеть социальный смысл этого явления нам нужно проанализировать то, что в XVIII в. называлось продажей рекрутов. Для современников этот феномен был вполне понятен. Яков Княжнин, например, в комедии «Хвастун» вкладывал в уста своего героя нехитрые признания:

Три тысячи скопил я дома лет в десяток,

Не хлебом, не скотом, не выводом теляток,

Но кстати в рекруты торгуючи людьми [Княжнин, 1961, с. 324].

Для нас смысл этого признания не совсем понятен. Любой крепостной мужик обладал стоимостью, на рынке его всегда можно было продать кому-то, а новый хозяин-помещик мог сдать купленного в рекруты. Но при чем тут выгода? Владелец получал деньги, но лишался собственности. Значительно выше рынка, даже в период рекрутского набора, вряд ли помещик мог продать своего крепостного. Кроме того, продажа из своего имения мужиков цветущего возраста неизбежно обернулась бы упадком и разорением крестьянских хозяйств, а значит, и убытками для самого помещика. Возможно, современники «считывали» истинный смысл пассажа Княжнина в словечке «кстати», в этом нам еще предстоит разобраться.

О «продаже рекрут» упоминали также Радищев, Пушкин, Карамзин: первый – в духе гневно-обличительном, второй и третий – со сдержанным пониманием и даже одобрением [Карамзин, 1991, с. 69–70; Пушкин, 1978, с. 203; Радищев, 1938, с. 362–371]. Что же это был за феномен – «продажа рекрут»? Он родился в ходе практической реализации рекрутской повинности, причудливо соединив в себе два принципа: право добровольно пойти в армию и право откупиться от армии деньгами.

Царь-преобразователь с его убеждением в приоритетной ценности военной службы, будь его воля, дал бы всякому право и возможность вступать в армию, однако социально-экономические реалии сдерживали его пыл. Именно поэтому доступ в вольницу был ограничен пашенным крепостным крестьянам (в глазах законодателя они были важны как производительные силы страны), а вот дворовые могли вступать в армию без согласия своего помещика (с государственной точки зрения они были «бесполезными») [ПСЗРИ-1, 1830, т. 6, № 3995, с. 671–672]. Владелец такого добровольца мог утешаться только тем, что крепостного зачтут в счет будущего рекрутского набора, а ему выдадут зачетную квитанцию. При этом владелец обязан был платить за такого добровольца подушный сбор до следующей ревизии.

Уже в 1726 г. сенатским указом прием в вольницу был запрещен. Объяснение было ясным: прием в армию добровольцев приводил, с одной стороны, к неустройству дворянства, а с другой – к неразберихе в рекрутских наборах. Сенат указывал: «Ежели у кого вдруг запишется человек пять или шесть, а крестьян за ним немного, то во многие годы зачетов не дождется» [Там же, т. 7, № 4845, с. 579]. Мелкопоместный дворянин вообще мог остаться без людей, хотя бы и перевыполнив план по рекрутскому набору на полвека вперед. При проведении же очередного рекрутского набора вдруг оказывалось, что вместо реальных живых новобранцев в рекрутское присутствие приплывают зачетные квитанции, составляя до пятой части требуемого комплекта. Позже запрет приема в армию вольницы неоднократно повторялся [ПСЗРИ-1, 1830, т. 7, № 5161, с. 862; т. 11, № 8577, с. 624–625].

Антиподами вольницы являлись те, кто поступал в армию не своей волей, они по традиции назывались даточными. Сам термин подразумевал, что обязательно должен был быть субъект, который «отдаст» человека в армию. Для крепостных это был помещик, среди государственных крестьян или городского населения – община или магистрат. После проведения подушной реформы потенциально даточными стали все, кто был записан в подушный оклад. Однако уже в петровское время в законодательстве появилась возможность откупаться от рекрутства, то ли напрямую внося в казну деньги, то ли нанимая за себя человека [Там же, т. 5, № 3135, с. 528; т. 6, № 3680, с. 265–266; т. 7, № 4550, с. 340–341]. Стоимость этого официального денежного эквивалента одного рекрута на протяжении столетия изменялась: 30 руб. (1711 г.) – 100 руб. (1724 г.) – 200 руб. (1737) – 360 руб. (1776 г.) – 500 руб. (1783 г.) – 2 000 руб. (1811 г.) [Там же, т. 4, № 2455, с. 763–764; т. 7, № 4550, с. 340–341; т. 10, № 7169, с. 41–42; т. 20, № 14509, с. 416; т. 21, № 15721, с. 906; т. 31, № 24853, с. 901–902].

Нужно отметить одно важное обстоятельство: этот денежный взнос за рекрута значительно превышал стоимость реального крепостного мужика, если, конечно, не принимать в расчет цены на искусных кондитеров или куаферов из числа крепостных где-нибудь в Петербурге. В середине XVIII в. крепостного можно было купить за 30–50 руб., а в конце столетия крепкий здоровый парень мог стоить 150–300 руб. [Яцевич, 1935, с. 54–56]. Даже купечеству было тяжело откупаться от службы по официальным денежным расценкам. В 1724 г., когда этот денежный эквивалент равнялся 100 руб., все российское купечество должно было поставить в ходе набора 677 рекрутов. Получается, в идеале, при поголовном откупе деньгами купцы должны были заплатить в казну 67 700 руб. Однако в казну поступило лишь 9 900 руб., т. е. деньгами купечество закрыло только 15 % рекрутов, остальных пришлось поставлять натурой [ПСЗРИ-1, 1830, т. 7, № 4845, с. 576–580].

В результате практического бытования рекрутчины в российском обществе сложилась причудливая социальная ситуация. С одной стороны, в обществе явно существовал некий пласт людей, которые были готовы вступить в военную службу добровольно. Однако всем, кто был включен в подушный оклад, это вступление в вольницу юридически было запрещено. С другой стороны, у тех, кто подлежал рекрутской повинности, существовал значительный спрос на то, чтобы избежать этой службы. Сделать это можно было за счет «покупки наемника»; главное, чтобы эта покупка обошлась дешевле официального денежного взноса. Однако взаимная тяга этих трендов явно требовала некой социальной шестеренки в виде «посредника» – того, кто мог хотя бы внешне юридически пристойно соединить первых со вторыми.

Правда, в XVIII в. были те, кто имел право вольно поступить в армию (малороссы, лиф-ляндцы, эстляндцы и финляндцы, а также иностранцы) [Столетие военного министерства, 1902, с. 112–113]. Явись такой лифляндец в военную канцелярию (речь, конечно, не идет об остзейских дворянах, ориентировавшихся на кадетские корпуса и офицерские чины), его, безусловно, взяли бы в армию, но взяли бы бесплатно. А вот свяжись он с заинтересованными людьми, то точно так же оказался бы на военной службе, но при этом еще и обзавелся бы кругленькой суммой. Именно поэтому у Радищева мы находим колоритное описание того, как русские крестьяне сдают в рекруты француза, который самоуверенно заявляет, что «воинскую жизнь он любит» и «продал себя крестьянам за 200 рублей» [Радищев, 1938, с. 370– 371]. Получается, свободный француз «продал» себя русским крепостным.

Практика найма за себя рекрута зачастую камуфлировалась как покупка человека, если он был крепостного состояния [ПСЗРИ-1, 1830, т. 9, № 6631, с. 412; № 6743, с. 527 – 528; т. 10, № 7169, с. 41–42; № 7466, с. 371; № 7973, с. 975–976]. Церковнослужители, купцы, оружей- ники, крестьяне ставили вместо себя купленного наемника. Практика эта была широко распространена. Указ 1738 г. как о совершенно привычном явлении говорит о покупке людей в рекруты купцами и крестьянами [ПСЗРИ-1, 1830, т. 10, № 7481, с. 385–386]. Внимание здесь акцентировалось на отличиях по сравнению с церковнослужителями, которые тоже поставляли вместо своих детей купленных рекрутов, но должны были при этом сдавать в казну 30 руб. на мундир, амуницию и провиант для такого новобранца [Там же, № 7169, с. 41–42]. Указано было с купцов и крестьян при поставке купленных ими рекрутов этих денег не требовать, ибо «с церковников деньги положены для того, что они никаких податей не платят, а купечество и крестьяне все положенные подати платят» [Там же, № 7481, с. 386].

Только в 1740 г. появился указ, который запрещал крестьянам – дворцовым и церковным – покупать людей для отдачи их в рекруты [Там же, т. 11, № 7997, с. 1]. Сословное законодательство, очевидно, испытывало некий когнитивный шок, наблюдая, как крестьяне покупают крепостных. Однако в скрытом виде эта практика продолжала существовать и оставалась широко распространенной, тот же Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» раскрывал один из способов совершения такой скрытой покупки [Радищев, 1938, с. 368].

Более того, законодатель тоже был осведомлен об этих схемах. Так, в 1770 г. в указе об очередном рекрутском наборе подчеркивалось: «Во время сего набора за дворцовых, государственных, экономических и за помещиковых людей и крестьян в рекруты вольных, какого б они звания ни были, отнюдь не принимать, дабы под видом приема таковых, не могла происходить в сие время запретительная людям продажа» [ПСЗРИ-1, 1830, т. 19, № 13483, с. 88]. Сенат явно понимал, что подобный алгоритм действий будет одним из путей обхода трехмесячного запрета на продажу / покупку крепостных.

Ярким свидетельством того, как сильно реалии и практики социальной жизни расходились с буквой закона, служит Генеральное учреждение о рекрутах. Первый вариант этого устава был принят в 1757 г. по инициативе Петра Ивановича Шувалова [Там же, т. 14, № 10786, с. 835–861]. Второй вариант Генерального учреждения о рекрутах, который продолжал и развивал правила 1757 г., был принят уже при Екатерине II в 1766 г. и действовал вплоть до начала XIX в. [Там же, т. 17, № 12748, с. 997–1015]

В разделе, где речь шла о штрафах и наказаниях за «всякие противные должности и присяге непорядки», сразу же говорилось о главном: отдатчики вместо своих крестьян и дворовых сдают в рекруты чужих людей, а некоторые – даже беглых солдат, матросов и рекрутов. Этих кандидатов для отдачи «многократно перепродавали из рук в руки, о чем из многих следствий и судов довольно видно есть» [Столетие военного министерства, 1902, с. 125]. Санкции для таких «маклеров» предусматривались жестокие: имеющих воинские и статские чины должно было писать в солдаты вечно, для не имеющих чинов предназначались плети, шпицрутены и ссылка в Нерчинские заводы. В некоторых случаях предусматривался кнут, рваные ноздри и каторга. Интересно, что наказание для тех, кто незаконно вступил в службу, было гораздо мягче, нежели для «маклеров»: солдат просто били плетьми и оставляли в армии. Первые 12 пунктов раздела о штрафах и наказаниях целиком посвящены различным казусам такого подложного вступления в армию, и многообразие этих казусов столь глубоко и детально прописано, что свидетельствует только об одном – широком распространении этой противозаконной схемы [Там же, с. 125–127].

В Учреждении о рекрутах 1766 г. помимо наказаний были добавлены и предупредительные меры: со дня объявления очередного рекрутского набора в течение трех месяцев было запрещено совершать куплю-продажу мужчин и регистрировать такие сделки, а также предписывалось поставлять рекрутов только в той губернии, где они были записаны в подушный оклад [ПСЗРИ-1, 1830, т. 17, № 12748, с. 997–1015]. Делалось это, конечно, с целью ограничить серый рынок торговли рекрутами.

До сих пор мы вели речь о букве закона. Однако жизнь была гораздо более пестрой и гибкой, нежели инструкции и указы. Нормативные акты сплошь и рядом «проговариваются», приоткрывая нам реалии социальной жизни, которые сильно отличались от идеальной нор- мативно-правовой картинки. Однако чтобы понять внутренние механизмы этой социальной практики и попытаться оценить масштабы самого явления, лучше обратиться к архивным документам. В фондах Российского государственного военно-исторического архива нам удалось обнаружить несколько десятков дел, в которых речь идет о подложной продаже в рекруты или подложном вступлении в службу. Самое раннее из этих дел относится к 1736 г., самое позднее – к 1809 г. 1

В первую очередь следует отметить, что все благие пожелания законодателя о действии строгих правил в сфере приема рекрутов нивелировались уступками самого же законодателя. Жизнь требовала вносить коррективы, и вот уже жителям Санкт-Петербурга разрешено поставлять рекрутов, приписанных к любой губернии [Там же, т. 10, № 7394, с. 311–312; № 7435, с. 348; № 7936, с. 935–936]. А потом уже и по всей стране разрешено принимать рекрутов в любое время и в любом месте – в Москве, Петербурге или в губернских городах – в зачет будущего набора и с получением рекрутских квитанций [Там же, т. 14, № 10736, с. 774–775; т. 18, № 13132, с. 687–688; т. 20, № 14852, с. 805]. В итоге предусмотрительные и расторопные люди на практике могли легко обходить трехмесячный запрет на регистрацию купчих крепостей, оформляя эти документы заранее и сдавая подложного рекрута вне времени набора.

Архивные дела РГВИА в большинстве своем отражают ситуацию в столице, ибо в фонде Генерал-аудиторской экспедиции оседали в первую очередь военно-судебные дела, связанные с Петербургом и Военной коллегией. Однако это не означает, что ситуация с продажей в рекруты коренным образом отличалась где-нибудь в глухой провинции. Так, в исследовании повседневной жизни г. Бежецка, основанном на архивных источниках XVIII в., А. Б. Каменский приходит к выводу, что покупка рекрутов была поставлена горожанами практически на поток [Каменский, 2006, с. 86–90].

Рассмотрим сначала социальную фигуру кандидата в рекруты, именно того, кто подставлял себя в качестве объекта «подложной продажи». Беглые крестьяне и дворовые, конечно, преобладали среди подложных рекрутов, но они были далеко не единственными. Встречались среди них также купцы и мещане 2. Так, мензелинский купец Иван Люшин в 1791 г. был привлечен к суду за скупку краденого, бежал из города, был пойман возле Петербурга и назвался беглым рекрутом Иваном Поляковым (он знал, что такой рекрут был реально взят на службу в Мензелинске). После этого новоиспеченный солдат безупречно служил не где-нибудь, а в столице, в Лейб-гвардии гренадерском полку. Погубила его семейная привязанность: спустя четыре года Люшин отписал с оказией письмо матери и жене, те не смогли удержать язык за зубами, а в результате Мензелинская городская управа вытребовала его к себе на расправу 3.

Очень часто среди тех, кто допускал себя к продаже, встречались беглые солдаты и рекруты, драгуны и кирасиры, матросы и денщики 4. Этим было гораздо легче, жизнь армии они знали изнутри, она их не пугала. Примечательно, что беглые солдаты предпочитали продаваться в рекруты мещанам или купцам. В архивных делах мы встречаем в этой связи упоминание Вольска, Саратова, Рыбинска, Ярославля, ну и, конечно, Москвы и Петербурга. Очевидно, с расторопных жителей экономически развитых городов можно было получить больше денег, к тому же они умели искусно «приписать» кандидата в рекруты к городской общине.

Случались и курьезы. В 1761 г., например, при рекрутском приеме в Соли Галичской сцепились два местных купца с крестьянином Константиновым из вотчины архиепископа Новгородского. Купцы сдавали в рекруты человека под именем купца Степана Касатова, а Константинов признал в нем малороссийского мещанина Григория Стелехова, которого он за год до событий нанял в Риге для сдачи в рекруты за своего племянника. Сторговались они за 70 руб., и крестьянин помог выправить малороссу паспорт. В Соли Галичской же Стелехов переметнулся к купцам, которые явно предложили ему больше и приписали к купеческому обществу. На допросе он с достоинством заявил, что так как оговоренные 70 руб. он от крестьянина еще не взял, то считал себя абсолютно вправе пойти в армию от купцов. Счастье отдатчиков, что рекрут не был беглым и был малороссом, которого можно было нанимать для поставки в армию. Инцидент для них обернулся просто проявлением конкурентной борьбы на рынке найма рекрутов. Самого же Стелехова за «подложное рекрутство и перемену имени» выпороли плетьми и благополучно отправили в полк служить 5.

Из всех изученных нами дел только в одном случае армия вернула беглого, подложно вступившего в службу, но это произошло исключительно благодаря редкому упорству владелицы 6. В 1793 г. вдова поручица Черноусова случайно встретила в Оренбурге своего бывшего крепостного Александра Борисова. Борисов был «калмыцкой нации», служил солдатом в Оренбургском батальоне беспорочно уже более 10 лет, без штрафов и нареканий.

В 1781 г., 20 лет от роду, он вместе с женой бежал от хозяев. Сказавшись солдатским сыном, он без проблем вступил в армию. Поручица представила следствию документы (купчую крепость и завещание), которые подтверждали ее права на солдата. Впрочем, и после этого военный суд склонялся к тому, чтобы мягко наказать Борисова (прогнать шпицрутенами через 500 чел. шесть раз), оставить его на службе, а хозяйку удовольствовать зачетной квитанцией. Однако вдова с завидным упорством апеллировала к указу от 13 мая 1754 г., который звучал грозно и однозначно: «О возвращении беглых их владельцам и об ответственности держателей, приемщиков и укрывателей оных» [ПСЗРИ-1, 1830, т. 14, № 10233, с. 75–85]. Понятно, что открыто занимать позицию «укрывательницы беглых» армии было не с руки. Чтобы не связываться со скандальной вдовой, генерал-майор фон Трейблут решил вернуть Борисова хозяйке, но зато отменил ему наказание шпицрутенами. Логика генерала была прозрачной: ежели армия возвращает солдата в крепостное состояние, то наказывать его военные уже не должны 7. Вообще этот прием – назваться солдатским сыном – был легким и удобным способом оказаться в армии 8. Однако у него было два минуса: во-первых, в случае возникновения сомнений и розыска правда легко могла обнаружиться; а во-вторых, такой вариант не предполагал получения подъемных от «покупателя».

Наиболее распространенным был именно коммерческий вариант. Рассмотрим в обобщенном виде эту схему на примере нескольких дел: комиссара Хрущова (1769 г.), подпоручика Веселаго (1775 г.), солдата Ингерманладского полка Чернышева (1747 г.) и капралов Измайловского полка (1770 г.) 9. Алексей Николаевич Хрущов, 36 лет от роду, из дворян Серпуховского уезда, служил в Адмиралтейской коллегии, в службе состоял с 1748 г. и числилось за ним 58 душ мужского пола. Скандал разразился в сентябре, когда майор фон Розен, руководивший рекрутским приемом в Военной коллегии, сообщил, что Афанасий Петров, поставленный в счет будущего набора от сенатора и гофмаршала князя Николая Михайловича Голицына (купленный князем у Хрущова), вдруг заявил на допросе, что в службу он вступил подложно и с переменным именем.

Выяснилось, что только за восемь месяцев текущего года Хрущовым были проданы и сразу же отданы в рекруты 8 человек. Помимо Голицына в покупателях числились все люди достойные и богатые: генерал-аншеф Петр Иванович Стрешнев, княгиня Екатерина Алексеевна Голицына, вице-канцлер князь Александр Михайлович Голицын, отставной майор Федор Еропкин. Понятное дело, что покупкой крестьян у Хрущова занимались не сами сиятельные аристократы, а их управляющие или крестьяне по доверенности от помещика.

Центром рекрутской биржи в Петербурге являлась военная канцелярия, которая ведала приемом рекрутов. Там во дворе и на галерее каждый день толпились люди, проворачивавшие щекотливые сделки: поставщики, которые приводили рекрутов, и отдатчики, которые после покупки рекрута, уже официально сдавали его от своей вотчины, от своего городского общества или крестьянской волости, получая зачетную рекрутскую квитанцию.

Эмиссары поставщиков крутились на рынках, в трактирах и кабаках, опытным глазом отыскивая тех, кому армейская служба могла показаться привлекательной. Многие беглые или беспаспортные специально направлялись в Петербург, чтобы встретиться с этими агентами. Да и потенциальные отдатчики тоже знали, кто и почему толпится на галерее военной канцелярии. Вот как, согласно протоколам допроса, вели речь такие маклеры: «Что де ты бегаешь? Ежели тебе в полку явиться, то прогонят шпицрутены. Наймись де в солдаты, я де тебе сыщу место, кто тебя наймет. Сейчас вот олончане приехали в Петербург, много спрашивают наемников в рекруты» 10. Организация серого рынка рекрутов была многофункциональной, в протоколах, например, упоминается некий безымянный человек, живший на дворе у графа Головкина, который по желанию клиента мог «подправить» прическу так, чтобы не было видно бритого лба, но мог и сделать имитацию «отросшего лба», как будто после приема в рекруты прошло несколько месяцев.

Сумма, которую получал человек, согласившийся продать себя в рекруты, колебалась на протяжении времени: в 1748 г., например, беглый лакей поступил в гранодеры Ингерманландского полка за 30 руб. 11, а в 1793 г. беглые солдаты в Москве пошли в рекруты за 100 руб. 12 В среднем Хрущов, например, платил своим протеже от 40 до 70 руб., а покупателям продавал этих кандидатов по 150–230 руб. В 1793 г. еще более выгодной оказалась сделка у поручика Василия Нелидова: пятерым беглым солдатам он заплатил по 100 руб., а продал их под видом своих крепостных по 500 руб. за человека 13. В свете этих цифр по-другому выглядят слова из комедии Княжнина о выгодах торговли рекрутами.

Деньги были соблазнительные, а главное – легкие. Но они были и рискованные. Главное, что должен был сделать поставщик – продать потенциального рекрута отдатчику, продать официально, с регистрацией купчей крепости. В деле подпоручика Веселаго сохранился экземпляр такой купчей 14. В документе указывалось, кто продает – «морского флота отставной подпоручик Аггей Тимофеев сын Веселаго, в роде своем не последний», кому продает, кого продает и обязательно основания собственности. В данном случае – «доставшегося мне после покойного родителя моего лейб-гвардии конного полку капрала Тимофея Мироновича Веселаго по наследству дворового человека Николая Иванова, который по третьей ревизии в сказках показан и в подушный оклад положен в…», далее указывались губерния, уезд, волость и деревня.

Веселаго и его контрагент явно жульничали: цена продажи была указана всего 45 руб. Ну не мог здоровый парень 23 лет в 1775 г. стоить так дешево, к тому же Веселаго только самому рекруту обещал заплатить 65 руб. Такое занижение цены в документе практиковалось для снижения пошлины, Веселаго заплатил лишь 4 руб. 50 коп. Да и гербовую бумагу для купчей крепости можно было использовать более дешевую, в данном случае в правом верхнем углу листа было указано: «писать крепости до 50 рублев». В конце документа приводилась стандартная фраза: «А о написании всей договорной цены без утайки 752 году указ при сем объявлен». Имелось в виду, что участникам сделки прочли указ от 29 июля 1752 г., запрещавший в купчих занижать цену [ПСЗРИ-1, 1830, т. 13, № 10015, с. 690]. Как видим, указ этот привычно и легко обходился.

В делах такого рода, где нужно было легализовать рекрута через продажу, обязательно появлялся дворянин, который продавал его «от себя». Как правило, дворянин этот был мелкопоместным и военным (в отставке или на службе). Кандидаты в рекруты, которых он поставлял на эту серую биржу, должны были вызубрить легенду о своем имени, местожительстве и принадлежности «хозяину» назубок, чтобы все это отбарабанить в канцелярии при приемке.

И только при чрезвычайных обстоятельствах, если вскрывался факт «подложного рекрутства», начинался розыск. Нетрудно заметить, что вестись он мог по двум направлениям: допросы самих новобранцев и проверка законности их принадлежности псевдохозяину. На допросах кто-то терялся, но многие твердили выученную легенду до последнего. В кейсе комиссара Хрущова стали проверять всех, кого он успел сдать за год, а эти рекруты уже разлетелись по разным полкам. Из восьми человек пятеро держались твердо, но и они после допроса с пристрастием (т. е. под батогами) дали признательные показания. Параллельно отправлялись запросы в те деревни и волости, где числились проданные рекруты. Вот тут-то и крылась главная уязвимость для продавца: у этих мелкопоместных офицеров либо не было вообще крестьян, либо, при совпадении имени, оказывалось, что таковой крестьянин уже давно в бегах или в могиле.

Надо думать, что те, кто поставил продажу рекрутов на широкую ногу, обзаводились и связями в рекрутском присутствии. Во всяком случае беглый солдат возрастом 45 лет в деле Хрущова показывал, что усомнился в возможностях барина сдать его в армию: «За старостью меня не примут». На что Хрущов уверенно ему заявил: «У меня де примут» 15.

Нужно учитывать, что сам факт подложной продажи в рекруты мог вскрыться только в силу чрезвычайных обстоятельств. Новобранец мог случайно встретиться с кем-то из прошлой жизни. Так, например, произошло в 1748 г. в Туле, где драгун Луцкого полку на улице столкнулся со своим помещиком Петром Стечкиным, от которого он сбежал в 1736 г. С командой своего полка драгун, который в службе находился уже 12 лет, явился в Тулу для получения оружия. Помещик даже не пытался требовать восстановления своих владельческих прав, он вполне удовольствовался получением зачетной рекрутской квитанции 16.

Подложный рекрут мог выдать себя сам в какой-то экстремальной или эмоциональной ситуации. Такое, например, совершил в 1747 г. беглый солдат Иван Чернышев, который повторно вступил в армию через подложную продажу с переменой имени, а полученные 70 руб. отдал на сохранение своему земляку, лавочнику с Морского рынка. Когда он явился за деньгами, земляк сделал удивленные глаза и заявил, что «тех денег не бирывал». Чернышев велел караульному солдату арестовать лавочника и свести для разбирательства в коллегию. Получается, от наглости обманщика он впал в такой гнев, что легко готов был признаться в своем преступлении, только бы наказать обманщика и вернуть деньги.

Да по большому счету ему и нечего было бояться. Почти во всех случаях дело для таких подложных рекрутов заканчивалось легко; их наказывали плетьми или шпицрутенами и оставляли в полку. Мало что грозило и тем, кто покупал подложных рекрутов, максимумом наказания для них становилось требование поставить нового рекрута, взамен подложного. Такое легкое наказание было обусловлено невозможностью доказать умысел с их стороны. Конечно, все эти крестьяне, мещане, купцы или управляющие осознавали, что незаконно покупают беглых, но они никогда бы не дали таких показаний против себя.

А вот судьба маклеров вроде Хрущова или Веселаго было тяжела. Самое легкое наказание было лишение чинов и ссылка на поселение в Сибирь, однако для военных применялось и разжалование в солдаты навечно. Военная коллегия сознательно стремилась запугать таких коммерсантов, но получалось это не слишком успешно. Так, в 1761 г. по делу отставного капитана Якова Горшкова демонстративно был отпечатан сенатский указ тиражом 200 экз., который приказано было разослать всем генерал-губернаторам и главам ведомств 17. В указе говорилось, что, несмотря на тяжкие наказания, установленные за подложную продажу рекрутов, «многие таковые преступления чинить дерзают». Сообщался приговор Горшкова за эту вину – «лиша всех чинов, отобрав патенты, писать в солдаты вечно и отослать в Сибирский гарнизон» [ПСЗРИ-1, 1830, т. 15, № 11359, с. 826–827].

Оценить масштабы такого явления очень трудно, мы не можем достоверно сказать, какую долю в армии составляли подложные рекруты. Однако, на наш взгляд, вполне можно предположить, что доля таких солдат была значительна. Прежде всего эта практика отвечала интересам трех социальных групп: потенциальных добровольцев маргинально-авантюрного склада, которые готовы были идти в армию при солидных подъемных; прагматичных отдатчиков от аристократов до крестьян, которые желали бы решить проблему рекрутчины подешевле и без ослабления собственного хозяйства; и, наконец, пронырливых и рисковых мелкопоместных дворян (сержанты, капралы, поручики, капитаны), хорошо знавших армейские порядки.

Архивные дела свидетельствуют, что способы и приемы «продажи подложных рекрут» не представляли собой чего-то тайного и сокровенного. В фокус же внимания следствия и суда они попадали только тогда, когда в дело вмешивалось несчастливое стечение обстоятельств. В XVIII в. инструменты идентификации человека были еще слишком слабы и неразвиты, и если подложный рекрут держал язык за зубами, то шансы выявить его были очень невелики. Да и сама армия отнюдь не стремилась избавиться от таких солдат. Более того, в Генеральном учреждении о рекрутах 1766 г. мы находим косвенное признание возможностей армейского социального лифта для такого незаконного добровольца. Там содержалось описание, что следует делать Военной коллегии в случае открытия подложного и обманного вступления в воинскую службу. Однако вместе с тем подчеркивалось, что «если из таковых уже обер-офицерского чина и выше дослужатся, то тех без особливого доклада» императрице не трогать и никому не отдавать [Там же, т. 17, № 12748, с. 1003].

Если приложить идею об однопроцентном потенциале добровольцев в обществах раннего Нового времени к России, то мы можем предположить, что такой потенциал вольницы в XVIII в. мог составлять 150–200 тыс. человек. Российская армия при Екатерине II насчитывала 400 тыс. человек. Отсюда не следует, конечно, что подложные рекруты составляли половину армии. Ведь из этого же пула активных, рисковых и решительных людей происходили и те, кто попадал на каторгу, отправлялся на промыслы или в бурлаки, шатался по дорогам или промышлял грабежами. Тем не менее мы вполне можем допустить, что в российской армии подложные рекруты, т. е. замаскированные добровольцы, фактически вступавшие в армию по найму, могли исчисляться тысячами. А возвращаясь к вопросу об уровне дезертирства, следует признать, что некоторые солдаты вполне могли рассматривать побег из армии как часть коммерческого предприятия. Они, по сути, бежали из армии в армию, по пути успевая получить солидный профит.